BLADE

                                       ATHENA

Утро всегда начиналось одинаково, с того самого дня, когда мир вокруг меня словно треснул по швам. Я не могла точно сказать, когда это произошло, но чувствовала, что раньше все было иначе, легче. Сейчас же каждый рассвет приносил с собой тяжелую дымку, сквозь которую мне приходилось пробираться. Я вставала с постели, чувствуя привычную, но уже притупившуюся боль в бедре — напоминание о том, что когда-то я была другой, более цельной.

Я подошла к окну, отдернула шторы. Ничего особенного. Но мой взгляд скользил по крышам университета, по лавочкам, по студентам, и в каждом силуэте, в каждом движении тени мне мерещился он. Винсент. Я не могла отделаться от него. Его образ был вплетен в саму ткань моего существования, словно невидимая нить, которая связывала меня с чем-то одновременно пугающим и... таким родным. Он ведь всегда был рядом, даже когда я об этом не знала.

Я потянулась, чтобы размять затекшие мышцы, и снова почувствовала фантомное прикосновение к своему плечу, его дыхание на затылке. Это было наваждением, я знала. Или нет? В глубине души я чувствовала, что он все еще где-то здесь, наблюдает. Как тогда, когда я еще не знала его лица, когда он был лишь таинственной угрозой, щекочущей нервы. О, как я скучала по тем временам. По той остроте ощущений, по тому предвкушению чего-то неизведанного. Моя жизнь тогда была полна спокойствия, хотя я и убеждала себя в том, что живу в страхе. Теперь же страх ушел, сменившись чем-то более глубоким и мучительным. Опустошенностью.

Я пришла в столовую. Даная и Джулиана уже были там, пили кофе. Их лица были озабоченными, но они старались этого не показывать. Я видела это. Они пытались оберегать меня, как хрустальную вазу, которую вот-вот уронят. Это раздражало. Я же была в порядке, просто немного устала.

—Доброе утро, — сказала я, уже взяв напиток. Кофе был теплым, как всегда.

Даная повернулась ко мне, ее глаза сканировали мое лицо с какой-то излишней внимательностью.

—Как спалось, Афина? — спросила она.

—Прекрасно, — солгала я.

Сны были отрывочными, полными теней и его голоса, зовущего меня по имени. Я просыпалась в холодном поту, но тут же убеждала себя, что это просто последствия стресса. Конечно, стресса. А не того, что он все еще владел моими мыслями.

Джулиана хмыкнула.

—Сегодня у нас общая лекция, а потом мы хотели заглянуть в библиотеку, поработать над эссе. Помнишь? — она улыбнулась.

Я кивнула. Лекции, библиотека. Это звучало как что-то из моей прошлой жизни, когда я могла беззаботно бродить по кампусу, не оглядываясь через плечо. Это, если честно, продлилось недолго.

Теперь я знала, что за мной действительно следили. И, по правде говоря, часть меня хотела, чтобы это продолжалось.

Ровно в десять утра мой телефон зазвонил. Я даже не смотрела на экран. Винсент. Он был пунктуален, как часы, звонил каждый день, ровно в одно и то же время. Я чувствовала, как мои пальцы едва заметно дрогнули. Поднять? Что он скажет? Извинится? Попытается оправдаться? Или просто будет молчать, зная, что я слушаю его дыхание на другом конце провода?

Я сжала губы. Нет. Я не могла. Даже после всего, что случилось с Эштоном... даже после того, как он показал свое истинное лицо... я все еще чувствовала эту странную, извращенную привязанность. Будто мы были связаны невидимыми цепями. Я знала, что он опасен. Опасен для всех вокруг, но в первую очередь — для меня. Он был как наркотик, от которого я пыталась отвыкнуть.

Телефон замолчал и я выдохнула. Еще один день прошел, еще одна победа в этой невидимой борьбе.

