BLADE

                                   VINCENT

Я смотрел на Афину и не понимал, как она могла перескочить ту границу гнева, которую я до этого никогда у неё не видел. Всё выглядело так, будто меня внезапно вывели из привычной схемы — не потому, что она стала громче или быстрее, а потому, что в её глазах возникло нечто, что сломало мою систему предсказаний. Я привык вычислять: мимика, дыхание, тон голоса — и на основе этого строится следующий ход. Сейчас же я смотрел в её зрачки и видел там не рассчёт, не суету — видел ошеломляющую, холодную решимость, которая пришла из глубины, как из источника, а не как наплыв эмоции. Это нарушало алгоритм. Это было неприятнее, чем удар или укус, потому что алгоритмы можно поправить, а такое — нельзя.

Моя губа была разорвана, и по ней текла кровь. Металлический вкус разливался во рту, но это было мелкое неудобство по сравнению с тем, что у меня внутри что‑то сдвинулось. Злость переполняла меня. Но в тот момент я понял, что контроль где‑то ускользнул. Когда я взглянул на Афину добровольно, без маски, без отчетливой дистанции, я ощутил, что система нарушена настолько, что не знал, как это исправить. Расчеты перестали сходиться, и я не видел вариантов. Это ощущение было новым и неприятным.

Я хотел ринуться к Афине, не из сострадания, не потому что сердце звало, а просто из чистого, профессионального интереса: измерить пульс, проверить дыхание, зафиксировать состояние. Моя рука уже двигалась так, как всегда — к запястью, к ключице, к месту, где биение легко ощутить. Я мог предвидеть реакцию, взгляд короткий, сопротивление, возможно попытка укусить или ударить, но это были все точные данные, которые я мог внести в модель. Но не успел я сделать и шага, как в дом влетел Флавио.

Он обвел взглядом гостиную, как человек, который мгновенно считывает сцену преступления: разбитая кружка, осколки на полу, полосы крови на моей губе, Афина на диване. Его движения были быстрыми, эффективными.

—Что случилось? — спросил он коротко.

Он первым подошёл ко мне, его ладони действовали автоматически — сначала осмотрел мою губу, пальцы нащупали край раны. Я видел его лицо, удивление, немного тревоги, но всё ещё управляемое. Его взгляд уже растерзал комнату в поисках ответов. Когда его глаза нашли Афину, он тяжело выдохнул.

Он подошёл к ней, её положение на диване выглядело так, будто она всё ещё ждала следующего движения. Флавио наклонился, чтобы узнать, в порядке ли она, попытался прикоснуться к её запястью. В этот момент во мне сработал инстинкт. Я оттолкнул его.

—Не подходи, — сказал я ровно, делая голос предельно сухим, чтобы не давать повода для лишних эмоций.

Это было не потому, что я боялся за её здоровье, я не боялся крови или боли. Прикосновение другого означало бы нарушение тенора ситуации. Флавио на мгновение застыл, потом отступил полшага и посмотрел на меня напрямую.

—Ты что, серьезно? — сказал он, но не нарушил дистанцию. —Дай я проверю ее состояние.

Я сжал челюсти, и все же позволил брату коснуться Афины. Во мне был хаос, хотя ранее я знал каждый импульс своего организма заранее. Флавио помог Афине привстать, стал что-то спрашивать шепотом, а я лишь ощущал покалывание в районе подбородка от разорванной плоти губы. Афина испытала сильный стресс, когда узнала о моей причастности к смерти ее семьи, и я уверен, Флавио был тем, кто раскрыл эту информацию ей неправильно. Больше никто бы не рискнул снова поднять эту тему.

—И ты все ещё молчишь, — прохрипела Афина, находясь рядом с Флавио, но смотрела в мою сторону.

Диссонанс из-за того, что теперь я смотрел в ее глаза точно также, как и в глаза брата всю свою жизнь, не отпускал меня. Я свел руки за спиной прежде, чем Афина оттолкнула от себя Флавио, и оказалась напротив меня. Я, изучая ее внешние данные, подумал, что она сейчас не в силах продолжать скандал, но, по видимому, за долгое время я впервые ошибся.

