Последствия

— Что-то не то.
— Ты сказал почти всё, что придумал.
— Почти. — Слава хмурился, спускаясь по лестнице.
— Потом договоришь.
— Когда? Они всегда вместе.
Задумавшись, оба повернули на второй этаж.
— Может быть, нечаянно вылавливать их в коридорах?
— Слишком много случайных совпадений. — отрезал Слава, входя в «Небуйную».— А какой здесь запах, м-м. — он глубоко вдохнул и выдохнул через рот.
Его кровать осталась так же наскоро заправленной и была не тронута с тех пор, как Вячеслав Владимирович, торопясь расспросить Интерна о записке, убежал во время «тихого часа». С кровати ЛевГена бельё было снято, его тумбочка переехала к Коле, а диагональные подползли к стене.
— А может напрямую, пусть даже и здесь, завуалировать, но со смыслом.
— Я завуалирую, что для нас понятно, а они о другом подумают. — окончательно спутался Слава.
Продолжили думать, пока Слава, распробовав кровати сокомнатников, не разложился на своей.
— Все немягкие. — подытожил он. — Сегодня ещё на ОБЖ идти...
— Занятия! Помнишь ещё на второй день Коля ныл, что он один с тобой на них не встретился.
— Вот там! — всполохнулся Слава, свесив одну ногу на пол, и быстро продолжил.— Осталось подобрать предлог... найду по обстоятельствам. А вещи? Ещё не принесли. — он открыл тумбу.
— Только книгу.
— Ну да, ты сегодня на удивление прав во многом. Их ждать нет смысла. Напомнишь мне за час до полдника.
— Сегодня?
— Тянуть незачем.
Слава, не расправляя кровать, перевернулся на спину, согнул ноги и закрыл глаза, сложив руки на груди; Интерн сел на тумбу. «Небуйная» вошла, попарно разговаривая: Клавдий-Гертруда, Глеб-Борис, Коля-Пётр Семёнович, Лизавета- студент. Они не стихли даже при виде спящего Славы и тоже легли. Клавдий, любовно задержавшись у ложа жены, укрыл её одеялом и лёг на свою под небольшим углом опёршись об изголовье; студент и Лизавета продолжили разговор лёжа; Коля, закончил диалог, предлагая продолжить позже, а Пётр Семёнович, ещё с полчаса молча посидев на кровати, отвернулся к стене.
Слава не спал, он вспоминал планы эвакуации этажей, расположение кабинетов, придумывал новые пламенные речи и идеи для разговоров. Как и обещал, за час до полдника, Интерн потряс его плечо, Слава, последние полчаса предчувствовавший его исполнение, размеренно и тихо поднялся с кровати, легко и отмерено перенёс вес тела, чтобы пружины не скрипели и, шагая по проверенным частям линолеума, избегая попадания ступней на «опасные» места, вышел из комнаты. Пригнувшись, закрыв дверь, Слава выпрямился и столкнулся с Павлом Анатольевичем.
— Я так и знал. — небрежная, а для врача противная, улыбка расплылась по лицу мужчины.
— Значит, мы оба предсказуемы. Ты тоже погулять вышел? — Слава приблизился к Павлу Анатольевичу, намереваясь обойти его.
— Нет, тебя ждал. — взяв тон оппонента, выговорил главврач, преградив проход рукой.
— Знаешь, и я не гулять, а очень даже по делу. — Слава отпихнул руку и проскользнул между врачом и стеной.
— Вернись в комнату!
— Не кричи. — в долю секунды развернувшись и встревоженно дёрнувшись к Павлу Анатольевичу, спохватился Слава. — У них тихий час.
— И у тебя тоже. Так что возвращайся в комнату.
— С чего бы? — мужчина снова отвернулся к лестнице, но врач ухватил его за руку, и всё же тот, рывком выдернув рукав, продолжил разъяснять. — Это тихий час, а я молчу, в отличие от тебя.
— И куда ты так рвёшься?
— Пойдёшь со мной, покажу.
«А почему бы и нет. Пусть играет, пока я позволяю.» — подумалось Павлу Анатольевичу не его мыслями, и он пошёл.
— Из любопытства или с преднамерением? — поинтересовался Слава, когда его догнал врач.
Усталость, утрата интереса и аппетита, навеянные Павлу Анатольевичу после неудачного проведения обследования его же мыслями, перестали докучать в полной мере, но всё же оставались в его организме. «Особенности» своего подопечного, после долгого ожидания, так же подкреплённые теми же мыслями, выявлять больше не хотелось. Врач шёл молча, и голова его была заполнена дымом.
«Всё же ребёнок, объевшийся до потери памяти конфетами, никогда больше не сможет на них смотреть без тошноты.»
— У нас «тихий час», но да я шёпотом. Почему ты свою дочь не любишь? Запер её здесь. У неё, кстати ухажёр имеется, заметил? — зачастил Слава, выкинув сразу все интересующие его вопросы.
— Всё по закону, с согласия родителей.
— И мне ты о правах! Так только с недееспособными.
Славы наклонился, чтобы заглянуть в лицо врача, которое он слегка приспустил к полу, но мужчина нахмурился и, когда волосы «небуйного» начали мелькать над пределом поворота глазных мышц в сторону, сам поднял голову.
— Так решил суд.
— Ой, хитрецы, ещё, наверное, пособие выпросили. Про её друга я сказал? Ну да. Дак про него. Я так рассчитал, он уже в ближайшие годы выйти должен. И вот услышал, что он вытащить её отсюда хочет, а потом, может быть, и в суд на тебя подаст.
— Кто?
— Не, не. Блюдечка с голубой каёмочкой у меня нет.
Слава остановился, и больше не сболтнул, и шире улыбнулся. Павел Анатольевич оживился, к нему подходили порывы вопросов, но он гордо их утихомиривал и, находясь в шаге от бока Славы, дошёл до кабинета живописи.
— Вот и всё, теперь это лично моё дело, но ты можешь постоять тут и подождать.— рассудил Слава, остановившись в метре от двери.

— Не поверю, что ты имеешь какое-либо дело с этим. — Павел Анатольевич не находил красоты в картинах, отчего к искусству и людям, его творящим, относился пренебрежительно.
— Ну жди.
Слава кивнул Интерну, на что настороженный Павел Анатольевич отвлёкся, в то время «небуйный» забежал в кабинет и спешно закрыл за собой дверь. Павел Анатольевич дёрнулся за ним, но, услышав щелчок, остановился, изворотливо обозвавши в мыслях Славу.
— Вот и хорошо, что вспомнил. — спуская приподнявшийся край рубашки, похвалил себя мужчина, за внимательность к обустройству кабинета и более о средствах его безопасности от незаконного преднамеренного проникновения.
— Чего? — в то же время вскрикнул преподаватель, спешно снимая ноги со стола.
Молодой человек развалился за столом и читал книгу, но после вбегания Славы, съёжился и привстал, закрыв том.
— Книжечки? А что под обложкой? — заинтересовался Слава, оттягивая суперобложку. — Э. Л. Джеймс, у тебя утончённый вкус.
— Кыш, проваливай! — остервенел преподаватель, возвращаясь в мир реальный из ступора мыслей.
— Не видишься с человеком несколько лет, а он тебя забывает. — уверенно возмутился Слава, не сдвинувшись с места.
— Как я тебя забуду, если не знаю.
— Как не знаешь? Я, между прочим, изменился меньше тебя, пончик. Похудел, я даже сначала засомневался. А ты однокурсника узнать не можешь! — продолжал негодовать Слава, стоя перед столом.
— Всё равно тебя не помню. — прицелившись взглядом в лицо Славы, напрягал память преподаватель.
— Ну как, кто всегда в уголочке сидел? (преподаватель надолго задумался.) Ладно, а если так.
Слава сел, закинув ноги на ногу, сгорбился и развернул воображаемую книгу.
— Славка...
«Вот совпадение!»
— ... ты?
— А кто же. — не ожидая того, что дело само облегчит ему роль, обрадовался Слава.
— Ты извини, сидел там один, тебя бы никто и не вспомнил, если бы... не сел. — восклицал переполненный радостью преподаватель. — Как-то сильно ты постарел, дал бы тебе под тридцать, что случилось?
— Работа, работа и только.
Геннадий, так звали преподавателя, оставил книгу на столе и, обойдя его, сел рядом со Славой.
— А сюда то ты как попал?
— Дак и говорю работа. План у меня, — Слава понизил голос и оглянулся на дверь, — знаешь, смена обстановки для воображения полезна. Вдохновения наберусь, шедевры, как Ван Гог напишу и всё — известность.
— А сюда то...
— Твой главврач — неуч. Я ему язык пару раз показал, покривлялся, он там что-то записал и я в этом. — Слава потянул на себе одежу.
— Никогда от тебя таких поступков не ожидал.
— Художник должен страдать ради искусства. А ты как сюда?
— Мне же сразу после выпуска предложили, делать ничего не надо, только наблюдай за ними, чтобы друг друга не побили, а платят прилично. — отмахнулся Геннадий, больше заинтересованный во встреченном одногруппнике.
— Часто дерутся? — забеспокоился мужчина.
— Ни разу.
— Постой, мне же рассказывали, что ты тоже куда-то устроился... в агентство или в музей, не помню. — перебив себя же, не утерпел преподаватель.
— И не напоминай. Каторга, а не работа. А я под плёткой не могу, я только по вдохновению. А нет его, и работы нет. Сам уволился. Потом несколько картин продал, половину года не писал уже. — Интерн, севший на стол, напротив волновавшихся разговором: одного — объятого ностальгическими воспоминаниями об университете и уповающего встречей давно забытого приятеля; другого — о том, как бы Геннадий не вспомнил ничего нового из прошлого Славы — задумался над ответом, вспомнив несколько клише.
— Дорого продал?
— Прилично, но не в деньгах проблема. Вдохновение иссякло, вот приехал восполнять.
— Я с выпуска ничего полного не сделал, только зарисовки.
— Главное насовсем не забрасывать. — рекомендовал Слава, смотря на своего приятеля снизу вверх.
— Рука сама набрасывает...— Геннадий снова отбросил от себя. — А с нашими ты общался, как они?
— Не, сначала рвался на работу, и ни с кем я сильно не дружил.
— А Женя?
« — Мальчик или девочка?
— Обойди местоимения.» — именно этого вопроса о личном Слава и не хотел услыхать.
— Первый год переписывались, потом... у меня неприятности на работе, Женя ещё писал, — Слава чихнул, скрывая букву женского падежа, если она должна была быть, — но мне не хватало времени ответить.
— Жаль, а мы всё гадали, сойдётесь или нет. А после кого-нибудь нашёл?
— Не искал.
— Ну вот я тоже. Зачем?.. — почувствовав тяжесть в ногах, Геннадий облокотился о стол, вцепившись руками в его край. — А как ты узнал, что я сюда устроился, я же тебе не говорил?
— Я и не знал. Мне сосед по палате рассказал, что ты его в первый же день голым позировать заставил, ну и внешность описал. Я сразу твои «шутки» вспомнил, вот и пришёл посмотреть.
Геннадий рассмеялся.
— Да, шутил я в университете правильно. За эти годы то забросил, а потом он, важный из себя приходит, ну я как декана вспомнил. Ха-ха-ха! — залился смехом преподаватель и сел на своё прежнее место. — Рад, что и ты это не забыл. Я же сначала удивился, когда ты зашёл. Лицами вы с твоим соседом похожи.
— Да я из-за этого с ним первым и заговорил. — подхватил, тоже засмеявшись, Слава.
— Только у него было такое детское, правильное, а в тебе сразу видна творческая натура.
— Потому что я ел мало.
Оба рассмеялись, но, когда Геннадий успокоился, Слава продолжал, с невысокими остаточными всхлипываниями смеха.
— Кстати, твой сосед сбежал пару месяцев назад из госпиталя.
— Охрана значит у вас плохая... может быть и мне, для новых ощущений? — перекладывая ногу с колена, предложил Слава.
— Не думай. Как раз после этого её усилили — камеры включили.
— Ну и ладно, тогда у него спрошу. Надо же быть... таким смелым.
— Дураком. Не прошло нескольких часов, и его поймали — не вытерпел, усмехнувшись, Геннадий.
— У вас есть поесть что-нибудь между обедом и ужином? — положив руку на живот, перескочил Слава.
— Да, да. — преподаватель отъехал со стулом и через Интерна посмотрел на часы. — Полдник через пару минут.
— Отлично. Я так проголодался, составишь мне компанию?