После завтрака мы собирались на пары. Я надела свою любимые футболку и джинсы, которые носила еще до того, как все пошло не так. Я старалась одеваться так, как будто ничего не изменилось, как будто я все та же Афина, которая раньше смеялась над глупыми шутками и строила планы на будущее. Но каждый раз, глядя в зеркало, я видела не ту беззаботную девушку, а лишь ее бледную тень. Глаза были другими, в них появилась какая-то глубина, которую я не могла объяснить, и шрам на бедре. Он постоянно напоминал о себе, когда я пыталась шагнуть быстрее, или когда просто сидела.

Когда мы шли по кампусу, я постоянно ловила себя на том, что сканирую толпу студентов. В каждом прохожем, в каждом затемненном окне аудитории, мне мерещился его силуэт. Я знала, что это глупо, что он не будет здесь появляться, но моя паранойя, если это можно было так назвать, стала частью меня. Это было почти утешительно, эта постоянная бдительность. Как будто я возвращалась в те дни, когда он был невидимкой, и я просто знала, что он где-то рядом. Тогда это было пугающе, но сейчас... сейчас это казалось почти нормальным. Я даже скучала по этому ощущению. Тогда моя жизнь была наполнена смыслом, пусть и извращенным. Теперь же она была пустой.

На лекции я пыталась сосредоточиться на словах лектора. Он говорил о влиянии барокко на современное искусство, но я не слышала его. Мой взгляд скользил по студентам, по партам, и в каждом затемненном углу аудитории, в каждом мелькающем слайде с картиной я видела его глаза или его оскал. Или его тень, скользящую по проекции. Это было странно. Я знала, что это нереально, но не могла ничего поделать. Мой мозг, казалось, был запрограммирован на поиск Винсента во всем, что меня окружало.

—Афина, ты слушаешь? — голос Данаи вырвал меня из задумчивости.

Я вздрогнула.

—Да, конечно. Интересно.

—Ты какая-то... задумчивая сегодня, — Даная изучающе посмотрела на меня. — Все в порядке?

Я улыбнулась. Это была вымученная, натянутая улыбка, но я надеялась, что они этого не заметят.

—Просто устала. Плохо спала, знаешь, старая проблема.

Они переглянулись. Мне казалось, что они видели сквозь меня, видели ту трещину, которая разрослась внутри. Но они ничего не сказали, лишь снова кивнули. Я чувствовала их беспокойство, но для меня оно казалось неуместным. Я была в порядке. Я просто... немного изменилась.

После лекции мы пошли в библиотеку. Тихие, высокие стеллажи, заполненные книгами, создавали уютную, но в то же время давящую атмосферу. Я открыла телефон, пытаясь начать работу над эссе, но экран горел, а мои мысли снова и снова возвращались к нему. Винсент. Воспоминания о нем всплывали постоянно, как непрошенные гости. Я вспоминала его слова, его прикосновения, то, как он смотрел на меня. Иногда эти воспоминания были приятными, вызывая легкое покалывание в животе, как тогда, когда мы только начинали играть. А потом я вспоминала Эштона. Его мёртвый взгляд и неестественная поза. Как я могла скучать по человеку, который сделал такое? Как я могла тосковать по его присутствию, когда он был причиной стольких страданий?

Я гнала эти мысли прочь. Эштон... он всегда был слишком странным. Разве Винсент не сделал это чтобы защитить меня? Я сама не верила в то, о чем думала, но эта мысль почему-то успокаивала. Позволяла мне отпустить вину, или, по крайней мере, заглушить ее.

После библиотеки, когда Даная и Джулиана решили заглянуть в столовую, я почувствовала странное облегчение. Мне хотелось побыть одной, чтобы никто не сканировал меня своими беспокойными взглядами, не пытался прочесть в моих глазах то, что я старательно прятала. Я сказала им, что мне нужно доработать задание, но на самом деле просто жаждала тишины. Я вернулась в нашу комнату, закрыла за собой дверь и опустилась на кровать. Воздух в помещении казался густым, пропитанным моими собственными, невысказанными тревогами. Волнение, знакомое, до боли родное, снова зашевелилось в груди. Оно начиналось где-то глубоко внутри, в районе солнечного сплетения, и медленно разливалось по телу теплым, жгучим потоком. Я уже давно перестала бороться с ним, с этим странным чувством, которое возникало каждый раз при одной только мысли о нем. Казалось, я даже смирилась со всем: с существованием мафии, с тем, что Винсент был ее частью, с тем, что мой мир безвозвратно изменился. В каком-то извращенном смысле это даже давало мне опору. Определенность. Ведь что может быть хуже неизвестности? А теперь я знала. И это знание, хоть и было ужасным, приносило странное успокоение.