—Скажи что-нибудь! — прошептала она, с чем-то для меня неизвестным в глазах. —Почему ты не оправдываешься? Почему ты не споришь со мной? Почему ты убиваешь меня? Почему ты позволил мне полюбить тебя, но не любишь в ответ? Почему ты издеваешься надо мной? За что?

Слеза скатилась по ее покрасневшей щеке. Это было от моего удара, который был не запланирован. Я не ожидал, что смогу ударить ее с такой силой, но хаос в моей голове был не подвластен контролю.

Я ничего не ответил. Флавио встал позади Афины, готовый в ту же секунду разнять нас, если начнется драка. Я не собирался бороться с ней, но не гнев стал чем-то большим, чем-то, что я уже не понимал.

—Ответь! — она ударила кулаком по моей груди.

Флавио напрягся, а я снова взглянул в ее глаза. В эту секунду мне показалось, что в груди что-то задрожало. Ранее я не испытывал этого.

—Ты не был сталкером, который одержим мной. Ты был одержим идеей следить за той, в чью жизнь ты вмешался. На моем месте могла бы быть любая, но оказалась я, — Афина всхлипнула, и сделала шаг назад.

Ее слова были правдой, я нахмурился, стараясь восстановить алгоритмы в голове, но сейчас был бессилен.

—Афина, давай я отвезу тебя в больницу, твоя рука кровит, — вмешался Флавио, и мои глаза скользнули к ее ладони.

Осколок фарфоровой кружки, которой она огрела меня по голове, разрезал ее ладонь. Я не чувствовал особой боли от этого удара, но снова это покалывание в груди. Ничего не понимаю.

—А ты думал, что я увижу в тебе союзника или защитника? — она резко развернулась и посмотрела прямо на Флавио.

Я видел, как её глаза переключились. Она говорила громко, вырывая слова, каждая фразировка била точечно, как инструмент.

—Ты виноват в этом не меньше, чем он, — она говорила про Флавио. — Ты поддерживал его. Ты помогал ему. Ты не остановил раньше!

Флавио сделал шаг назад, лицо его побледнело, в его глазах мелькнуло что‑то похожее на вину, но он сразу попытался выстроить защиту. Он всегда умел говорить так, чтобы смягчать, чтобы выровнять тон. Теперь голос у него дрожал.

—Афина... послушай, всё не так просто, — начал он, руки вручал, как будто разжать кулаки мог бы нейтрализовать её гнев. — Я... я не знал деталей. Я не мог...

Я слышал его слова, понимание приходило, но не резонировало. В голове была каша, не от страха, не от боли, а от того, что базовая модель реальности, ту систему, по которой я решал, сломалась. Я обычно считывал аргументы, предугадывал оправдания, давал ответ. Теперь все шаблоны смещались.

Афина с каждым словом становилась злее, хотя по щекам текли слёзы. Это было странное сочетание — слёзы и ярость, как будто наружный поток эмоций шёл через внутреннюю машину гнева.

—Пока Беатрис пыталась спасти меня, помогая мне на льду после смерти родителей, вы разрушали моё будущее, — голос её рвался, неровный, но отточенный. — Какие же вы ублюдки.

Слова сыпались быстро. Они не требовали ответа, они требовали признания, и каждый факт отдавался эхом в моей голове. Я пытался выяснить почему именно теперь, почему такое давление, почему в её голосе не было привычной театральности, а была острая простота обвинения. Это не было ревностью, не была мстительностью ради шоу. Это была конечная точка вытянутой цепочки.

Флавио шагнул вперёд, пытаясь схватить её за плечи, чтобы успокоить, чтобы отвлечь.

—Афина, успокойся, — говорил он мягко, но в голосе слышалось, что он больше хотел успокоить себя, чем ее. — Мы могли бы всё объяснить. Мы могли бы помочь тебе понять.