— Я от тебя ещё долго не отстану. — Геннадий засмеялся, но Слава, додумав что-то про себя, улыбнувшись, хмыкнул.
Преподаватель схватил со стола ключи и пропустил у выхода перед собой Славу, отчего мужчина не отказался и вышел первым. На том же месте напротив двери, где Слава поджидал Петра Семёновича, стоял Павел Анатольевич, при виде которого на лице бывшего изолированного расползлась усмешка:
— Ты всё ждёшь?

— Ты кому? А, Павел Анатольевич. — воскликнул Геннадий и отвернулся, закрывая кабинет, и продолжил уже спиной. — Представляете, встретил университетского товарища.
— Мы как раз в столовую, не хочешь с нами? — вставил Слава.
— Не соглашайтесь, мы так давно не виделись, дайте наверстать пропущенные годы. — по-дружески обняв Славу за плечо, попросил Геннадий.
— Ты его ни с кем не путаешь? — смутился Павел Анатольевич, тряся головой.
— Вы думаете, я однокурсника узнать не могу? Он у нас всегда не такой как все был, и ему даже будет полезно пожить здесь. Мы пойдём, хорошего дня, Павел Анатольевич.
— Не перенапрягай мозг, это вредно. — уходя, бросил Слава.
Павел Анатольевич следовал за ними, подслушивая разговор о воспоминаниях университетского времени с сомнением, и, отстав от них у лестницы, поднялся в свой кабинет.
— Он всегда такой подозрительный? — войдя в столовую, третируя, не утерпел Слава.
— Сам удивлён. Он ко мне зашёл несколько раз за все годы.
— Ты садись, я всё принесу. — махнув к столам, попросил Слава.
— Я сам.
— Не стоит.
Слава грубо отпихнул порывающегося помочь Геннадия, который, отступив пару шагов назад, удивился силе однокурсника и, уступив, сел за второй стол. Составив на два подноса одинаковые наборы блюд: чай и булочку с изюмом — он вытащил из кармана горсть таблеток, закрыл свои руки спиной, растолок препарат между двумя взятыми из соседнего стакана ложками и высыпал порошок в чай одного из наборов. Поставив приборы на место, подхватил два подноса и отнёс их на занятый Геннадием стол. Перед преподавателем он поставил чай с полурастворившимися таблетками, часть которых прикрылась листочками растений.
— Тебе у нас понравится. Особенно кухня. — разглядывая булочку, с наслаждением, певуча зарекомендовал преподаватель.
— Давай сначала за встречу. — предложил Слава, поднимая стакан.
Геннадий поднял свой, и, ударившись стеклом, каждый отпил небольшую часть содержимого. Доев полдник, Слава остался в ожидании преподавателя, уже пришла «небуйная», но в их сторону он не смотрел. Наконец Геннадий допил чай, и они отнесли посуду. Отходя от окна, преподаватель прижался к Славе.
— У меня кружится голова.
— Присядь.
Слава довёл его до скамьи, сев на которую, Геннадий упал спиной на стол.
— Слава, я тебя не вижу. Позови кого-нибудь. — повторял он, тряся руками в воздухе.
Слава наклонился и с наслаждением прошептал:
— Никогда не смей указывать мне, что делать.
— Что ты говоришь. Я не понимаю, мне плохо!
— Тут есть врач? — спросил Слава, не повышая голос, несколько лиц на него повернулось. — Который умеет оказывать первую помощь. — добавил мужчина, больше лица на него не смотрели. — Студент, тут человеку плохо!
При всей имевшейся у него злобе к Славе, Ипполит не мог из-за этого не помочь преподавателю. Студент подбежал к Геннадию, перекинул его руку через свою шею, Слава сделал то же, и они поволокли преподавателя в изолятор — единственное в госпитале место, оборудованное медицинскими приборами. Спустив Геннадия на первый этаж, Слава побежал в ординаторскую, а студент поволок мужчину к изолятору.
Прибежавшие врачи помогли уложить преподавателя на кровать, сознание его уже покидало, он мямлил, и разобрать слова было невозможно. Минут через пять явился приведённый Славой, который после ординаторской побежал на четвёртый этаж, Павел Анатольевич и поспешил вызвать карету скорой помощи. Больше ничего не делали. Через час машина забрала Геннадия в областную больницу. К этому времени Слава и студент уже практиковались на уроке ОБЖ.
Из суматохи изолятора они вышли после того, как в нём появился Павел Анатольевич. Дошли до кабинета они молча, только Слава, беззвучно смеясь над своими мыслями, изредка поглядывал на студента, пока тот, упёршись взглядом в пол, шагал у другой стены, между ними было около метра. Постучавшись, Слава первый зашёл в кабинет, размахнувшись дверью так, что и Матвеевич успел пройти, не прикоснувшись к ней. С первого посещения кабинета, Слава заметил столы, выставленные друг за другом у стены, напротив которой госпитализированные строились. Теперь они были распределены с приставленными к ним стульями на одной половине комнаты, на второй — дубовый учительский стол, за которым сидел Василий Иванович, на стене за которым висела зелёная графитовая доска. Отставник следил за несколькими мужчинами, ходившими вокруг столов и что-то у них поправляющими.
Слава громко поздоровался с Василием Ивановичем и твёрдо направился в его сторону, студент поздоровался тише и отошёл к партам, шёпотом, пытаясь не затронуть тишины, отвечая на вопросы остановившихся госпитализированных.
— Новенький? — машинально спросил военный, увидев незнакомое лицо.
— Старенький, старенький. — передразнил его Слава, облокачиваясь на стол.
— Что? — воскликнул Василий Иванович, и гнев загорелся в его глазах, устремлённых на прищуренные веки наглеца.
— Был я у вас, но только один раз.
— Прогуливаешь?
— По веской причине пропустил. — выразив уверенность в своих словах, которой также должен был подчиниться Василий Иванович, уточнил Слава. — Не слышали, сбегал я несколько месяцев назад. В изоляторе отсидел, и вот вернули. — Слава, облокотился ладонями о край стола, вывернув тыльную сторону локтей к Василию Ивановичу.
— До Москвы добежал?
— Врут. Вы понадеялись, что я у вас лучшим на поле стану? Не надейтесь, врут.
Василий Иванович нахмурился и отослал Славу к столам.
— Ещё терпит. Я пока время убивал, вспомнил единственный урок. И вот что, а почему у нас женщин не было? — напирая на военного спросил, мужчина.
— Кругом!
— Да ну ответьте вы! — взвизгнул Слава.
— Зачем они тебе?
— Мне — незачем. Я так, со скуки дознаться хочу.
— Как-то ты странно говоришь.
— Ну наконец хоть кто-то заметил! Я ещё складней и завёртестей умею. —бахвальственно заискивал Слава.
— Отставить.
— Ну дак о женщинах что? — продолжил Слава, закидывая ногу на край стола, но, только заметив его движение, Василий Иванович начал заносить ладонь для удара, а мужчина предугадал и вмиг сам скинул ногу и, расправив плечи, встал вложив в карманы руки.
— Они в другой группе.
— Вопросов больше не имею.
Слава развернулся на пятке, отошёл к другой части команды и сел за ближайшую к Василию Ивановичу парту, приглашая студента, наблюдавшего за разговором из кучки госпитализированных, сесть рядом с ним. Столы выстроились в два ряда, в каждом около пяти штук, и если считать по-школьному, с вариантами сидящих, то Слава занял первую парту первого ряда, ближе к двери, первый вариант, студент же отдалился на вторую парту второго ряда, ближе к выходу на улицу, второй вариант. Слава с усмешкой огорчился, но, оглядевшись, подсел напротив студента.
— Я думал, ты сядешь со мной. — зазвенел в тишине кабинета его наивный голос.
— Уходи! — наклонив голову, чтобы не смотреть в глаза мужчине, проскрежетал студент.
— Прости, прости, прости. Сколько раз мне ещё извиниться?!
— Не надо было ни сколько. Хоть на коленях ползай... не надо.
— Тогда почему?
— Ты предал меня.
— Как хочешь обзывай это, но не предательством. — возмутился Слава, всё больше скручивая тело, чтобы оно зеркально отражало то положение, в котором сидел Ипполит.
— А как иначе? — студент поднял на него строгий взгляд, но продолжил уже запинаясь. — Я не понимаю, что с тобой произошло. Сейчас... это не ты. Не тот человек, с которым я познакомился. Зачем... зачем ты назвал моё имя? Что за улыбка, убери её. (Слава перестал улыбаться). Как мне было плохо всю неделю, ну тебе откуда об этом знать...
«Для самых непонятливых, если такие ещё остались, объясню. В пределах трёх недель назад, когда Ипполит по обыкновению принёс обед или ужин... не в это суть, зашёл в изолятор, они разговаривали, студент сидел за столом, а Слава напротив на кровати, в жаре речи, в обращении мужчины к молодому человеку промелькнуло его имя. Ипполита затрясло, и он телом упал на стол. Самому смешно стало, подождите... Дак вот, а Слава, кстати, тоже засмеялся, ну автор уже описывал заливисто и т. п. потом с полчаса подержал тело в изоляторе, после надумал стучать в дверь. Прибежал охранник, затем санитары, и они утащили студента в «Небуйную», где он очнулся на следующий день и всю неделю проходил с мигренью.»
— Я не хотел, оно вырвалось. — оправдывался Слава.
«Я хотел, чтобы ты был со мной. Мы там вдвоём... Невыносимо скучно. Мне нужен был ты.» — и в мыслях добавил он истинную причину.
— Ты раньше понимал меня. — загнанный наступлением студента, утихая, вскользь прошептал Слава, чтобы Матвеевич всё равно расслышал.
— Раньше. Но теперь. Зачем?.. Как ты его вообще узнал? — порывы Ипполит не ослабил, но он не кричал, а напирал тембром.
— Случайно. Я не допытывался. Послышалось от Павла Анатольевича, он то не знает, что я не знал.
Студент провёл по волосам рукой и, зацепившись о спутанную прядь, дёрнул ладонь, вырвав клок волос. Слава нахмурился и примялся, спину ровно держать перестал и облокотился руками о спинку своего стула:
— О дружбе теперь не настаиваю. Только прости, мне слово твоё надо услышать.
Студент не отвечал и терзался мыслями, он хотел вырвать их, избавится как от пряди волос, но они, не останавливаясь, крутились.
— А Лиза. — спохватился он. — Чем ты её заманил, только о тебе она сегодня и говорила?
Слава восхищался собой в душе, но внешне, всё ещё раскаиваясь, был удручён.
— Не много. За завтраком ты слышал, а во время обеда мы сидели вдвоём, но всё то же, что и остальным: о том, как я рад вернуться, слегка о жизни в изоляторе— не больше, всего несколько минут. Да я физически больше бы не сумел.
— За несколько минут ты можешь разболтать всё, о чём захочешь. — выпустил студент, оттолкнувшись от стола, упав на спинку стула, который, покачнувшись, задел край стоявшей за ним парты.
Слава принял это за комплимент и улыбнулся.
— Днём, как раз после обеда, каждый мой поворот разговора она уводила к тому, чтобы я помирился с тобой. — не останавливался Ипполит.
— А ты об этом. Забыл. Да, я упомянул, но я думал, что ты ей рассказал. А она тогда только выслушала мою точку зрения.
За спором, а это именно он и был, хотя студент вбивал свои слова в Славу, как мяч о стену, от мужчины он всё равно отскакивал, хотя и с меньшей, намеренно уменьшенной, силой. Уже к последней реплике Славы все места, рассчитанные ровно на число человек в группе, были заняты, и Василий Иванович встал, начиная занятие. Бывшее на первом ряду место Славы теперь принадлежало другому, и мужчина остался на втором, с соседом не познакомился, тему прослушал и начало лекции вертелся на стуле, ища Амбарова и Сидорова. Мужчины не находились, что начало злить «небуйного», но, заглянув за спину студента и его соседа, он заметил не намеренно спрятавшихся нужных госпитализированных.
Уже с февраля начали готовиться к празднику Дня Победы и оставшуюся часть урока Слава, не запоминая, слушал про партизанские отряды и их вклад в развитие военных действий.