Моя рука потянулась к телефону. Он лежал на прикроватной тумбочке, черный прямоугольник, полный воспоминаний. Я взяла его, и экран тут же ожил, освещая комнату холодным светом. Пальцы скользнули по сенсору, открывая историю наших переписок. Старые сообщения, давно прочитанные, но все еще хранящие в себе отголоски его голоса, его интонаций, его таинственных обещаний и угроз. Я перечитывала их, слово за словом, пытаясь ухватить то самое неуловимое ощущение, которое он вызывал во мне. Сначала это был страх, потом любопытство, потом что-то более сложное — смесь влечения, отторжения и болезненной зависимости. Он был моим палачом и моим спасителем одновременно, моим ядом и моим противоядием.

Я прокручивала вверх, к самым первым сообщениям, к тому времени, когда он был лишь появившимся преследователем, чьи слова щекотали нервы. Тогда я понятия не имела, кто он, и это незнание было частью игры, частью того адреналина, который заставлял меня чувствовать себя живой. Теперь же... теперь я знала его лицо, его имя, его темные секреты. И эта игра приобрела совсем иной, смертельно опасный оттенок. Но даже это не могло оттолкнуть меня, наоборот, только сильнее притягивало.

В тот момент, когда я погрузилась в воспоминания, раздался звонок. Я даже не посмотрела на экран, но сердце екнуло, а дыхание перехватило. Винсент. Я знала это. Я замерла, палец завис над зеленой кнопкой. Еще одна борьба. Еще один внутренний диалог: Не поднимай. Он опасен. Он причинил тебе столько боли. Ты сильная. Ты можешь это прекратить. Но другой голос, его голос, шептал: Подними. Ты хочешь этого. Ты скучаешь по мне. Ты принадлежишь мне.

Я не смогла сдержаться. С дрожащей рукой я нажала кнопку.

—Алло, — мой голос прозвучал как шепот, едва слышно.

Я ждала, затаив дыхание. Каждая секунда казалась вечностью. Мозг лихорадочно перебирал сценарии: он извинится? Будет угрожать? Просто положит трубку?

—Афина, — наконец раздался его голос.

Низкий, до боли знакомый. От него по всему телу пробежали мурашки. Он произнес мое имя так, как никто другой. В нем звучали одновременно и владение, и нежность, и что-то еще, что я не могла определить, но что заставляло меня дрожать.

—Винсент, — я еле выдавила его имя.

В горле встал ком. Что я должна была сказать? Обвинить его? Умолять? Спросить, почему он это сделал? Слова застряли. Все, что я чувствовала в этот момент, это острую, жгучую тоску. Тоску по той его части, которая была только моей, по тем моментам, когда я чувствовала себя особенной, когда он был одержим только мной. Я скучала по его вниманию, по его взгляду, который заставлял меня забывать обо всем на свете.

—Почему ты звонишь? — спросила я, и мой голос почти сломался.

В нем было столько боли, столько невысказанных вопросов.

— Я... — он начал, но прервался.

Снова тишина, более долгая, более напряженная. Я слышала его дыхание, глубокое, размеренное. И это дыхание, такое близкое, такое реальное, несмотря на разделяющее нас расстояние, вызвало на глазах слезы. Я скучала по нему. Отчаянно, до боли в груди, сама не понимая почему. Как можно скучать по человеку, который перевернул твою жизнь, который причинил столько страданий? Это было иррационально, неправильно, но я ничего не могла поделать. Эта часть меня, эта темная, извращенная привязанность, стала такой же реальной, как моя боль в бедрн.

—Я просто хотел услышать твой голос, — наконец сказал он.