Она размахивала руками, хваталась за волосы, причитала, каждая её попытка остановиться превращалась в ещё более буйный порыв. И в тот самый момент, когда Флавио приблизился, её рука рванулась к его поясу, к его кобуре. Это произошло так быстро, что все мои вычисления опоздали на шаг.

—Нет, — прозвучал выдох у меня внутри, до того, как я собрался что‑то предпринять.

Она вырвала пистолет из кобуры на его ремне и чуть не бездумно направила ствол на Флавио. Я видел её пальцы — белые, напряженные. Она кричала, и её голос ломал пространство.

—Вы свели меня с ума! — прокричала она, глаза её были полны не просто гнева, а какой‑то окончательной потери контакта с прежней реальностью. — Вы сделали из меня труп, который всё ещё дышит!

В тот момент я не пытался её останавливать словами, потому что слова уже не работали. Я пытался понять алгоритм этого нового состояния: что движет её поступками, какие входные данные заставили её схватиться за ствол? Моя рациональность искала опору даже в хаосе. Я видел, что в её руках был оружие, и знаю, что удержание огнестрела — это серьёзный фактор. Но я не мог найти алгоритм, который бы стабилизировал её.

—Ты думаешь, что можешь так просто... — пробормотал я, но фраза застряла в горле.

Я пытался придумать что‑то, что могло бы ее успокоить, проинтерпретировать ее обвинения, показать ей ошибку в суждениях, переключить внимание. Но ничего не получалось. Все мои ходы казались неуместными, как диагноз, поставленный в разгар приступа.

Она смотрела на нас обоих. На меня — как на того, кто лгал, и на Флавио — как на того, кто поддерживал ложь молчанием. Каждый взгляд рвал створки моей уверенности в себе. Мне показалось, что я теряю контроль.

—Я не могу больше жить с мыслью, что все мои беды из‑за Крионе, — она прошипела, будто сама себе вынуждена признаться. — Как вы вообще живете с этим осознанием?

Я понял, что должен защитить брата. Это было не героическое порывание, не моральная обязанность. Это холодный расчёт: если Флавио падёт — сцена изменится так, что мы оба окажемся в проигрышной позиции. Действовать нужно было быстро, выверенно. Я сделал шаг вперёд, чтобы закрыть путь между ней и братом, и одновременно, чтобы попытаться отобрать у неё оружие.

Она заметила движение и, в секунду, сработала быстро. Сначала завела курок, а затем нажала на спусковой крючок. Я не успел среагировать так, как хотелось бы, всё движение оказалось короче, чем модель реагирования. Выстрел прорвал комнату.

Вначале я почувствовал не звук, а взрыв в теле, как будто кто‑то вбил мне в живот раскалённый предмет. Воздух резко вышел из меня, дыхание оборвалось. Была сумасшедшая, тупая, охватывающая боль — не острая, которая режет, а въедливая, расширяющаяся по всему животу, как мгновенно налившийся стальной мешок. Я понял, что попал в центр поражения, ноги подкашивались, мир стал заливаться красноватым пятном по краям.

—Пуля экспансивная! — Флавио закричал.

Это сработало как будто напоминание в моей системе: экспансивная — значит расширяется при ударе, наносит больше разрушений. В моём теле взорвалась паника — не моя паника, а логическая реакция. Угрозы для органов, неконтролируемая кровопотеря. Но прежде чем паника успела отнять у меня рассудок полностью, Флавио подбежал и прижал ладонь к ране. Его пальцы были мокрыми, и он давил так, будто хотел остановить не только кровь, но и ту ошибку, что случилась между нами.

—Держись, Винсент! — кричал он, голос ломался. — Держись, я... я остановлю кровотечение.

Я ощущал его руки, тёплые и упорные, и в этот момент физическая боль разбилась о суровую точность действия: сжатие раны, давление на сосуды, попытка сдержать. Это было как научный эксперимент, и в нём мне пришлось стать одновременно подопытным и объектом наблюдения.

Афина закричала во весь голос, как будто впервые осознав масштабы случившегося.

—Что я наделала?! — её руки дрожали, она сжала пистолет, но теперь уже не нацелено. — Я не хотела... я не хотела.