Как только Василий Иванович, час круживший перед столом, облокачивающийся на него, подходивший к доске, заглядывавшийся на плакаты и начинавший словами объяснять что-то на них, когда видел, что слушатели его не понимают, подбегал к табличкам и пытался руками достать до выбранной картинки, сел и на последних словах медленно стих, что значило окончание лекции, Слава вскочил первый, но одногруппники не медлили, и в небольшой толпе мужчина последовал на выход. В коридоре сток расплылся: одни шли быстрее и, обгоняя, вырвались вперёд, кто-то шёл в среднем темпе — те образовали кучку в середине, остальные не торопились и застряли в конце. Студент, нечаянно задев Славу плечом, вывернулся одним из первых и лидировал широким шагом. Мужчина не стал догонять и, когда цели сбились с общего шага и отстали, подбежал к ним и нарочно толкнул Сидорова в бок, пристроившись к паре с той же стороны.
— Ребята, привет! Не могу сказать, что я рад вас видеть, но поговорить надо. — затараторил он.
Мужчины оторопели и остановились, а Слава, сначала надеявшийся на их ответ, понял, что они сказать ничего не могут, продолжил.

— Идём, идёмте (он их толкал, из-за чего мужчины двинулись). Я только сказать спасибо, как видите... нет вы не видите, тогда знайте, что ваше старание не прошло даром. Ну я только для спасибо и всё.
Слава отсалютовал от закрытого глаза двумя пальцами и убежал. Мужчины, остановившиеся, потому что не могли вспомнить, что сделали улыбавшемуся человеку, но к произнесению «ваше старание» припомнили и насторожились, после выражения благодарности растерялись, Сидоров даже почувствовал вину, он подумал, что Слава помешался, после сильного удара по лицу. Завтра же оба забылись.
На лестнице Слава студента не догнал, в комнате ни с кем не разговаривал, только пару раз игриво подмигнул обернувшемуся к окну взгляду Матвеевича, как и Клавдию, истинным намерением которого было заметить лицо Славы, и полчаса, наслаждаясь бездельем, лежал без мыслей. Через время начался ужин, и «небуйная» поднялась в столовую. В построении Слава занял новое место, обогнав Колю, встал первым, на что мужчина выражал крайнее недовольство, но бывший изолированный смягчал голос и ласкался с ним, как с ребёнком, на что тот реагировал не однозначно: иногда сам поддразнивал, в других случаях огрызался, вспоминая игнорирование его приветствий в столовой; так же и за столом Слава снова сел в его второй главе. За ужином все молчали, разговаривать было не о чем — все всё и так друг о друге знали, а главный распространитель диалогов, молча, улыбался. В течение следующего часа каждый успел принять вечерний туалет, а Пётр Семёнович, очередь которого была последней, вернулся вместе с Павлом Анатольевичем и Славой, спохватившимся об этом к концу свободного времени. Обход, как и три месяца назад, ничем не отличался, только Слава успел вспомнить про собранные у него анализы и поинтересовался готовностью их результатов и из выдавленного из врача ответа получил о них норму. Минут через десять, так как Павел Анатольевич задержался у Лизаветы, прозвучало желание о получении приятных снов, и выключили свет.
Около полуночи Клавдий зашуршал одеялом, стянул такое же с Бориса и подошёл к Славе.
— Я ждал раньше. — прошептал мужчина, глаза которого, всё ещё открытие, привыкли к темноте, и он сумрачно, но чётко видел обозначившееся вокруг тела короля одеяло.
— Мы думали, ты не вернёшься.
Но коли так...
— Да пойдём уже. — недовольно бросил Слава и, бесшумно встав с кровати, укутался одеялом и пропустил Клавдия к балкону, так как забыл, где скрыт в оконной раме замок от двери.
Они вышли на балкон, Слава придержал дверь для Интерна, всю вторую половину дня молча следовавшего за ним. Клавдий царственно опёрся о перила, а физик втиснулся в угол их стыка. Их тела, освящённые полной Луной, отбрасывали огромные тени на окна.
— Уже не прыгаешь? — усмехнулся Слава.
— Зимою нету в том нужды...
«А раньше подумать была.» — заметил Интерн.
— ... Мы долго не могли к тебе прийти.
Ты можешь нас винить.
Сейчас вопрос, терзавший нас, нашли.
Хотим мы просветить.
О том, что помнишь, возвести,
Что прежде чувствовал, сознания усыпления?
— А, боишься. — передёрнув плачами, от пролетевшего по ногам ветра, подстрекал Слава, п оправляя одеяло. — Заметь, я мог играть тобой, если бы сказал, что не помню, но не совру. Я, кстати... нет, лучше сразу прямо, да я помню, что ты меня отравил. Я, кстати, нашёл, что ты подсыпал. Ты специально отмерял или на глаз.
— То помним как бухгалтерская смета,
Мы высыпали пол пакета.
— Только в суп?
— Ни крошки в сторону.
— Ну ты и отчаянный. Ещё бы грамм и я мог умереть! — Слава смеялся, но голос отдавал гневом.
— Мы знаем, что рассказывать ты в праве,
Но понимаем оба, что место ей в глубокой яме.
— Дурачок, если бы я хотел, то рассказал, как только вспомнил, как говорить.
— И думаешь ввести нас под мандраж, Используя нахальственный шантаж?

— Зачем, помилуй. — Слава стал серьёзнее, гнев ушёл, но дикая улыбка осталась, и, в отличие от неподвижно стоявшего Клавдия, он переминался на месте, ударяясь боками о перила. — Мне нравятся твои идеи. Но метод — отравление — ну слишком прост, и если, допустим, с перерывом даже в неделю, отравятся пять человек, это как минимум подозрительно и то, что все они из нашей палаты, тоже странно. В общем много недочётов. Ты это что за один день придумал?
— Нам помнится твой гнев.
Отрёкся ты о деле нашем услыхав,

Изменишь ли ты выбор потерпев?
— Помню и не отрицаю, возвращать клятвы не хочу. Работаю не из верности, а из собственных алчных, тщеславных убеждений. — мотая рукой под одеялом, не спеша объяснил Слава
— Как ты сказал? Поверить мы
Ушам не можем. Право чудесный
Твой порыв, и нам же интересны
Его предвестье знать, любезный.
— Не убедительно играл? А жаль, сильно старался. — каменное лицо Славы смягчилось.
— А может ты глумиться
Счел приемлемым над нами?
Не смей над нами так срамиться,
Коль так, и наши очи заблестят огнями! — в глазах Клавдия, в другом течении от его слов, темнела растерянность, но он смотрел в даль, а лицо не морщилось, и как не пытался Слава понять его чувства, не выходило.
— Да хватит, перестань стесниться. Да я помогу тебе и не шучу. Да, поменял взгляд. Забудь, что Вячеслав Владимирович (он произнёс имя быстро и небрежно) тебе говорил. Я говорю, что думаю.
— Посмел критиковать ты наши планы.
Имеешь ли ты свой в противовес.
Или несёшь с собою только небесны манны.
Какой же твой в том интерес?
— Никакая манна не снизойдёт на меня, если я не был бы устремлён к определённому. Интерес... я как-то не задумался. — Слава повернулся к Интерну, тот развёл руками. И тут мужчина накинулся на Клавдия, его руки расслабили хват, и одеяло спустилось до плеч. — Ты вбил мне в голову эту идею. Эти слова крутились в голове, не отпускали. Я...я сам бы никогда, но ты! Всё придумал ты, первопроходец. Я придумал так много случаев. О сколько времени! Скажи, кто будет первым?
Слава с огнём в глазах, шептал, из-за чего его слова слышались страшно, будто от безумия, приближался к Клавдию, который удивлённо повернулся, он шагал медленно, но речь подкреплял жестами, крутил головой, как в агонии. На вопрос король не отвечал несколько минут, коченея от испуга.
— Чёрт-энтузиаст. — пролепетал Клавдий, высвободив часть сил, отобранных напором Славы, попятился парой шагов.
— Дак кто? Кто? — Слава не ослаблял слог и не давал королю сокращать расстояние в полшага.
— Я... я не думал. Может быть...
— Я помню, ты хорошо тогда дразнил Колю. — Слава прервал Клавдия, когда тот упёрся в конец балкона, и, опомнившись, с улыбкой тревожно поинтересовался. — Пока меня не было, прогресс не запускал?
— Бывало, ещё пару раз. — выдыхая, произнёс запуганный король.
— Главное хоть что-то, тогда с него и начнём. Во-первых, мне надо прочитать его медицинскую книжку. Сможешь достать? — Слава вернулся в свой угол, а Клавдий, выдумав о произошедшем, что это мог быть остаточный припадок и, приняв величественный вид, встал в центр балкона, лицом повернувшись к Славе.
— Попробуем.
— Будем действовать от их слабостей. Я кое-что нашёл у двоих. Но вот Борис и Глеб пусты. Ими займёшься ты. Затягивать я не хочу, так что на пять человек у нас не больше месяца. Работать будем продуктивно и по обстоятельствам. Коля как на пробу, остальных одновременно. Пока работаем над одним, если подвернётся шанс, находим что-нибудь на второго. Главное прогрессивно. Понял?
— Что делать будешь ты
Коль мы так многим заняты?
Да и к чему же пять,
Кто тот ещё один нам надо знать.
— Я мозг и исполнитель, а ты сборщик информации. Не тронем Гертруду и...- Слава не хотел говорить.
« — Ладно, ему то какая разница. Раз сказал, закончи предложение.
— Он будет спрашивать «почему?»
— Думаю, ты знаешь, как на такое отвечать.» — Интерн рассудил Славе, и тот согласился.
— Студент.
— И ты и я по человеку, Оставим им скончание века.
Твой план достаточно мудрён.
Но чтоб три месяца только о нём
Занять все мысли, не много ли о малом?
— Причём здесь мои мысли, и с чего они тебя интересуют. Думать мне больше не о чем! То есть согласен?
— Вполне.
Слава высунул твёрдую худую руку из-под одела, в которое успел снова закутаться, Клавдий скрепил их союз рукопожатием, Интерн тоже положил ладонь на замок. Окоченев, руки быстро расцепились. Король открыл дверь, и союзники вернулись в комнату. Слава, не раскрываясь, упал на кровать и тут же уснул, а Клавдий, закрыв дверь, закинул одеяло на Бориса, поцеловал спящую Гертруду — её не будили, так как не спускались, и верёвку бросать не надо было — но не только по привычке король взял одеяло Божка, но ещё и не хотел морозить своё, уснул чуть позже Славы.
Проснувшись в пятом часу, Слава наощупь нашёл тумбу Коли. Беззвёздное с серыми облаками небо чернело, Луна потухла, но свет фонарей, отражаясь от небольшого покрова снега, часть которого уже выдул ветер, озарял комнату, и сквозь её темноту синели силуэты кроватей. Пошарив в верхнем ящике тумбы, мужчина ухватил тюбик зубной пасты и, не задвигая доски, подкрался к Клавдию. Вымазав на лике короля не связанные композицией узоры, Слава вернулся к Коле, слегка, будто по неосторожности, задел горлышком о его руку, оставив неяркий след. Интерн подсказал, как лежал тюбик, и, вернув его на точное место, Слава, бесшумно задвинув ящик и от напряжения испугавшись чахнувшего Коли, но проверив не проснулся ли мужчина, убедился в его бесчувственности, на носочках допрыгал до своей кровати и уснул, для большей правдоподобности впечатлений утра.
Как Слава и Интерн себе представляли, Клавдий, как только проснулся, нашёл обидчика. До обхода был скандал. На этот раз, в отличие от предыдущих, когда его слова ставились под сомнение, у короля были самые правдивые и беспрекословные доказательства шалостей Коли. Слава вскочил от визга Клавдия и тут же ринулся к центру событий, разворачивающихся между кроватью Коли с сидевшим на ней хозяином, протирающим заспанные глаза, так как на этот раз, по его утверждениям, он «провалился в сон», из-за чего не по обыкновению проснулся ни первым, и стоявшим около неё королём. Остальные «небуйные», кроме Лизаветы, той удавалось спать, с мест наблюдали за сценой. Слава подсел на край кровати Петра Семёновича, положив руки на её изголовье. Клавдий возмущался грозно и даже гневно, что выглядело пугающе...
«Со вчерашней выходкой Славы это всё равно сравнить нельзя.»
... но Коля, по прошлой тактике, пытался отбиваться около полу часа, после чего, снова сев на кровать, он, повышая голос, вскакивал, додумав о том, что вина его очевидна, выдвинул в оправдание идею о лунатизме. Клавдий не утихал и, заметив капитуляцию врага, добил мужчину едкими фразами, при которых говорящий должен улыбаться, но в этом поступке, как выразился король, «...была задета честь и предано сомнению величие...», он только больше злился. Улыбался же Слава. Эта коварная идея пришла к нему за несколько минут до исполнения, во сне, и, рассказав её Интерну, получил восхитительный отзыв и сразу претворил её в жизнь. Спустя час король не утихал, сцена всем надоела, а Слава насторожился из-за показавшихся ему необычными голосов, слышавшихся за дверью.