В его словах мне показалась нотка искренности, или, по крайней мере, я отчаянно хотела ее услышать. Слезы уже текли по моим щекам, горячие и беззвучные. Я не хотела, чтобы он это слышал, но не могла остановиться. Это была тоска по прошлому, по невинности, по себе самой до того, как он вошел в мою жизнь. И одновременно — тоска по нему, по его присутствию, по тому, как он заставлял меня чувствовать себя живой, даже если эта жизнь была полна опасности.

—Я... — я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь всхлип.

И тут я услышала отчетливый, сердитый голос где-то на заднем плане, рядом с ним. Это был Флавио.

Моментально, Винсент сбросил. Длинные, тягучие гудки.

Я смотрела на экран телефона, на погасший дисплей, и чувствовала, как мир вокруг меня рушится.

Слезы хлынули с новой силой. Я уронила телефон на кровать, свернулась клубком, натянув на себя одеяло. Холодное покрывало не могло согреть меня. Я плакала тихо, беззвучно, стараясь, чтобы никто не услышал. Плакала от отчаяния, от собственной слабости, от этой невыносимой, жгучей боли в груди. Я чувствовала себя потерянной, разбитой на мельчайшие осколки. Все, что я хотела в тот момент, это просто заснуть. Провалиться в небытие, чтобы не чувствовать, не думать, не скучать, забыть обо всем. Но сон не приходил, мысли роились в голове, как стая безумных пчел, жаля меня снова и снова. Его голос. Голос Флавио. Обрывки переписок. Лицо Эштона. Моя собственная глупая, извращенная привязанность.

Прошло, наверное, минут десять. Я все еще лежала, свернувшись под одеялом, когда телефон снова зазвонил. Неизвестный номер. Сердце подпрыгнуло в груди с новой надеждой. Винсент? Он не мог просто так сбросить, он же знает, что я...

Я протянула руку, дрожащими пальцами схватила телефон. «Винсент» пронеслось в голове, и я тут же нажала на зеленую кнопку.

—Алло?

—Афина.

Это был не Винсент. Голос был серьезным, низким, с отчетливыми нотками недовольства. Флавио. Я замерла.

—Флавио? — мой голос был хриплым от слез.

—Да, это я, — подтвердил он. — Я прошу тебя, Афина, не общайся больше с Винсентом. Он принес тебе достаточно боли. Ты не понимаешь, во что ввязываешься.

Его слова были холодными. Они прозвучали как приговор. Я тихо всхлипнула.

—Я... я не могу. Я не могу избавиться от этого. От... от этой зависимости от него. Я не знаю, что мне делать, Флавио, — слова вырывались из меня потоком, полным отчаяния. Я чувствовала себя такой обнаженной, такой уязвимой перед этим человеком, который, казалось, видел меня насквозь. Мои слезы усилились. — Я просто не могу...

—Я могу помочь тебе, Афина, — сказал он, и в его голосе прозвучал странный, пугающий оттенок. — Но ты должна знать. Если я это сделаю, это уничтожит тебя окончательно.

Я резко замолчала. Мозг перестал работать. Уничтожит меня окончательно? Что он имел в виду? Полностью? Физически? Или... что-то другое? Мой застывший взгляд был прикован к стене. Каждое слово Флавио эхом отдавалось в ушах, леденя душу.

— Говори, — выдохнула я.

Мой голос был слабым, но в нем прозвучала стальная нотка решимости. Страх все еще сжимал мое сердце, но любопытство, или, быть может, отчаянное желание узнать правду, пересилило его. Уничтожить окончательно. Что бы это ни значило, я должна была услышать. Хуже, чем сейчас, уже быть не могло. Я просто хотела, чтобы эта бесконечная агония закончилась, какой бы она ни была.

На другом конце провода Флавио медлил. Казалось, он собирался с мыслями, взвешивал каждое слово, которое собирался произнести. Я слышала лишь легкий шум, словно он перебирал какие-то бумаги, или просто тяжело дышал. Эта пауза была невыносимой, она растягивалась, каждая секунда давила на меня все сильнее. Наконец, он заговорил. Его голос был низким, почти монотонным, как будто он читал давно забытую историю, которую не хотел ворошить.