Система в моей голове отказывалась верить, что она могла действительно сделать такой выбор. Я анализировал скорость реакции, угол выстрела, дистанция, пуля, экспансивность — механика. Но под маской расчёта прорывалась человеческая часть, та, что раньше ни разу не появлялась. Я учился чувствовать. В груди загудело, дыхание становилось тяжёлым, и каждый вдох давался через боль.

—Флавио, держи сильнее, — сказал я ровно. — Давление. Держи выше.

Он поджал губы, и его лицо из плетения сомнений сложилось в решимость. Он сжал ещё сильнее, в ладони запеклась тёплая липкая масса, но он не отдернул руку. Его взгляд на мне был полон не только страха, но и чего‑то ещё: братской любви, раздражения, того, что я не ожидал увидеть напрямую. Это давало малый простор рациональности: кровопотеря можно было смягчить, жизнь можно было сохранить, если действовать быстро.

Афина стояла, сжимая в руках оружие, и плакала как ребёнок. Её слёзы были такими же горячими, как и до этого, но теперь в них смешалась отчаяние.

Никакая логика не выручала меня от ощущения, что мир накрылся трещинами. Это было не физическое поражение, это было падение моей уверенности в том, что могу предсказать и подчинить любую ситуацию.

—Отойди, — сказал я тихо Афине, но это было не приказ, это был просьба, за которой стояла необходимость. — Опусти оружие. Не подходи.

Её руки дрожали, а в голосе была растерянность, смешанная с остаточным гневом. Она не могла сразу слушать. Флавио стоял на коленях рядом со мной, его дыхание пело в ритме сжатия раны, его лицо было в крови.

Я проделал вычисления на лету: время до шока, объём кровопотери, что нужно для эвакуации. Мне пришли инструкции: зажим, давление, перевязка — всё механически, в виде шагов. Я больше не был тот, кто мог полностью подавлять эмоции: они где‑то поднимались, но я использовал их как материал. Я приказал фразой — тихо и ровно, — чтобы избежать паники:

—Флавио, дыши медленнее. Поддерживай давление. Афина, отдай оружие.

Она стояла, и из её глаз текли слёзы, но руки её оставались крепкими, у неё держался контроль над стволом. Я видел, как её тело дрожит под сумасшествием и страданием. Система моего мышления требовала прижать её к земле, обездвижить, отнять оружие. Но теперь любое моё движение — очередная держава контроля, и я знал, что если применю силу, мы опустимся ниже, в такую зону, откуда уже не возвращаются.

—Просто отпусти, — повторил я. — И тогда всё может закончиться.

Её губы дрожали, но в глазах читалась нестерпимая тяжесть, она понимала, что сделала, и понимание это было ужасным приговором. Флавио вжимал ладонь в мою плоть, и боль пульсировала, отдавала волнами. Я боролся не только за жизнь, но и за рациональность пространства, за порядок.

И в эти минуты, между криком и дыханием, я ощутил, что моя система не просто сломалась — она стала новой, не поддающейся прежним картам. Что я сам оказался в положении, где нельзя просто проанализировать и решить. Меня сломали не только её выстрелом, но и правдой, разлитой по комнате, и взглядом Афины, который не поддавался алгоритмам. Я лежал на полу, сжимая живот, слышал удары сердца Флавио и её хрипы, и понимал, что отныне всё будет иначе.

                                 ATHENA

Пистолет, казалось, был припаян к моей руке. Я дрожала, стоя неподалеку от Винсента, и слезы градом стекали по моим щекам. Я нажала. Я сделала это так, как видела в фильмах. Я нажала на курок. Я выстрелила в человека. Выстрелила в Винсента. Это было страшно. Это было так страшно.

—Я не хотела, — промелькнуло сквозь зубы, и голос мой треснул, как тонкое стекло.