— Ну полно. Ты ребёночка до слёз довел. — ввернул Слава, когда Клавдий остановился, вдыхая воздух, и, пересев на кровать Коли, приобнял мужчину, положил его голову себе на плечо и накрыл её рукой.
В горячке король не заметил того, что компаньон сидит в сантиметре от него, и повернулся, встревоженный от неожиданности его вставки.
— Но он...
— Да, виноват, но раскаивается. Ты же принимаешь свою вину? — обратился Слава к Коле, отстраняя того от себя, но всё ещё придерживая за плечи.
— Да. — шмыгая носам и икая, промямлил мужчина.
— И понимаешь, что это свинство, а также подло с твоей стороны.
— Да.
— И если хочешь выразить недовольство зазнавшемуся Клавдию, то надо говорить в лицо при всех, ну или одном свидетеле.
— Да. — Коля понял не весь смысл, вложенный Славой.
— Пётр Семёнович, упокойте ребёнка, я не умею.
Слава отодвинул от себя мужчину, его место занял готовившийся прийти на помощь, из-за чего быстро вставший, Пётр Семёнович, а сам, повелительно развернув Клавдия, увёл его.
— Пусти, запятнано теперь ведь наше имя.
— Да, да, в прямом смысле кстати. Тебе лицо не жжёт?
За тот час до пробуждения, Клавдий уткнулся лицом в подушку, так он, заметив белое пятно с вкраплениями красного и синего, дотронулся до лица и, нащупав на нём ещё сильнее размазанную смесь, не додумался её смыть и побежал искать виновного.
Слава повёл короля в душ.
— Придумал, как достанешь карту? Нет? Ну да у меня план. — затараторил мужчина в коридоре, не уступая ответу Клавдия. — Это образ. Детали сам додумаешь. Павел Анатольевич сначала подходит к Коле (надо ему для красоты кличку придумать, но после), потом к Петру Семёновичу, потом к тебе. Значит его карточка предпоследняя. Ты кровать уже заправил? Расправь. Но только не просто, а с предлогом: допустим, тебе стало холодно, и ты ввернулся в одеяло. Когда Павел Анатольевич придёт, одеяло должно лежать неровно, со складками и буграми, но натуральными. Он положит все карты на кровать, твою возьмёт в руки. Ответишь на пару вопросов, потом я его отвлеку, а ты вытащишь карту и засунешь под одеяло.
— И пусть так будет, но
Рядом есть другие пары глаз,
Что с ними делать, если они в нас
Уставятся непреклонимо?
— Я отвлеку всех. — ответил Слава, оглядывая поворот коридора.
— И как, позволь узнать?
— А если я скажу, ты так не удивишься. Эмоции должны быть натуральными, а играть ты не умеешь. Ты быстро спрячь карту, а потом на меня посмотри.
— Да пусть деяньям нашим сопутствует удача!
— И без неё справимся. — посчитал долгом отозваться Слава, считавший судьбу и то, что её нельзя изменить, мифами.
В туалете Клавдий сначала долго перед зеркалом отскребал присохшую к коже пасту, Слава не вытерпел (скоро начинался обход), подсунул его голову под кран и несколько секунд держал её под водой. Как только физик убрал руку с его шеи, король выскочил из-под потока и взревел на мужчину, но Слава продолжил улыбаться и провёл по щеке Клавдия рукой — размокшая паста осталась на его пальцах. Король стих и самостоятельно подставил голову под кран — через минуту паста была смыта, но лицо осталось красным от ожога.
В «Небуйной» царило умиротворение, пары шумели между собой, и на лице Коли высохли слёзы. Клавдий замотался одеялом и до обхода просидел с Гертрудой, Слава сразу завернул к кровати Лизаветы. Зашёл Павел Анатольевич. Заговорщики напряглись, но не терялись. Следую уставу, когда врач закончил с Колей, и подошёл к Петру Семёновичу, Клавдий сел на свою кровать, разбросав по ней края одеяла. Новый рельеф кровати показался Славе недостаточно непредумышленным.
« — Ровней надо, слишком собрано у края.
— А если поймают, про нас расскажет.
— Мою причастность к этому слова сумасшедшего не докажут.» — высказавшись Интерну, Слава себя более упокоил.
Клавдий волновался о том, что Слава продолжал сидеть на кровати Лизаветы. Чему девушка не препятствовала, только застенчиво улыбалась, смотрела на кровать и глаза поднимала нечасто; студент злился и со Славой не говорил.
Когда Павел Анатольевич встал с кровати Петра Семёновича, Слава, улыбаясь, громко спросил:
— Ты скоро ко мне?
В ответ он получил неприятный взгляд врача.
— Пойду готовить ответы. — попрощался мужчина с Лизаветой и подпрыгнул к своей кровати, в полёте замечая, как Павел Анатольевич кладёт карты на колени.
План провалился, забрать их было невозможно. Клавдий тщетно ждал вмешательства Славы, но мужчина рассчитал вероятность того, что бумага из рук Павла Анатольевича ляжет на кровать ничтожна и действия, обговорённые в плане, не продолжились. Когда врач ушёл от короля к Гертруде, Клавдий вопросительно посмотрел на Славу, а тот озлобленно сверлил глазами спину Павла Анатольевича. Опрос бывшего изолированного вёлся быстрее, чем у «небуйных», Слава был мягок, но врач — надменен. У студента спросил про головную боль, которой тот уже не чувствовал, у Лизаветы Павел Анатольевич с шёпотом задержался, что выглядело нелепо, и в дверях напомнил о завтраке.
И снова все разбрелись по парам. Клавдий в смятении решил подойти к Славе, но тот развернул его, прошептав, что считает неправильным, уделять при обществе друг другу много внимания. Король возвратился к жене, Слава — к Лизавете.
До команды Клавдия о начале завтрака девушка возобновила обучение физика языку жестов, а студента попросила озвучивать движения. За завтраком Слава приставал к Божкам, споря о существовании жизни после смерти, и после его окончания забрал Клавдия на занятие. Мужчина встал величественно, играя неохоту общения и снисхождение, Слава перед ним паясничал, в один момент он даже припал в женственном реверансе; в такой сцене вышли из столовой, после чего оба переменились в лицах.

— Ну что же, план твой не сработал.
Мы думали, что ты все действия в нём отработал,

Он почему бумаги на кровать не подал?
— Да мне то откуда знать. — Слава бросил взгляд на Интерна, мнения которого ещё не успел спросить. Мужчина шёл рядом, повесив голову. — Ты так небрежно разворошил одеяло, а я просил с аккуратной небрежностью, у тебя была крайность...
«Именно поэтому и не положил. Таких волн на ткани король развел, шторм!»
—... если бы правильно сделал, наверняка бы положил.
— И всё же план твой слишком был опасный.
Может придумать более прекрасный?
— Будем искать другой способ, как карту достать. Где они хранятся? — озадаченно сыпал Слава, быстро перебирая ногами.
— Там лекарши в начале восседают.
И под столом бумаги охраняют.
— Где? В чьём начале? — он стал злиться, потому что не понимал.
— В началах этажа.
— Схожу.
Слава решительно прибавил шаг и перестал хмуриться. На «грамотном стиле общения» Клавдий в стихах раскрыл тему отчаяния и запустения человеческой души, согруппники также читали стихи собственного сочинения, Славе слова диктовал Интерн. После был «отказ от вредных привычек», где снова тема не затрагивала смысла названия занятия, и обсуждалась проблема вырубки лесов в поймах рек. Далее физик просидел рассказ новоприбывшего о его работе на «профессиональной ориентации», и хотя он не входил в число судей, с последнего ряда выкрикнул свою оценку, что возмутило Божков, не повлияв на остальных. За обедом Слава попробовал жестами поговорить с Лизаветой, но получалось у него не так быстро, и руки путались между собой; пара смеялась, студент бросал запальчивые взгляды на Славу. «Небуйная» вернулась в комнату, наступил тихий час. Слава не стал выжидать и минут через пять вышел.
— Какая неожиданность! Не надоело? — обрадовался он Павлу Анатольевичу.
«Как надоел!» — в мыслях оскалился Слава.
— Отпустил тебя уже один раз... Ип... Матвеевич? — чуть не проговорился врач, удивившись нежданно вышедшему из комнаты молодому человеку.
— Да, сегодня я с ним гулять иду. Составите компанию. — обняв студента, объяснил Слава.
Студент и Павел Анатольевич, не ожидавшие встретился, растерялись быстрому сложению событий.
— Вы что-то хотели? — с запинкой спросил молодой человек, сбрасывая руку Славы.
— Проверяю добросовестность исполнения расписания. — вернув голосу и телу строгую форму, ответил Павел Анатольевич.
— Мы на пару минут, можно? — студен слегка сгорбился и вопросительно-прося посмотрел на врача.

Мужчина, имея о молодом человеке наилучшие убеждения, снисходительно кивнул и отошел к стене — Славу он встретил стоя посредине коридора — освобождая дорогу.
— Вот этот про суд. — шепнул Слава, проходя мимо Павла Анатольевича.
Врач удивился, но запомнил себе для разговора с дочерью и пошёл в сторону противоположную паре.
— Ты что-то хотел? — начал Слава, улыбаясь, но волнуясь, ведь вмешательство студента в его план не входило.
— Зачем ты врёшь?
— О чём?
— Что Лизавету не заговариваешь. Я видел ваш разговор за обедом.
— Я её не заговаривал.
— А это что? — студент повторил жесты Славы.
Физик ответил молодому человеку тем же и рассмеялся, забыв о соблюдении тишины.
— Не хочешь объяснить почему ты это говорил?
— А почему мне нельзя об этом говорить? — продолжая улыбаться, возмутился Слава, вдавив голову назад так, что образовалась небольшая гармошка второго подбородка.
— Ты пытаешься ей понравиться. — насупившись, обогнав Славу и встав ему на встречу, взыскивал студент.
— Да.
— Зачем? Зачем про руки, глаза... Что это значит для тебя? Такие речи произносятся с умыслом. Игра? Ты считаешь, что сможешь управлять ею?
— Почему я не могу сказать девушке о её красоте? Во-первых, она мне отвечает. Во-вторых, если ты о разнице лет между нами, то ты — консерватор. Ну и девушка она свободная, молодого человека не имеет.
— Я... А я? — возмутился, останавливая напиравшего мужчину, Ипполит.
— Что «Я»? Ты для неё друг и только.
Слава поддался и остановился перед студентом, уперевшись плечом в стену.
— Она любит меня.
— И при этом флиртует со мной. — Слава встал поудобнее и скрестил руки, что теперь опирался о стену плечевым суставом.
Студент находился в исступлении, как он не пытался, мозг отказывался работать со смешанными чувствами, но говорить надо было. В то же время Славу разговор заинтересовал, и теперь он хотел закончить его на месте.
— Ты, не смей больше с ней говорить! — возвратив контроль над собой, прошипел студент сквозь зубы, тыча пальцем в грудь Славы и, оттолкнув его от себя, быстрым шагом, на бег не переходя, направился в «Небуйную».
— С чего бы? — крикнул в след студенту Слава, но молодой человек шагал, держась за голову, и его уши были закрыты, из-за чего вопрос он не услышал. Ипполит знал, что если Слава прокричит в ответ, то он обязательно вернётся.
Слава усмехнулся и пошёл, присвистывая (чему его научил Интерн) к началу коридора.
— Ты мне так и не сказал, почему хочешь его оставить? — напомнил Интерн.
— А разве я говорил, что скажу?
— Нет.
— Вот ты и ответил на свой вопрос.
Слава казался разозлённым, чем скрывал расстройство, на том вопросы и закончились. В назначенном месте обнаружился столик медсестёр этажа, за которым сидели несколько девушек. Они наперебой говорили, но прекратили и вздрогнули, а одна негромко вскрикнула, когда Слава, выскочив из-за спины их подруги, сел перед столом на корточки, положив руки на стол, а на них голову.
— Девушка, здравствуйте. — мягко поприветствовал физик, расплывшись в улыбке. Он приготовил её за несколько шагов до прыжка, перед этим встряхнув головой, и выставив получившееся лицо на пробу Интерна.
— Почему вы не в кровати?
— Там ужасно скучно, я не могу уснуть. — сжав брови и предав своим губам горизонтальное положение, печально произнёс Слава.