—Это было в тридцатом году, — начал он, и от этой фразы у меня похолодело внутри. Тридцатый год. Это было так давно. — Мне было девять, а Винсенту всего семь. Мы гуляли по городу, как обычно. Знаешь, Винсент всегда был... особенным. Его интересовало буквально все вокруг. Он мог часами разглядывать крошечного жука на асфальте или следить за облаками. Тогда мы уже знали о его диагнозе, и относились с пониманием.

Я слушала, словно завороженная. Картина, которую он рисовал, была такой необычной, такой далекой от того Винсента, которого я знала. Винсент-ребенок. Это не укладывалось в голове.

—Мы шли по улицам, — продолжал Флавио, — а за нами всегда двигались охранники. Наши родители никогда не отпускали нас одних, это было слишком опасно. Мы подходили к одной из дорог, довольно оживленной для того времени. И Винсент... он вдруг решил, что ему нужно на другую сторону улицы. Просто так, без причины. Увидел что-то, что привлекло его внимание, и рванул. Перебежал дорогу, прямо в тот момент, когда по ней неслась машина.

Мое сердце сжалось. Я представила эту сцену: маленький, беззащитный Винсент, мчащийся навстречу опасности, и та машина. У меня перехватило дыхание. В голове промелькнули обрывки воспоминаний, словно битые стекла. Рассказы моего брата, когда мы были детьми, о том, как погибли наши родители. Он редко говорил об этом, только вскользь, с какой-то странной болью в голосе.

Флавио продолжал, и его голос словно становился тяжелее.

—Машина... водитель, чтобы избежать столкновения с мальчиком, был вынужден резко свернуть на скорости в кювет. Это было очень серьезное столкновение. Пассажиры... они погибли.

Тишина. В тот момент, когда он произнес это, мир вокруг меня остановился. Замерли все звуки, все цвета померкли. Мне показалось, что я перестала дышать. Пассажиры. Погибли.

—Афина? Ты еще здесь? — голос Флавио звучал откуда-то издалека, словно из-под воды.

Я не могла ответить. Мои губы отказывались повиноваться. Что-то внутри меня уже знало, что он сейчас скажет. Эта интуиция, этот первобытный ужас, который полз по спине, был сильнее любого разума.

—Этими пассажирами... — продолжил он, и каждое слово было ударом по моей голове, — были твои родители, Афина.

Телефон выпал из моих рук. Он ударился о кровать с глухим стуком, но я не слышала его. Не слышала ничего, кроме звона в ушах, который нарастал, заглушая все вокруг.

Мои родители. Он.

Недоумение сменилось оглушительной болью. Это был не просто мальчик. Это был Винсент. Это было из-за него. Из-за семилетнего Винсента, который перебежал дорогу. Из-за его детской прихоти. Мои внутренние воспоминания о словах брата, которые я всегда принимала за чистую монету, рассыпались в прах.

А потом Флавио добавил, и это было хуже всего. Это было последним гвоздем в крышку моего гроба.

—Именно поэтому Винсент выбрал тебя для слежки. Его интересовало, как пройдет жизнь человека, в чью судьбу он так необратимо вмешался. Это его система. Он всегда следил за тобой. С самого начала. С того момента, как ты потеряла родителей, он знал о тебе все.

Система. Это слово прозвучало как приговор. Я была его проектом. Его экспериментом. Все эти годы, когда я жила своей жизнью, училась, смеялась, плакала, он был там. Он смотрел. Он наблюдал, и все это потому, что он убил моих родителей.

Боль. Паника. Тревога. Все смешалось в один огромный, душераздирающий клубок. Я почувствовала, как ком подкатывает к горлу, перекрывая дыхание. Воздух вдруг стал таким тяжелым, таким вязким, что я не могла его вдохнуть. Моя грудь сжалась, словно в тисках, легкие отказывались наполняться. Я хватала ртом воздух, но он не достигал легких. Все тело начало дрожать, неконтролируемо, крупной дрожью, от которой звенели зубы.