В комнате всё замедлилось. Капли крови падали с его губ будто в замедленной съёмке, слишком медленно, чтобы было настоящим, и одновременно слишком быстро, чтобы можно было что‑то изменить. Я видела прокусанную губу, видела красный цвет на его кофте у живота, видела, как по полу разбегаются маленькие алые следы, и каждое из этих зрелищ втыкалось мне в мозг иглами. Но сильнее всего бил по мне его взгляд. Он не был постановочным — он был живым и растерянным, и в нём была простая, детская просьба о том, чего я не могла дать.

—Афина, — прошептал он, и голос его был чужим, и в то же время — самым настоящим. — Я не могу воспроизвести алгоритм. Я не знаю, что происходит вокруг. Впервые в жизни мне страшно.

Эти слова ударили меня сильнее, чем я могла бы подумать. Его мир — это были законы и формулы, где всё поддавалось контролю. И вот... страх. Открытая, голая человеческая слабость. Он признался в страхе. Я слышала это признание, и в нём было столько боли, что моя голова, казалось, вот‑вот разорвется. Флавио кричал в телефон, его голос рвался и мешался с шумом в моей голове. Я слышала отрывки, фразы, которые не доходили до разума, как будто они были отправлены в пустоту.

—Хирурга в наш дом, срочно! Разбейтесь, но привезите мне врача! Огнестрельное ранение в живот. Пуля экспансивная, все разорвано нахуй.

Он срывал с себя вещи, прижимал их к ране, и мне казалось, что он делает это не столько для спасения, сколько в попытке вернуть порядок в мир, который внезапно стал бессознательным. Я видела, как его лицо искажалось не только страхом, но и тем самым упреком, который всегда лежал в его взгляде. Он смотрел на меня и одновременно на Винсента, и от этого я теряла связь с землёй. Всё в моей голове превратилось в хаос — не метафорически, а буквально: мысли слипались, память рвалась, картинки сменяли друг друга с такой скоростью, что я не успевала их держать. Я думала о Беатрис — о её голосе, который учил меня владеть собой, о тех тренировках, где меня лепили как глину. И тут же перед глазами всплывала сцена, где я нажимаю на курок. Я пыталась отречься от этого кадра, но он был внутри меня, как простое доказательство: я сделала это.

Я чувствовала, как что‑то в мозгу расплывается: один участок требовал отчёта, другой спасения, третий бунта. Они все спорили, драли друг друга, и в этом шуме я слышала только одно: «Ты убийца». Слово бегало у меня в голове, и я слышала его в каждом звуке, в каждом скрипе пола.

—Я не хотела, — тараторила я, не давая себе ни секунды молчания. — Я не хотела, я люблю тебя. Я любила тебя.

Слова сыпались, и мне казалось, что если только я буду повторять достаточно долго, то время повернется вспять. Но оно не поворачивалось. Вместо этого в комнате становилось ещё жарче.

Я бросила пистолет. Он отскочил от пола и сделал во всём этом странном замедленном действии звуковой акцент. клаксон. Потом я упала рядом с Винсентом и обхватила его лицо руками. Мои пальцы дрожали, и кожа под ними была липкой от его крови. Я хваталась за него всё сильнее, как будто могла втиснуть его лицо обратно в тот мир, где нет пуль и клятв, где нет разрушения.

Паника внутри меня переросла в нечто иное — в радикальное, почти религиозное ощущение падения. Я говорила и говорила, не останавливаясь ни на секунду.

—Прости, прости, прости, — мой голос был как поток, который не мог остановиться. — Я не хотела этого. Я люблю тебя. Пожалуйста, очнись. Пожалуйста.

В его взгляде мелькала растерянность, я видела, как он с трудом пытается упаковать страх в слова. Он коснулся моего лица, его пальцы крепче вжались в мою щёку, и это некоторое время помогало, как если бы простое ощущение прикосновения давало мне ещё одну минуту рассудка. Но минуты таяли.

Хаос в голове был не просто шумом, он был полем боя. Там дрались воспоминания и предчувствия, были кадры из детства, инструкции Беатрис, наши общие сцены, слова, которые я сказала и не сказала, и все они разбивались о то, что произошло. Я видела, как родные образы становились уродливыми — лица расплывались, смыкались, сливались в один общий крик, и я не могла понять, где я, а где воспоминание. Я отползла от него, потому что моё касание жгло. Голова кружилась, и я качала головой.