— Возьмите и идите. — раздражённо сказал сидевшая в середине и протянула ему таблетку, которую взяла с полки за своей спиной — там стояли те же банки, что и в изоляторе, но по одному экземпляру каждая.
— Ну девушки, не прогоняйте. Настя, ты меня помнишь?
Взволнованно откинувшись на стул, медсестра не успела ответить, как за неё вступилась подруга:
— Дак это ты к ней приставал?
— Ты что, я ни к кому не приставал. — отодвигаясь от громкоголосой, сидевшей в центре девушки, отвечал Слава.
— Она нам всё рассказала, когда со слезами вернулась. — возмутилась вторая.
Их было трое: Настя молчала, сидела с правого края, подруги, из центра и слева, говорили слаженно по очереди.
— Всё?
— Да. — две ответили вместе.
— И про то, как сама со мной заигрывала, а я поверил этой... обольстительнице.
Слава с презрением оглядел Настю.
— Настя?
— Нет, он снова врёт. — всхлипывая, произнесла девушка, на её глазах выступили слёзы.
— Хвастаешься о больном человеке. — продолжил горевать Слава, жалостливо посмотрев на подруг.
— Ну и что это за очная ставка?
— Не слушайте его. А вы уходите! — вскрикнула расстроенная девушка, зная характер завистливых подруг-сплетниц, которые легко могли принять сторону того, чья историю покажется интересней, даже если это было неправда.
«В правде нет интереса, приукрашенное враньё — сказка для ушей.»
— Вы видите, как она кокетливо стесняется, а сама в меня глазами стреляет. — спохватился Слава, чувствуя неопределённость подруг, и показал на Настю пальцем, чтобы остальные повернулись к ней.
— Она к вам прямо приставала? Расскажите. — подруги, проследовав за пальцем и вернув взгляд на Славу, приняли его ложь.
Пересказывая историю, мужчина путал свои мечты, подсказки Интерна и строки книг, смешав их в роман о неразделённой платонической любви. Девушки, посмеиваясь, смотрели на Настю, но та вскоре заплакала и убежала.
«К Павлу Анатольевичу пойти может. » — волновался Слава.
— Девушки, я вам до интимного подробно рассказал...
— И такое было? — визжали слушательницы.
— Нет, но вспоминать больше не хочется. Давайте поиграем.
— Только не в бутылочку. — смутилась девушка из цента с надеждой на то, что мужчина поступит наоборот её слов.
— И для кого я только что распинался? Фу, нет, давайте гадать. Вы любите?
Ноги Славы затекли, и он, плавно встав, облокотился на стол, из-за чего девушке с краю пришлось придвинуться, чтобы иметь одинаковое расстояние с подругой до нового предмета их общего интереса.
Хотя романтические отношения с госпитализированными были запрещены, они продолжали питать надежду завести тот самый роман красавицы и чудовища, который после выписки должен будет превратиться в прекрасного принца.
— Не пробовала.
— И я. Но у нас для этого ничего нет.
— А мы на книгах или что-то может их заменить.
— Даже не знаю. У нас только... карты больных. — заглядывая под стол, виновато сказала центральная.
— И на них можно. Доставайте и лучше побольше. Так. Теперь вы придумывайте страницу и строку, можете и номер слова, а я выберу книжку.
На обложках было написано имя и номера палат, и Слава, придвинув стопку ближе к себе, начал перебрасывать «неподходящие» в образовавшуюся рядом кучу. Где-то в середине первой колонны, под нараставшее недовольство томившихся девушек, Слава нашёл карту Коли.
— Вы первая (центральной).
— Третья страница, третья строчка с начала, третье слово.
— С начала?
— Да, да, что там? — нетерпеливо перебирая руками. тараторила медсестра.
— Волнительность.
« Этого слова здесь нет. Да он пролистывает страницы!»
— Любопытно. Теперь я. Вторая страница, первая строчка, третье слово.
— Бездетность.
Девушки утихли и замолчали, Слава дочитывал карту.
— Может быть ещё раз? — предложил он.
— Нет. — отрезала девушка, которую нагадали бездетностью.
— Ты не расстраивайся. — взяв её за руку и заглянув в глаза, подбодрил Слава и положил карту в кучу.
— Нет, всё нормально.
— Хорошо посидели, правда? Меня даже в сон поклонило, спасибо. Увидимся!
Слава подмигнул центральной, у боковой поцеловал руку и, оставив девушек в недоумении, помахав рукой, убежал. Медсёстры заговорили о мужчине, препираясь о том, «кому он достанется». А Слава, не встретив никого по дороге, уже подходил к «Небуйной».

— Успел прочитать? — обратился он к Интерну.
— Скучный он какой-то, да и предлога нормального я не смог найти, только зависимость и всё.
— А почему бы ей и не воспользоваться. — шурша в кармане таблетками, предложил Слава. — Если судить потому что мы знаем об остальных, вероятность того, что и у них такая же проблема переваливает за ноль. И с ним лучше разобраться побыстрее.

— Да, слишком резвый.
— Это точно.
— То есть по плану Клавдия?
— Ха-ха-ха. Даже затягивать не буду, сегодня, нет, нет, сейчас! — возвестил Слава с улыбкой, расползшейся до глаз так, что у их краёв выступили слёзы.
— Вот Клавдий удивится.
— Главное, чтобы не испугался. А то подумает, что раз я без него действовал, то могу быть против него. Ха-ха-ха.
— Может и его тоже? — сомневаясь, предложил Интерн.
— Не знаю... может.
— С Колей прямо сейчас?
— А ты что, против? — Слава резко остановился и, хотя Интерн был выше его на пару сантиметров, пригнулся, посмотрев тонкими полосками глаз снизу вверх, встав вплотную перед другом, тот улыбнулся.
— А разве я говорил об этом?
— Нет.
— Вот ты и ответил на свой вопрос.
— Как же я тебя люблю.
Слава услышал шорохи в коридоре, но обращать на них внимание ему не хотелось, он потрепал Интерна за щёку, что мужчине не нравилось, и на зло тот так же приложил руку к щеке впередистоящего. Оба одновременно остановились и, обнявшись, вошли в «Небуйную». В комнате все спали. Слава хотел подойти к Коле, но повернул к студенту. Пока мужчина развлекался с медсёстрами, а ему фарс доставлял гораздо больше удовольствия, чем девушкам, молодой человек придвинул кровать ближе к Лизавете, освободив место тем, что передвинул свою тумбу к стороне, граничащей с территорией Божков, и уснул, держа девушку за руку. Слава несколько минут со сморщенным от недовольства лицом смотрел на сцепленные, лежащие на тумбе руки, улыбнулся, взглянув на студента, а, повернувшись к девушке, замахнулся, но, выдыхая, опустил руку.
— Хватит паясничать. — недовольно шепнул ему Интерн.
Слава, показав ему ладонь, обозначая этим, что он помнит о цели, подошёл к Коле.
— Колька, вставай. — тормоша мужчину за руку, сбросив с него одеяло, над ухом шептал Слава.
— Что? Чего? — вскрикнул Коля, пытаясь оторвать тело от кровати, но мужчина зажал ему рот.
— Все спят, не кричи.
— Чего тебе? — надменно спросил Коля, когда Слава убрал руку.
— Сходи со мной в столовую.
— Зачем?
— На полдник.
— Он не скоро, дай поспать. — зевнув, отказался мужчина и начал натаскивать на себя одеяло.
— Ну, пожалуйста. Я у тебя уже просил прощения, и хочу подкрепить свои слова материально — отдам половину порции. — Слава не стал препятствовать отворачивающемуся от него Коле, но слова физика заставили того остановиться.
— Но полдник ещё не начался.
— Нам дадут сейчас. А повезёт, и когда по расписанию придёшь, сможешь ухватить. Пошли? — подзывая рукой к выходу, заманивал Слава.
— Уговорил. — снисходительно согласился Коля, вставая с кровати.
— Пошли, аккуратно.
Слава открыл дверь, поднял уголок губ, смотря на Интерна, и пропустил Колю вперёд. Разбрасываясь вопросами о деятельности Коли до попадания в госпиталь, о том, есть ли у него сопутствующие болезни, кроме потери памяти, а также, под предлогом близкого знакомства, о любимых фильмах и т. п., Слава довёл мужчину до столовой. Мгновениями он подбрасывал комплименты, что более склоняло к разговору Колю, который переменил своё отношение к бывшему изолированному на более снисходительное, но об искренней дружбе ещё не задумывался, на вопросы сначала отвечал односложно и к концу пути раскидисто.
Слава посадил мужчину за стол «Небуйной», а сам отправился к пункту выдачи, из которого, услышав голоса, высунулось недовольное женское лицо лет пятидесяти. Повар начала кричать Славе, когда между ними находилось метров десять, о том, что он «с другом» пришёл слишком рано и должен «убраться» из зала до «назначенного для всех времени». Слава ей не отвечал, а только улыбался, открывая ряд зубов, который смутили женщину тем, что в отличие от многих виденных ей в госпитале улыбок, эта была самая яркая и добрая, пока не подошёл к окну. Облокотившись на стол, на который выставляют блюда, а сейчас он был пуст, мужчина мягким тоном похвалил её «звучный, громящий стены голос», но он надеялся, что и его «тихий разгромит заставу её сердца». История было такова: Коля — очень близкий его друг, потерявший память; сейчас он считает себя ребёнком лет восьми, и Славе приходится ухаживать за ним; «а как я ему откажу, если он кушать просит? Он даже плакал! Вот только успокоил, и делать нечего, повёл к вам.». Женщина замялась, но Слава, добавив несколько комплиментов, подобных «Ну как? Я же вижу, что вы хотите ему помочь. Ваши глаза... вы же знаете, что глаза говорят всю правду о человеке, вот загляните в мои (он отодвинул веко и пододвинулся к женщине) видите, они полны горя и переживания за друга, а ваши говорят, что вы добрый, честный человек, никогда не отказывающий в помощи.». По-кошачьи умоляюще он бросил несколько взглядов, пару раз назвал её «девушка», после чего женщина всё-таки вынесла ему два подноса. В благодарность Слава послал ей воздушный поцелуй, и она скрылась за стеной. Проделав тоже, что и с напитком Геннадия, Слава растёр все имеющиеся в его карманах таблетки...
«Я насчитал 10 штук.»
...но, заметив, что Коля, обеспокоившись его застоем перед пустым окном, начал шевелится, чтобы встать, и, хотя с кухни доносилось лязганье железных противней, на которых сегодня пекут булочки, Слава услышал его движение, в то же время физику сообщил об этом Интерн, после чего бывший изолированный, недорастерев нескольких таблеток, развернулся, закрывая спиной поднос, на котором лежали ложки с препаратами, и попросил у Коли несколько минут терпения. Мужчине пришлось согласиться и отвернулся к столу. Слава, убыстрившись, перетёр таблетки и бросил их в молочный коктейль.
— Чего так долго? — возмутился Коля, когда Слава, поставив подносы на стол, сел.
— Я и сам не заметил, что долго. Я же этим извиняюсь, и всё должно выглядеть извинительно достойно, а не так... она мне бросила булки, с них на поднос полетели крошки, из стакана вылилась пара капель. Вот я для презентабельного вида стоял и вычищал.
— Выглядит обычно.
— А что там было несколько минут назад, у! Зато булочки только испечённые. — втягивая аромат выпечки, с нездоровой любовью к еде выговорил Слава.
Коля, облюбовавший глазами полдник, приступил к еде, Слава, севший на место Клавдия, специально ел, не отставая и не перегоняя соседа. Когда в стакане каждого осталось около четверти коктейля, Слава произнёс тост «за возвращение к прошлым отношениям», и оба осушили стаканы. Когда относили подносы, по телу Коли пробежало знакомое, но давно забытое, оттого приятное ощущение, на лестнице он поинтересовался, не чувствует ли Слава что-нибудь необычное, но никаких изменений тот не наблюдал и по дороге завёл разговор о своих любимых вещах, комментируя полученные с полчаса назад примеры Коли, который начал испытывать слабость, его клонило в сон. Заходя в «Небуйную», Слава заметил притворный сон Клавдия, уложил Колю в кровать, и сел на свою кровать.
«— Почему он не потерял сознание? — поинтересовался севший рядом Интерн.
— Потребитель он со стражем, хотя и имел большой перерыв. Но если ты беспокоишься о том, подействует ли, то я гарантирую, что он уже не проснётся.
— Насколько помню, умрёт он не сразу, а сначала впадёт в кому.
— Как я.
— Отвезут его в областную, возьмут кровь, где найдут передозировку.
— Так...
— Начнутся вопросы.