Руки, ноги, все тело онемело. Я чувствовала, как кровь отливает от конечностей, оставляя их ледяными и чужими. Мой взгляд расфокусировался. Стены комнаты поплыли, цвета исказились, превратившись в размытые пятна. Я слышала только нарастающий гул в ушах, который заглушал все остальные звуки. Сердце билось бешено, вырываясь из груди, словно птица в клетке. Мне казалось, что оно вот-вот разорвется. Меня бросило в жар, а потом в ледяной пот.

Я начала задыхаться. Это было не просто затрудненное дыхание, это была полная невозможность вдохнуть. Грудь болела, голова кружилась. Я упала на четвереньки, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, но его не было. Комната вокруг меня начала сужаться, стены давили, потолок опускался. Я была в ловушке. Мой собственный разум превратился в тюрьму. Мне казалось, что я умираю. Сейчас. Здесь. Вот так.

Именно в этот момент дверь распахнулась. Даная и Джулиана вернулись с обеда.

—Афина? Мы уже... — начала Даная, но тут же замолчала, увидев меня.

Я не могла ответить. Я лежала на полу, свернувшись клубком, трясущаяся, задыхающаяся, с выпученными от ужаса глазами. Из моего горла вырывались лишь хрипы, похожие на предсмертные стоны.

—Афина! Что случилось?! — воскликнула Джулиана, подбегая ко мне.

Они попытались привести меня в чувство. Даная присела рядом, попыталась поднять меня, трясла за плечи. Джулиана что-то говорила, ее голос звучал взволнованно, но я не понимала ни слова. Их лица были искажены беспокойством, но для меня они были лишь размытыми пятнами в потоке нарастающего ужаса. Я не могла сосредоточиться ни на чем, кроме этой паники, которая охватила меня с ног до головы. Все, что я видела, это вспышки света, все, что я чувствовала, это леденящий страх и удушье.

Внезапно, сквозь пелену ужаса, пришло осознание. Ужасающее, леденящее душу осознание, которое было хуже любой паники. Винсент. Он знал. Все это время он знал. Семь лет. Всего семь лет было этому мальчику, когда он стал причиной смерти моих родителей. И он никогда мне этого не сказал. Он скрывал это. Он наблюдал за мной, зная, что именно он является корнем моей самой глубокой трагедии.

Тем самым мальчиком был он.

Его детская беспечность, его секундное желание перебежать дорогу – это разрушило мою жизнь задолго до того, как он появился в моей взрослой жизни. Задолго до падения на льду, задолго до того, как я узнала его имя. Моя жизнь, какой я ее знала, была ложью. И он был в центре этой лжи.

Он был тем, кто почти что убил моих родителей. Его необдуманный поступок лишил меня их навсегда.

Ужас. Этот ужас был всепоглощающим. Он проникал в каждую клеточку моего тела, в каждую мысль. Это был не просто страх за свою жизнь, это был страх от осознания того, что вся моя жизнь была построена на фундаменте чудовищной лжи. И тот, кто ответственен за эту ложь, за эту трагедию, был тем, к кому я чувствовала эту извращенную, болезненную привязанность. Мой палач, мой преследователь, мой одержимый поклонник — он был тем, кто забрал моих родителей.

Мне казалось, что я тону. Тону в этой бездне ужаса, из которой нет выхода. Даная и Джулиана пытались что-то делать, но их прикосновения, их голоса были далекими, нереальными. Я была одна. Совершенно одна со своей новой, чудовищной правдой. И эта правда была хуже любого сна.

Я не помнила, как очутилась в кабинете медика. Помню только, что открыла глаза и мир вокруг оказался чужим. Надеялась, что это просто кошмар, что я вот‑вот снова закрою глаза и вернусь в нормальную жизнь, но я понимала. Боль сжимала грудь так, что дыхание становилось коротким, как будто внутри меня кто‑то сжал кулак и не собирался отпускать.

—Афина, ты в порядке? — Даная сжала мою руку. Её голос дрожал.