—Нет, нет, нет, — повторяла я почти без остановки.

Меня трясло, так сильно, что живот крутило болью от напряжения. Я смотрела на него, и он посмотрел на меня. Его глаза задержались на мне, и я услышала короткий вздох. Я замерла, все ещё видя эту кровь, эту панику во Флавио, этот страх в самом Винсенте.

Он закрыл глаза. В тот миг что‑то внутри меня сорвалось окончательно. Я завизжала так, что мне самой показалось, что это не я издаю этот звук, он резал воздух, рвал ткань времени. Этот визг был не только от страха за него. Он был от ужаса собственной вины, от понимания, что всё произошло по моей вине.

—Я убийца! — кричала я, и мои слова разлетались по комнате, как щепки. — Я убила его! Я убийца!

Флавио рвался к нему, делал всё, что мог, держал, прижимал, кричал, пытался вызвать дыхание. Я видела, как он ритмично давил на грудь, как пытался разбудить, как его лицо искажалось от бессилия. Но его попытки не давали эффекта. Винсент оставался почти неподвижным, и каждый раз, когда казалось, что сердце откликнется, всё утихало снова.

Продолжая рыдать и не отличать реальность от вымысла, я подползла к Винсенту, наклонила ухо к его рту, искала дуновение. Ничего. Пустота. Как будто весь мир в этой комнате сосредоточился в одной тишине, и она отвечала мне обвинением. Я пыталась посчитать пульс на шее, но пальцы мои дрожали, и я не могла сосредоточиться. В голове всё путалось, то ли он дышит, то ли нет, то ли я представила себе его последний вздох, то ли он действительно ускользает. Мозг не поддавался логике или размышлениям. Я была просто трупом. Как и он.

Я с ума сходила. Мои мысли бегали в бреду. Все они были одновременно правыми и ложными, и в этом не было спасения. Я видела призрачные силуэты, слышала голоса, и иногда казалось, что всё вокруг танцует рейв — свет и тени мерцали, и я падала снова и снова в собственную бездну.

Я чувствовала себя действительно сумасшедшей. В прямом смысле, мир раздваивался, логика ускользала, я разговаривала с пустотой и ожидала ответов. Было страшно осознавать это и понимать, что твоя психика рвется, и при этом не иметь силы остановить распад.

—Помогите! — кричала я, и это было не просьбой, а призывом к вселенной. — Спасите меня! Спасите его!

Но в ответ была только тишина и гул в ушах. Флавио бил по телефону, говорил с кем‑то, но слова его растекались бесполезной вязкой массой. Врача не было. Никто не приходил. Мир отвернулся от нас, и это ощущение стало последним гвоздем в крышке моего гроба.

Я вцепилась в его руку так, будто пыталась не отпустить последнюю нить нашего прежнего мира. Пальцы мои вонзились в кожу, и я чувствовала, как всё вокруг сжимается до одного пункта: его лицо, его дыхание. Я кричала, потому что молчание больше не вынести, потому что в каждом мгновении виделся образ, в котором я нажимаю на курок, и это было не страшно, это было окончательно неверно. Я кричала. Кричала. Кричала. Кричала.

Все вещи в комнате, пистолет, кровь, его холодная рука на моей щеке, Флавио, который рыдал и действовал одновременно, всё это стало каруселью, и я не могла с неё слезть. Я кричала, плакала, смеялась, всё одновременно, и каждый звук отзывался в моём черепе эхо, которое перемалывало меня дальше.

—Почему ты весь в крови? — прошептала я почти удивлённо, словно впервые видела его на полу.

Казалось, я только что вошла в комнату. Казалось... я ничего до этого не делала.

Кровь была повсюду, на его животе, на моей одежде, под ногами. Я смотрела на эти пятна, будто пытаясь вспомнить, откуда они взялись. В памяти зияла дыра, аккуратная, как вырванный лист из тетради. Я знала, что там что-то должно быть, знала, что цепочка событий существовала, но сама цепочка исчезла.