— В столовой спрашивать не будут. Да и о том художнике же ничего не спрашивали. — пытаясь отклонить последующие вопросы, осадил Слава.
— Ну, а если она скажет, что видела нас с ним.
— И что дальше? Да мы ели, да раньше, конечно, это вызывает подозрение, но всё, доказательств больше нет. На этом и закончат. Хватит паниковать!
— Но, всё же надо что-нибудь придумать. — Интерн беспокоился обо всём, что предлагал Слава, и ставил каждое действие мужчины под сомнение, но он был предан и честен с другом, потому тот говорил, что подсказывал Интерн, не задумываясь над значением, и каждая его помарка к тому, что хотел сделать Слава, была тщательно обдумана обоими.
— Что? Помни, где мы. Это психушка. Здесь у всех в голове непонятно что, сильно прижмут, придумаем себе заболевание.
— Ладно.
— Знаю я твоё «ладно». Теперь и тебя развлекать придётся...»
Продолжили диалог мужчины, играя в слова (это была любимая игра Вячеслава Владимировича и Интерна в первые два дня, которой они сокращали время передвижения между кабинетами).
Постепенно «Небуйная» просыпалась, и когда Клавдий возвестил о начале полдника, Пётр Семёнович решил разбудить Колю. Мужчина не реагировал, и, заметив безрезультатный труд старика, на помощь пришёл студент, но и он сделать ничего не смог, и Слава предложил сбегать за врачом, что сам и сделал. Дежурного врача физик нашёл в ординаторской. Повозившись с телом Коли, он предположил, что тот впал в кому, и пошёл за Павлом Анатольевичем, который подтвердил поставленный диагноз. Во время осмотра Слава вертелся около врачей, подсматривая и спрашивая, было ли с ним так же. Павел Анатольевич для виду отвечал, но кратко, а под конец мужчина ему так надоел, что он попросил дежурного вывести того в коридор, против чего Слава протестовал, но вышел сам. А за ним и «небуйных» попросили уйти в столовую. После Павел Анатольевич вызвал скорую, которая приехала через полтора часа и забрала Колю в областную больницу.
Уже на улице, когда мужчину закатывали в машину, прибывших главврач попросил сообщать все подробности о состоянии его бывшего пациента, после чего карета уехала. Первой мыслью Павла Анатольевича, оставшегося наедине с собой посреди заледеневшей улицы, было, что произошедшее случилось от руки Славы, и он направился в кабинет, где, посмотрев расписание мужчины на сегодня, рассчитал, что сейчас найдёт его на занятиях ОБЖ, куда он и ворвался.
Настроение у сокомнатников было угнетённое, даже Слава, решив соответствовать общему тону, не улыбался. Столкновения с поваром удалось избежать как при получении еды, так и на пути обратном. Помолчав за полдником, они разбрелись по занятиям. В госпитале не было известно о случившемся, и пока не было предано огласке, также Павел Анатольевич попросил знавших никому об увиденном не сообщать, пока он сам не разрешит, во избежание лишних слухов и домыслов. На ОБЖ Слава всё-таки вернул улыбку, студенту же в обычном своём мрачном виде менять ничего не надо было. После выполнения построения, что означало то, что занятие сегодня будет практическое, Василий Иванович объявил:
— Современные геополитические противоборства не приведут ни к чему хорошему. И вы, как будущие защитники отечества (он плюнул за плечо), должны уметь адаптироваться к любым природным условиям. Я надеюсь, что вы внимательно прослушали лекцию о партизанских отрядах. Слушали?
— Так точно! — одногруппники отозвались хором.
— Не уверен. Но как бы не сомневался я в ваших способностях, вы это делаете для себя и только. Сегодня вам предстоит пробыть на улице ровно два часа. К тому времени, как я включу секундомер, вы должны одеться, разделится на две группы — два лагеря — и выбрать командира. У каждой группы будет свой флаг, командиры должны поставить его на своей территории и распределить обязанности между бойцами. Главная цель — защитить флаг, в то же время захватить флаг противника. На вас не будет ни опознавательных знаков, соответствующих цвету флага, ни оружия. Как обезвреживать противника, пусть решает командир. Для особенных уточню, без убийств! Победит команда, которой удастся захватить флаг раз или более, если за два часа ни у кого ни разу это сделать не получится, мы продолжим на следующем занятии. Всем понятно?
— Да!
— На подготовку три минуты!
Василий Иванович отошёл к столу и замерил время, а госпитализированные побежали к шкафам. Слава, распихивая толпу, пробился к полкам и отыскал свой размер, и с таким же усилием выбрался из кучи людей. В комплект камуфляжной бело-серой формы входили: куртка, шапка, штаны и обувь — всё утеплённое.
Василий Иванович скомандовал об окончании выделенного времени и о том, что командиры должны подойти к нему за флагами, в руках он держал красную и синюю ткань, привязанную к деревянным палкам. К его разочарованию, некоторые мужчины ещё были одеты не полностью, и на команды разбились случайным образом, так как одевались они прямо у шкафов, а их было чётное количество, то стоявшие на стыке середин, отошли в стороны, образовав между собой небольшое расстояние. Из первой вперёд сразу вышел Слава, остальные его кандидатуру не оспорили, а во второй вотирование проходило спорное — с командиром определились сразу после формирования команды, им хотели назначить Ипполита, но молодой человек отказывался. Слава подошёл за красным флагом, не замечая оппонента, но явно почувствовав вскипание Василия Ивановича, обернулся и, увидев не желавшего идти Матвеевича, крикнул:
— Студент, хватит ужиматься!
Молодой человек, занятый отбиванием от себя тянущихся к нему рук, для того чтобы вытолкнуть вперёд, не знавший, кого выбрали соперники, перестал сопротивляться и в этот момент Сидоров выпихнул его из группы, и студент, улыбнувшись (как у людей, выражающих свою радость не часто, его улыбка была очень красива) под недовольные перешёптывания согруппников о том, «какой он упёртый», и что они «устали его уговаривать», бодро подбежал к Василию Ивановичу и взял синий флаг. Далее последовала команда на построении в две колонны за командирами, и с шагающим впереди Василием Ивановичем госпитализированные вышли на улицу. Территория со спортивной площадкой была отдана команде красных, участок синих был высажен деревьями, два лагеря разделялись нейтральной территорией протяжённостью десять метров.
«Не забываем запастись вкусняшками! Чувствую, сейчас будет либо интересный боевик, либо слезливая мелодрама.»
Само поле тоже было выбрано удачно — весь снег, собранный с парковки и дороги к госпиталю, выбрасывали по краям здания и большая часть попадала именно перед дверьми кабинета ОБЖ, поэтому в зимнее время в рельефе территории преобладали холмы и овраги — незаменимые преимущества для партизан. Василий Иванович дал командам ещё две минуты на совещание и расставление флагов. Атрибут своей команды студент закинут между ветками ясеня, Слава — зарыл где-то в спортивном комплексе, поэтому тактикой его команды, состоявшей из незнакомых физику мужчин, была централизованная атака на лагерь противника; останавливать участников другой команды решили любым способом. Ипполит же принял решение оставить треть отряда на охрану флага, но так, чтобы стояли они не у одного дерева, а разбрелись к разным, тем самым запутав разведчиков, если такие будут с другой сторон, эту часть сразу же рассредоточили и совет продолжался только среди наступающих; они разделялись на две части: одна шли в обход, вдалеке от центра, другие прямо. Пленных решили стаскивать в свой лагерь, если противник вырывался слишком буйно, разрешалось действовать по случаю. Важным условием, которое повторил Василий Иванович, было то, что вставать на ноги запрещалось, на коленях можно было только обезвреживать противника, остальные движения должны совершаться в лежачем положении.
Дана команда на старт. Студент присоединился к центральной атакующей части войска, Слава один пошёл в обход.
«За кем же наблюдать? Глаз то у меня всего два. Ладно, раз закончили на Славе, то с него и продолжим.»
Мужчина полз так далеко от центра, что обошёл отряды студента, идущий с флангов, и попал в тыл противника. Целью его был не столько флаг, хотя нахождение его местоположения приветствовалось, сколько капитан команды противника. Предмет Слава нашёл быстро, сторожей деревьев он бесшумно обползал за их же спинами и, не найдя среди них Ипполита, пополз к центру, где укрылся за холмом. Место было не самым востребованным и, просидев в нём несколько минут, не находя ни согруппников, ни противников, физик пополз дальше. Через пару метров он свалился в овраг, где его чуть не ударил игрок своей же команды, но признав командира, мужчина пополз дальше. Слава, ухватив его за ногу, стащил в овраг и рассказал, где нашёл флаг, предупредил о патрулирующих деревья и пополз к спортивной площадке. По пути он встретил пару соперников: одного обполз, другого ударил по голове — и нескольких из совей команды, которым тоже раскрыл местонахождение флага. Добравшись до железных джунглей, Слава улёгся недалеко от места, где зарыл флаг. Игра, на словах Василия Ивановича казалась ему интересной, в реальности — невообразимо утомительной. Под одеждой кожа его горело и скользила по ткани от пота, в то же время руки и лицо обдавал морозный ветер или их присыпало колючим снегом, от чего сознанию становилось трудно контролировать температуру тела. Интерн выходить на улицу отказался, так как на его очереди комплекты одежды закончились, и он остался в кабинете, из-за чего Славе было ещё скучнее. Лежал он, надеясь на то, что время пойдёт быстрее...
«Даже я так не могу.»

... и смотрел на небо минут двадцать. Расстраивало и то, что за этот период никто не добрался до зоны красных, а сообщения о захвате флага синих не было. Наконец он услышал скрежет проминающегося снега. Кто-то явно хотел обойти Славу и двигался вокруг него. Мужчина этим охотно заинтересовался и пополз за шумом. Соперник отползал, но Слава не знал, заметил он его или нет, и продолжил движение. Вскоре на горизонте зрения мужчины стали мелькать небольшие серые полоски, являвшиеся частью бело-серой окраски одежды, и он ускорился, противник тоже не медлил и в тот момент, когда Славе не хватало метра, чтобы схватить мужчину за ногу, тот резко остановился, так что Слава не среагировал и продолжил движение, и вскользнул в обхватившие его шею ноги уползавшего.
— Ладно, ладно, сдаюсь. — прохрипел Слава.
— Знаешь, я подумал днём, о том, почему ты заинтересовал Лизавету. — сев и наклонившись над лицом лежачего, начал Ипполит.
— А я рад, что это именно ты. — поднимая шапку, скатившуюся ему на глаза, по голосу узнав студента, улыбнулся Слава.
— И знаешь, какую закономерность я нашёл?
— Я думаю, это именно самый подходящий момент для этого разговора. — подхватил мужчина, выплёвывая снег, засыпавшийся ему в рот со штанов студента.
— Внешностью мы с тобой очень походи...
— Не ты первый об этом говоришь.
— Но не характером, а ведь именно она стала больше о тебе говорить, когда ты был в изоляторе и после него, а не когда ты только прибыл, то есть ей нравишься ты изменившийся.
— Выходит, мы одинаковы снаружи, но разные внутри. Две стороны одного. — замедляя произношения вывел Слава. — Неужели ты меня убьёшь.
Студент с встревоженным непониманием посмотрел на мужчину.
— Ты почти сел ногами мне на горло.
Ипполит, возвратив лицу серьёзность, согнул ноги, и Слава сел напротив него.
— И что мне с этой информацией теперь делать? — улыбнувшись, поинтересовался физик.
— Вот опять улыбка, хватит. И Лиза только о ней и говорит. — в сторону добавил студент.
— А ты видел свою? Улыбнись, сейчас, ради меня. Она прекрасна! Пожалуйста, той, которая была в кабинете. — вспыхнул Слава, придвинулся к Ипполиту.
— Отстань. — отпихнул его от себя студент и пополз к центру территории красных.
Слава встрепенулся и, через секунду нагнав молодого человека, пристроился рядом с ним.
— А почему?
— Я пришёл сюда не с тобой разговаривать.
— Надо же, а мне вот казалось, что как раз за этим.
— Либо мешай мне искать ваш флаг, либо ползи в другую сторону.
— Ты не мой командир.
Слава замолчал и продолжил ползти рядом с Ипполитом. Начало темнеть, вышла Луна, окружённая маленькими мерцающими звёздами, и Василий Иванович ушёл на пропускной пункт, откуда включались прожекторы. Из центра иногда были слышны вскрики. Один раз Слава покинул студента, заметив, как чья-то тень наклонилась над местом, где был закопан флаг, и, точным ударом обезвредив мужчину, который и не подозревал, что хочет справить нужду в месте хранения знамения команды, оттащил тело, а после, перепрятав предмет, отыскал Ипполита.