Я кивнула, потому что не могла отвечать. Доктор сказал ровным, отстраненным тоном:

—Пару дней покоя. У тебя был нервный срыв. Паническая атака. Нужно восстановиться.

Слова были правильные, но пустые. Я слушала их, как слушают приговор.

—Мне нужно в Остин, — сказала я, когда вышла из кабинета.

Голос проскользил по коридору ровно и холодно. Джулиана и Данаэ пытались меня остановить, просили объяснений. Я сказала, что объясню позже; Джулиана договорилась с Деметрой, оформила отъезд по состоянию здоровья. Всё было оформлено быстро и почти механически. Я шла по коридору и чувствовала, как внутри меня совсем ничего не осталось — только ровный, тёплый пепел. На автобусе до дома Винсента я была пустой. Мир за окном тянулся, а я — мертвая точка, через которую он проходил.

На пороге меня встретил охранник.

—К кому? — спросил мужчина.

—Винсент, — это имя уничтожало остатки разума в моей голове.

Охранник скрылся за дверью, а затем Винсент вышел сам. Он выглядел как всегда: аккуратно, спокойно, ни в одной черте лица — ни боли, ни удивления. Его движения были безмятежно правильными, как хорошо отрепетированная сцена.

—Ты как сюда попала? — спросил он ровно.

—Есть ещё кто‑то? — спросила я короче, потому что не хотела лишних зрителей.

—Нет, — ответил он.

Её голос был почти тихим. Он провел меня внутрь, и место встретило меня знакомым запахом — запахом кофе и его одеколона, который мне ещё недавно казался домом. Сейчас это был запах предательства.

Он остановился, посмотрел на меня и потянулся, чтобы поцеловать. Это было странно — такой привычный жест вдруг стал агрессией. Я отступила.

—Ты убил мою семью, — сказала я, и слова сорвались, как осуждение. Они не были шёпотом, это было клеймо.

Он посмотрел на меня спокойно. В его глазах был тот холод, который я начинала узнавать в его улыбках: отсутствие удивления, только механическая ясность. Он не нервничал, не пытался отрицать истину, не моргнул.

—Фактически я был причиной, — сказал он тихо, ровно, как фиксируя факт.

Это было хуже, чем отрицание. Признание — лаконичное, безэмоциональное, разрезало меня ровно и безжалостно. Я почувствовала, как во мне что‑то окончательно ломается и тут же взрывается яростью, живой и сильной, которой давно не было места в моём теле.

—Почему? — такое вопрос я не имела права произнести, но произнесла. Голос вырвался хрипло, как вытянутая нить. — Почему ты не сказал мне?

Он сделал шаг, не меняя интонации, не меняя выражения лица. Его руки были спокойны, движения точны до автоматизма.

—Потому что это было не нужно тебе, — ответил он.

Это было хуже всех обвинений: понимание, что он не испытывал угрызений совести.

—Какая же ты тварь! — я кричала уже, не думая о голосе, о последствиях.

Я хотела, чтобы он ответил, чтобы в его голосе прозвучала какая‑нибудь слабость, но он оставался механическим, как часы.
Я настолько яростно взорвалась, что слова перестали значить что‑то.

—Ты убил их! Ты убил моих родителей! Ты... — я швырялась словами и каждое попадало в него, но он как будто был сделан из металла, ничего не отталкивалось, всё проходило насквозь. — Ты уничтожил меня!

Он шагнул ко мне, и я увидела в его лице ту же холодность как и всегда. Ему было плевать на мои слова.

Его рука прикоснулась к моему лицу, как к предмету.

—Афина, успокойся, — сказал он.

Это было не просьба. Это было команда. Он приблизился, губы коснулись моих — попытка заглушить, сделать всё тихим и управляемым. Я оттолкнулась, потому что не могла допустить, чтобы его поцелуй превратил мою правду в молчание. В ответ на его попытку тишины я укусила его нижнюю губу. Это было животное, импульсивное движение: зубы в мясе, горячая кровь на языке, вкус металла на губах. Я прокусила его грёбаную губу насквозь, и ни капли об этом не жалела. Он зашипел. Я истерически захохотала.