—Винсент... — я коснулась его щеки, снова, уже аккуратнее. Его кожа была холодной, и это почему-то казалось неправильным. — Ты упал?

Слова выходили спокойно, почти ровно. Внутри не было паники, она уже выгорела или растворилась. Осталось только странное, нестихающее удивление. Как будто мозг перестал соединять причины и следствия.

Я приподнялась на колени, оглядела комнату. На полу валялся пистолет. Я уставилась на него секунд десять, не чувствуя ни страха, ни узнавания. Просто предмет.

—Кто это оставил? — спросила я, не ожидая ответа. — Зачем он здесь?

Я даже не подумала связать его с кровью. Мысли расходились в стороны, не цепляясь друг за друга. Ничто не складывалось в картину. Лишь отдельные фрагменты, не имеющие общей логики. Флавио что-то кричал, но его голос звучал, как радио на чужом языке. Я смотрела на его рот, видела, что он в панике, но в моём восприятии это не имело веса. Пустой шум, как будто он кричал не мне.

Я снова наклонилась к Винсенту и осторожно перевернула его руку ладонью вверх. Кожа была разодрана моими ногтями, кровь проступала из свежих царапин.

—Странно, — тихо произнесла я. — Почему я так сделала?

Удивление и ни капли вины. Я подняла взгляд на его окровавленный живот. Рана зияла, но мой мозг будто отказывался принимать ее как рану. Не как что-то, что может убить, не как последствие выстрела, просто... красное пятно.

—Тебе нужно в душ, — сказала я вдруг, абсолютно спокойно. — Слишком много грязи. Тебе же неприятно, да?

Я провела пальцами по краю раны, осторожно, как будто проверяла что-то. Меня не передернуло. Кровь тёплая.

—Ты почему не двигаешься? — спросила я мягко, почти ласково. — Встань, Винс.

Он лежал неподвижно, и я наклонила голову, прислушиваясь, как будто могла услышать мысль, объясняющую, что с ним. Но мысль не приходила. Никакая. Пропасть памяти зияла всё шире. Я пыталась вспомнить его голос минуту назад и не могла. Помнила только его взгляд, но не слова и события.

—Почему ты не говоришь? — спросила я чуть громче. — Ты меня слышишь?

Тишина. Я нахмурилась от непонимания.

—Винс, встань, — повторила я спокойно, и моя рука легла ему на грудь. — Пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты встал. Я не понимаю, что происходит.

Я правда не понимала. Провала в памяти я по-прежнему не замечала. Осознания не было. Только рваная лента событий, в которой отсутствовал самый важный кадр.

—Дыши, брат, пожалуйста, — донеслось до меня.

Флавио тоже был весь в этой красной жидкости, смотрел на Винсента будто тот умер. Вот этот щелчок.

—Винс? — я закричала, снова отползая от его бледного тела.

Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Это кошмар. Это сон. Это не правда. Это все не правда. Я не стреляла. Я не убила его. Я мотала головой, пыталась зацепиться мыслями хоть за что-то, что может доказать мне, что это сон, но ничего не было. Я была опустошена, была убита, но тело Винсента... боже, он был мертв. Я, дрожащими руками потянулась к пистолету, что лежал недалеко, и схватила его, прижимая дуло к своей шее.

—Это сон, — хрипло прошептала я, смотря на Флавио, что рыдал, все ещё прижимая руки к ране Винсента. — Это мой сон. Я сейчас проснусь. Я сейчас проснусь. Я сейчас проснусь.

Палец лег на курок. Если это сон, я выживу. Да? Это ведь так? Это как с щипком. Это ведь так же? Я не могла его убить. Я же его люблю? Афина, мы любим его. Афина, он единственный, кто у нас есть. Афина. Афина, это все сон.

—Мы очнемся, — почти беззвучно произнесла я, и когда палец лег на спусковой крючок, я улыбнулась, и посмотрела на Винсента. — Мы очнемся оба, потому что я не убивал тебя. Это сон.

И я нажала.