— Студент, как ты думаешь, из-за чего Колю комотозило? — тяжело дыша произнёс физик.
— Перепрятал?
— Да. Фу, подожди. — с грузной одышкой произнёс Слава.
Мужчины сели друг напротив друга, облокотившись спинами на металлические конструкции: Слава на лестницу, а студент между двух столбов. Включились прожекторы.
— Нет такого слово. — поднимая сползшую на глаза шапку, поправил Ипполит.
— Я сказал, значит теперь есть. Ну, дак какие у тебя предположения?
— Не знаю.
— И я.
— Теперь искать нет смысла.
— Я не так и расчётливо спрятал.
— Ты же понял, о чём я тебе говорил. — Ипполит перестал глубоко дышать.
— У тебя мама в скольких браках существовала?
— Что? — воскликнул студент, подрываясь к Славе.
— Ну не можем же мы бить с тобой братьями. — осадил его порыв физик, и молодой человек вернулся к столбам.
— Ты меня вообще слушал?
— Я о том и говорю. Как между нами может быть родство. Хотя я слышал, что в мире существует хотя бы четыре похожих друг на друга человека...
— Замолчи! Перестань строить из себя бездумного идиота! — взорвался студент, кидая снег в лицо Славе. Мужчины с минуту вычищал куртку и шапку, и после того, как убрав все не растаявшие комочки, ухмыльнувшись, продолжил говорить не повышая голоса.
— Ты хочешь, чтобы я заболел, да? Нет, нет не надо ничего говорить, я понял. Всё понял. Уже больше не побеспокою.
Слава молча поднялся и пошёл к госпиталю. Первым порывом Ипполита было ликования, но, когда мужчина отошёл несколько метров, оно сменилось, неожиданно для молодого человека, чувством вины, и он рвался его догнать и извиниться, но остановил себя, напомнил, что тот человек ему «совершенно не интересен». Ликование пропало вместе с остальными чувствами, и студент пополз в свой лагерь.
— Ничего, он забудет того, а меня признает, признает. — зациклено перебирал слова Слава, уходя с поля.
Метрах в десяти справа от мужчины, стоял Василий Ивановича, он заметил Славу, и, когда тот, не оглядываясь по сторонам, нацелено шёл в здание, закричал.
— На месте стой!
— Василий Иванович, мне кажется, я простыл. — шмыгая носом, прохрипел физик, поворачивая к военному. — Я пойду, в кабинете время отсижу.
— Знаем мы таких. Ну-ка, подойди.
Когда Василий Иванович присмотрелся к Славе, потрогал его лицо, горячее и холодное одновременно, согласился и отправил его в кабинет.
— А вот и я! — отрекомендовался мужчина, открыв дверь.
— Закрой, закрой, дует. — замахал на него сидевший на столе Василия Ивановича Интерн.
— Не скучал?
— Слегка пришлось. А ты почему так рано. Или вас уже отпустили.
— Я, как видишь, заболел. — с той же болезненностью, что и Василию Ивановичу, прохрипел Слава, на что Интерн рассмеялся.
— И там, знаешь, тоже скучно. Мы с Ипполитом говорили.
— Вот только не вздумай от Лизы отказываться.
— И не собирался. Но, он всё ещё так пренебрежительно ко мне относится.
Слава нашёл свой вещевой комочек и начал переодеваться.
— А я тебе говорил, что он тебя не простит.
— Говорил, говорил... Но не буду же я у него прощения просить. Фу, как это мне вообще в голову пришло.
— Может через Лизу уговорить.
— Если так, то он меня ещё больше возненавидит.
— Почему возненавидит. Это слово крайней степени. Скорее ты ему будешь неприятен.
— А я так не хочу! И нас рассорить, я тоже не намерен, и их между собой. И вот твой план был флиртовать с ней. А он вместо того, чтобы с ней поговорить, начал меня под пресс загонять. — тараторил Слава, нервничая так же из-за рук, застрявших в рукавах рубашки.
— Я откуда знал, что ты ей вправду понравишься.
— Кто бы сомневался, конечно, я понравлюсь.
— А Павла Анатольевича, ты уже решил списать?
— Если он скотина, то именно он и сработает на нас.
— Стоило усложнять себе дело ради «чувств» студентишки. — брякнул себе под нос Интерн.
«Говорить какую роль в планах Славы играет главврач? Или нет? Намекну так, Слава хочет, чтобы в момент смерти Лизаветы студента не было рядом, и он как можно дольше не знал об этом. А как и зачем, додумаете сами, не знаю только, будет ли время упомянуть разгадку далее.»
— Если сделал, значит стоило. Надо...
К этому моменту и подоспел Павел Анатольевич. Он забежал в кабинет и, в спешке оглядываясь, заметил складывавшего форму в шкаф Славу. Врач выпрямился — ворвался он со сгорбленной спиной и на согнутых коленях.
— Неожиданная встреча, Павел Анатольевич. Если ты к Василию Ивановичу, то тебе на улицу, и я бы рекомендовал одеться потеплее, сегодня холоднее вчерашнего вечера.
— Я именно к тебе...
— Как приятно быть таким популярным. — засмущался Слава, опёршись плечом о шкаф и поставив носок одной ноги на другой, приняв неустойчивое положение.
Павел Анатольевич подошёл к мужчине и засунул руки в его карманы.
— Вы опять. Ну я не такой, уж извините. Да хватит, что ты делаешь! — возмущённой взревел Слава, толкая врача и сам начиная подать, но успев выставить одну ногу назад.
Павел Анатольевич потряс его карманы, в поисках таблеток, но, убедившись в их беспредметности, вытащил руки.
— Если будете продолжать эти домогательства, я заявление напишу!
— Где?
— В полицию, в полицию.
— Где таблетки, которые ты подсыпал Николаю?
— В сумме год и двадцать дней, или шестьсот двадцать тысяч, это я с твоими ложными обвинениями посчитал. — поправляя вывернутые карманы, подняв голову и посмотрев на главврача из-под век, осадил Слава.
— Смейся над соседями. Я знаю, что это ты сделал, и с Геной то же. — продолжал дознаваться Павел Анатольевич.
— Итак, первое — вы, не предоставляя доказательств, обвиняете меня в серьёзном преступлении, второе — делаете это на почве личной неприязни, третье — я к пострадавшим ненависти не питал, и последнее — я этого не совершал!
«Интерн, записывай и его, как он меня утоми.» — мысленно добавил Слава.
— Зачем ты ходил сегодня на сестринский пост? — приглушив тон, но не напор, спросил врач.
— Поговорить. А с тобой всё хорошо. Ты сколько тут уже работаешь. Я знаю, что достаточно много. Не могло ли это отразится на твоём здоровье. Работа захватывает человека, а иногда становится его частью. Может быть это твой случай? С Колей и Геннадием я связан так же, как и большая часть госпиталя. Сходи к жене, пусть тебя она, как психолог, выслушает, полечиться может придётся.
Павел Анатольевич не мог ни за что в мыслях зацепиться, в добавок на него давила невозмутимость Славы и он, хотя и перебирал в голове вопросы, сказать ничего не мог, и начал сомневаться в обдуманности совершённого поступка, который обличал его нерешительность, и если бы именно Слава ввёл двух людей в кому, то главврач начал понимать, что ставил и себя под удар.
— Ты, может быть, что-нибудь не досказал? — устав молча предугадывать то, что мог бы сказать Павел Анатольевич, пренебрежительно предположил Слава.
— Есть ещё...
— Я слушаю.
— Не сейчас.
Павел Анатольевич растерялся и вышел из кабинета.
— А долго ждать? — прокричал ему вслед Слава.
— Чёрт! — воскликнул Интерн и побежал к Славе.
— Где? — подпрыгнув, метая взгляд по кабинету, удивлённо воскликнул мужчина.
— Он...он посмотрит запись с камер в изоляторе.
— И? — равнодушно, будто сам не мог вспомнить, зачем Павел Анатольевич мог намереваться это сделать, заявил Слава.
— На них видно, как ты берёшь таблетки. А если ещё и в столовой они есть...
— Нету. Успокойся, когда меня отравили, он не поехал.
— А сейчас из принципа поедет.
— Ты меня, конечно, прости, но ты дурак? К камере в изоляторе я стоял спиной, лекарства были на уровне живота. Успокойся. Сегодня ты слишком много паникуешь, а в изоляторе, когда план продумывали ты был посмелее. Струсил? — усмехнулся Слава.
— Нет. Но ещё раз проверить исполнение лишним точно не будет.
— Только проверяй реже, и, если тебе принципиально, ночью проговорим случившееся за день. Идёт?
— Ладно.
В ожидании согруппников мужчины сокращали время рисованием на доске, и когда та была полностью исписана, Интерн предложил уйти раньше, но Слава настоял остаться. Минут через двадцать группа вернулась, а Василий Иванович сообщил Славе о победе красных, спросил о самочувствии мужчины и попросил его вернуть флаг их команды. Довольный тем, что его тайник найти не смогли, забыв, что болен, он накинул на себя куртку, которую выхватил у одногруппника, выбежал на улицу, и через несколько минут вернулся уже с флагом. Студент, которого Слава и выжидал, к тому времени ушёл, и мужчина, кинув флаг на стол, а куртку впихнув на полку, побежал в столовую.
За ужином, а также пока возвращались в «Небуйную», громких разговоров не было, переговаривались парами (Пётр Семёнович прибился к Божкам). Слава шагал позади колонны и подслушивал лепетания студента, но, когда тот заметил настойчивый интерес мужчины, перешёл на язык жестов, закрывая руки спиной. Славе стало скучно, и он, растолкав себе путь, пошёл первым.
Когда в «Небуйной» постояльцы разбрелись по кроватям, Слава подошёл к Клавдию.
— Достопочтенная Гертруда, я украду вашего мужа в коридор. — раскланиваясь перед монархами, прощебетал физик.
Гертруда не отводила глаз от Клавдия.

— Моя Гертруда, роза Рая,
Вернёмся скоро мы,

Как миг не замечая.
Слава, грудью напирая на спину короля, снова поклонившись, подгонял его чинную походку в коридор. Как только дверь за ними закрылась, и мужчины отошли к лестнице, Клавдий спросил:
— С чьих уст не так давно ещё слетело,
Что встречи наши распределены должны умело,
А ты ведёшь себя так смело.
— Ночью я хочу спать и тем более не стоять на том холоде.
— И важно ли что ты принёс?
— Следующим будет кто-то из Божков. Так что начинай копать на них. Я вообще-то думал, что ты выскажешься о том, что я сам устранил Колю.
— Для нас важней сюжет.
Коль сделал ты, один иль с позволенья,
Нам сути нет.
— Теперь по ночам не собираемся, если что-нибудь узнаём, то переговоры в коридоре. — подставляя глаза под взгляд Клавдия, шептал Слава.
— А злые уши?
— Если найдём, отрежем.
— Раз ты об этом так уверен,
Пусть будет страх весь наш потерян.
— Вот молодец.
«Они вернулись, прошёл обход, на котором Пашка обделил вниманием Славу, обкормил всех таблетками и объявили отбой, день закончился».
Утром следующего дня «небуйная» проснулась поздно для себя, но в обычное для госпиталя время.
«Ну как у них скучно!» — ныл Интерну Слава.
Пролежав полчаса на кровати, мужчина переместился к Божкам, спрашивал у них о постах, потом вместе с Петром Семёновичем отправился в туалет, после чего до осмотра просидел с Лизаветой. Зайдя в комнату, Павел Анатольевич известил о том, что час назад ему сообщили, что Коля умер в тяжёлой коме от передозировки барбитуратами. Божки соскочили молиться, Лизавета перекрестилась, остальные верующими не были и только поникли головами. За завтраком провели поминки, где каждый сказал речь об усопшем и больше о нём, как и о ЛевГене, не вспоминали.
Для занятий живописью нашли нового преподавателя, не имевшего интереса ни к людям, ни к предмету мужчину лет сорока. Госпитализированным он представился и задал рисунок на свободную тему. Но, выученные Геннадием, о состоянии которого госпитализированным не сообщали, они выбрали дежурного, который поместил перед мольбертами композицию из вазы с искусственными цветами и несколькими книгами. Слава же из занятия извлёк больше пользы, подсказывая Пётру Семёновичу и прося его помощи, разговаривая с ним о личных предпочтениях, и то, что мужчина не нашёл ничего примечательного, также посчитал значительным успехом, так как область, которая ограничивала интересы «небуйного», исключила не признающиеся ею предметы, оттого диапазон поиска уменьшался. На музыке Слава громче всех аплодировал Лизавете, а после занятия предложил проводить девушку до столовой, от чего та не отказалась.