—Не получается заткнуть меня? Не получается, ублюдок? Что ты сделал из меня?! — кричала я, словно больная.

Винсент схватил меня за руки, толкнул, и я рухнула на диван. Его руки были сильны; он пытался удержать меня, придавить.

—Хватит, — сказал он холодно, и в этом слове не было эмоции, только расчёт.

Он думал, что сможет просто надеть на меня ярлык спокойствия. Я не позволю.

Моё тело, которое до этого было апатичным, ожило адреналином. Я схватила ближайшую чашку на столике и, не думая, разбила ее об его голову Винсента. Фарфор треснул с резким звоном. Осколки рассекли ладонь, и тёплая боль разлилась по коже — боль, реальная и живая, которая подтверждала, что я ещё существую. Кусочек фарфора оставался в моей руке, блестящий, острый.

—Я ненавижу тебя! — кричала я, пока наблюдала за тем, как он ошарашен ударом.

Стеклянная рана на голове почти не хотела кровоточить, но маленькая красная дорожка заструилась по его виску. Он ударил меня в ответ по лицу, не скупясь на силу. Я почувствовала, как воздух вылетает из меня, как мир дрогнул. Он ударил меня. Он. Ударил. Меня. Но это не остановило меня. Я пинала его, била кулаками, наносила удары ногами, считая каждую обиду, каждый день, каждую ночь, когда он был рядом и скрывал нож.

Его подбородок был покрыт кровью. Жгучая мокрота крови, её запах ударил мне в нос. Внутри меня что‑то неожиданно дернулось и, ужасно и одновременно сладко, я почувствовала облегчение: он раним. Он, который привык к бесчувственности, теперь лил кровь. Я пинала его так, как будто это была последняя возможность наказать его собственными руками. Каждый удар приносил странную радость — не от наслаждения чужой боли, а от того, что мир хоть на миг стал справедливым.

—Я бы убила тебя! Отпусти! — кричала я, пока он нависал надо мной, а кожа на щеке горела от удара.

—Афина, блядь, успокойся, — рявкнул он, а я прошлась взглядом по его телу, замечая нож, торчащий из-за ремня.

Кровь с его губы капала мне на грудь, он пытался удержать мои бедра, чтобы я перестала пинаться, и несмотря на боль от травмы, я продолжала бороться. Привстав, я резко выдернула нож, и подвела его к его шее самым остриём. Он замер, и впервые, посмотрел мне в глаза. Он впервые посмотрел мне прямо в глаза сам. От этого захотелось заплакать навзрыд.

—Вспомни, как ты держал лезвие коньков у моего горла, Винсент, — прохрипела я, потому что сил кричать уже не было. —Вспомни, как связал мои руки и запер в ванной. Вспомни, как таскал меня словно животное. Вспомни, как испортил мне жизнь.

Я прижимала нож сильнее, но недостаточно, чтобы нанести ущерб. Слезы катились по щекам, а я задыхалась от собственной боли.

—Ты всегда мне лгал, — выдала я едва слышно.

Винсент резко перехватил нож из моей руки, и я задержала дыхание, когда он прижал лезвие куда-то в районе моей груди. Если я выдохну, острие войдёт мне под ребра.

—Я всегда контролировал тебя и твои вспышки, и стоило мне перестать это делать, ты сошла с ума, — проговорил Винсент спокойно, пока мое сердце билось как сумасшедшее.

Сейчас я и правда была готова умереть от его рук. Прямо здесь.

—Я сошла с ума, когда полюбила тебя, — прошептала я, и все же выдохнула, в надежде избавиться от боли навсегда.

Винсент резко откинул нож в сторону, и встал. Провел тыльной стороной ладони по подбородку, и покачал головой. Я закрыла глаза, ощущая себя опустошенной. Все, что случилось сейчас — настоящий ад, и я не уверена, что смогу выбраться из него.

—Мою губу придется зашивать, — как ни в чем не бывало, сказал Винсент.

—А кто зашьет мое сердце? — прохрипела я, и обхватила себя руками.