— Представляете, я же вчера чуть не простыл. Да, меня закидали снегом, даже под куртку попало. Нет, если я вам скажу, кто это сделал, вы на него обидитесь, а я так не могу, это очень достойный человек. — Слава наклонился к её голове выражавшим тревогу лицом.
В столовой они оказались не первыми, и разговор при Божках, Клавдие и Гертруде продолжаться не мог. Усадив Лизавету на скамью, Слава сбегал за двумя подносами. Вскоре появился и студент, который решил занять место между девушкой и очень обходительным мужчиной.
Отлёживая тихий час, в раздумьях о судьбе следующих жертв, Слава повернулся к окну.
«— Мы же так ничего на них не нашли.
— А если снова по карте? — предложил, севший перед кроватью и сложивший на неё руки, Интерн.
— Сёстры те же, с гаданьем не пройдёт.
— И выстроено должно быть, как несчастный случай...
— М-да...
— И вот опять, зачем так усложнять! — после нескольких минут раздумий, воскликнул Интерн. — Если, как ты хочешь — интересно, мы сделать не можем, то с этими может случиться необычный несчастный случай.
— Если у тебя нет предложения, то не мешай мне думать. — пытался отбросить возбужденность Интерна Слава.
— Он упадёт с балкона. — он подошёл к окну. — Смотри, перила низкие, и о нём никто не знает. Ситуация: он выходит, допустим, молиться, это как они подумают, поскальзывается и переваливается.
— А если не умрёт? — скептически придрался Слава.
— Свернуть шею можно, спрыгнув и с первого этажа.
— Хорошо, мы его скинем, а как проверить, вдруг он только ударился головой и потерял сознание?
— А кто нам мешает свернуть его шею на балконе? А если он упадёт неровно, то спуститься, положить как надо и по одеялам вернуться.
— План хороший, но невыполнимый.
— Почему? — недовольно бросил гордый за свою идею Интерн, возвращаясь от двери балкона к кровати.
— Ты забыл попросить снег растаять. На балконе останутся не только его следы, но и наши.
Интерн задумался.
— У вас размер одинаковый?
— Вроде.
Слава сходил к кроватям Божков и, перевернув тапки каждого, вернулся.
— Одинаковый.
— Снега не было несколько дней. Значит и натоптал там он, потому что выходил не один раз.
— А помнишь, осенью Клавдий брал у кого-то из них одеяло.
— У Бориса.
— Значит, Глеб брал одеяло друга, а когда возвращался, накрывался своим, которое оставлял в комнате. Ладно, Интерн, признаю, хватку не потерял.»
Слава погладил друга по голове и довольный, с взлетевшим настроением, проговаривал и добавлял детали плана: предлог, под которым Глеб пойдёт на балкон, как удобнее ломать шею и т. д., а перед полдником перелёг на кровать Коли, объяснив это сокомнатникам тем, что ночью от окна дует, а он боится заболеть; «небуйные» спорить не стали.
Задумку Слава рассказал Клавдию в туалете после ужина. Королю он наказал «спать чутко», и, если придётся спускаться на улицу, тот свяжет ему одеяла.
Пока ожидали назначенного часа — время они не выбрали и надеялись на предчувствие — Интерн начал волноваться, но Слава в многочисленный раз повторил план, что помогло привести мужчину к чувствам спокойным, и они продолжили молча лежать в темноте, смотря на часы, глянцевые стрелки которых, отражая блеск снега, зашли за полночь.
— Пора. — прошептал Слава
— Пара минут.
Пролежали ещё минут пять.
— Всё, вставай.
Только Слава начал толкать Интерна с кровати, как на диагональных что-то зашевелилось. Мужчина лёг на левый бок и замер, следя за поднявшейся тенью. Тёмное пятно подходило к окнам, и отблески света раскрыл в ней Глеба, который, с накинутым на плечи одеялом, вышел на балкон.
— Давай быстрее, поднимайся. — затараторил Слава и, забыв одеяло, на цыпочках побежал за Глебом.
Расстояние от мужчины до двери было небольшое — около метра — он же стоял к ней спиной, около перил. Слава не спеша открыл дверь и вошёл на балкон, и остановился, повернув всё тело к Глебу, а рукой за спиной повёл дверь. Когда створка дошла до середины, механизм остановился. Физик передвигал руку назад — вперёд, но путь далее середин не продолжался, пытался помочь и Интерн, но также беспрогрессивно. Глеб продолжал стоять лицом к лесу, простиравшемуся за забором госпиталя и что-то шептал, потом поднял сложенные друг к другу ладони, вернул их к груди и запрокинул голову. Тут же глаза Славы заблестели, похоже, как вчера после разговора с сёстрами, он с силой дёрнул ручку двери и та, поддавшись, при этом испустив слабый писк, захлопнулась. В «Небуйной» проснулся Клавдий. Глеб вздрогнул и обернулся.
— Что тебе...
Не побеспокоившись о том, что может быть замечен «небуйными», мужчина схватил его за горло и начал душить.
— Что ты делаешь? Свернуть надо. — перекрикивая себя, метался вокруг Славы Интерн. — Они поймут, что это убийство.
Слава его не слушал и отбивал сопротивление Глеба.
— Бога нет, и это моё доказательство. — прошипел физик и убрал руку с горла мужчины.
Глеб упал на колени, схватился за шею и поднял голову.
— И Колю ты? — прокашлял он, одной рукой продолжая тереть шею, другая упала на снег. Слава не ответил и начал подносит руки к его лицу. — Значит, так предначертано.
— Идиот. — проговорил Слава и, обхватив Глеба за затылок, резко повернул голову, не дав ей договорить.
Не имея опоры, когда Слава опустил руки, тело Глеба повалилось на снег.
— А меня в детстве покрестить хотели, а как верить если получается это? — проронил Слава и, мягко улыбнувшись, посмотрел на Интерна, тот был спокоен.
Мужчины перебросили тело за балкон — упало оно так, что если бы и падало, то шея свернулась именно в ту сторону, где сломал её Слава — выборочно смели следы и подошли к закрытой двери. За окном стоял Клавдий и, как только он увидел возвращающегося Славу, подбежал открывать дверь.
— Как быстро ты.
Не встретил ли преград? — прошептал он уже её закрывая.
— А сколько прошло? — встрепенулся Слава, вздрагивая от тепла, выпустив воздух, последний раз образовавший пар.
— Мы думаем, с минуты три, не больше.
— Я столько и насчитал. Ну вот, половина дела преодолена, чуть меньше, но сути не меняет.
Слава усадил короля на бывшую свою кровать.
— Теперь на время от дела отойдём.
— И долго ли придётся выжидать?
— Не меньше недели.
— И с этим мы согласны.
Дела слишком опасны.
— Прекрасны... Не бери в голову. Ты всю ночь спал и ничего не слышал. — озвучил Слава правильные воспоминания короля.
— Спи без тревог; не глух наш взор.
Чтобы, когда опасность нас хватает
За бороду, считать, что это вздор.
— Но сведенья доставать продолжай. Всё, вставай.
Клавдий перешёл к своей кровати, а Слава, остановившись перед Борисом, стянул с него одеяло и переложил на кровать Глеба, после чего, поправив сползшую на глаза студента прядь, уснул на кровати Коли.
Пробудило его встревоженные лепетания Бориса, которого выслушивал Пётр Семёнович, и волновались они за отсутствие Глеба и пропажу одеяла. Слава заинтересовался и, взволнованный, подсел к ним. Борис, сминая в руках край фиолетовой рубашки, снова рассказал, что ждёт друга, между тем вставляя вздохи и причитания, и ответил на вопросы Славы тем, что раньше Глеб с утра не уходил, а если выходил из комнаты один, а это за всё их время проживания случилось не более десяти раз, говорил куда и когда вернётся. Необычного в его поведении Борис в ближайшие дни не заметил, и Слава рассудил: либо Глеб вернётся в ближайшие минуты, либо он сбежал. Над последним предположением Клавдий рассмеялся, Слава с встревоженной злостью посмотрел на него, но король уже начал оправдывать бурную реакцию тем, что Глеб не мог бросить Бориса, так как сам не обладал подходящими для единоличного побега данными. Для остальных этот поступок тоже смысла не имел. Слава возмутился, что только он высказывается, пока остальные просто слушают завывания Бориса, и предложил до обхода искать Глеба в госпитале. На это все согласились и распределились парами, по одной на этаж: Пётр Семёнович вышел с Борисом, успокаивая его, на первый, Гертруда и Клавдий остались на втором, студент и Лизавета — третий, а Слава отправился один на последний, так как Интерн решил поспать до завтрака.
Расхаживая минут пятнадцать по отдалённым частям коридора, ведь он ещё ни разу не был на этом этаже, теперь старался запомнить всю карту, выстраивая её у себя в голове, и, когда подошёл к лестнице, Слава остановился сверить получившееся с планом эвакуации. Тщательно всматриваясь в обозначения, физик не заметил Павла Анатольевича, подходившего к нему.
«Кстати, вчера, после разговора со Славой в кабинете ОБЖ, он съездил в областную больницу, добился того, чтобы ему включили запись с камеры изолятора, в убыстрённом режиме просмотрев последнюю неделю пребывания в нём физика, нашёл, когда тот подходил к шкафам, но, как и заверил Слава Интерна, он стоял к камере спиной, а каждая полка имела собственные стекло, и даже если он их открывал, на камере этого видно не было. В госпиталь Павел Анатольевич вернулся злым, с мелькнувшей в машине мыслью о том, что, может быть, Слава и был прав, когда сказал, что у него теряется здоровый рассудок. Кстати, его торопили, и врач так и не посмотрел запись дня, когда отравился Вячеслав Владимирович, хотя, когда ехал обратно эта идея пролетала в мыслях, но забылась.»
— Доброе утро.
— Толстячок, представляешь, у нас Глеб пропал. — вскрикнул Слава, отворачиваясь от плана и подходя к лестнице, у которой остановился врач.
— Чему ты тогда улыбаешься? — обозлившись на «толстячка», осадил его Павел Анатольевич.
— Тебе.
— Не утомляй мышцы лица, мне она безразлична.
Они начали спускаться, а Слава улыбаться не перестал.
— Как ты сегодня спал? — продолжил Павел Анатольевич.
— Это в каком смысле?
— Просыпался, были неприятные ощущения?
— Прошлой ночью да... но сегодня, то есть вчера вечером я заснул на Колиной... бывшей его кровати. Ты же видел.
— Та разонравилась?
— Она очаровательно, а так, между прочим, к слову, студент отзывается о вашей дочери, — Слава повернул голову в сторону Павла Анатольевича и насмешливо блеснул глазами, — но я о расположении кровати... Небо, окно, кстати в нём то и была проблема... Мне, и когда только приехал, и позавчера даже под одеялом было холодно. А сегодня так приятно спалось, что я только глаза закрыл, а проснулся — уже и утро.
— Кровати у нас менять не запрещено, так что ничего тебе на это не скажу. — подумав, что Слава пытается его вывести на скандал, уточнил Павел Анатольевич.
— А ты уже на обход?
— Вы все пошли его искать?
— Да, они вернутся к началу обхода, мы так условились.
Продолжили спуск под навязчивые вопросы Славы о жене и семейной жизни Павла Анатольевича, хотя врач отвечал не на всё, казалось, его занимали другие мысли, но Слава заменял паузы своими размышлениями и отвечал на вопрос сам. Так дошли и до «Небуйной», в которую вернулись все постояльцы. Как и вчера, только войдя, Павел Анатольевич остановился у двери, Слава, вошедший первым, прыгнул на кровать.
— Сегодня утором Глеба нашёл дворник под вашим балконом, у него была свёрнута шея.
Некоторые сначала удивились наличию балкона, потом смерти сожителя; Борис заплакал и упал на подушку.
— На первый взгляд это несчастный случай, но на этот раз дело заинтересовало полицию, и во время занятий вас будут вызывать на допрос. Прошу вас рассказать все известные подробности, даже если вы считаете, что они не относятся к произошедшему.
Завтрак снова стал поминками. Борис всё ещё плакал, хотя не так сильно, как первые десятки минут в изоляторе, Лизавета сдерживала слёзы, и всем это было видно, но на девушку не давили обычным «поплачь и пройдёт», остальные сидели так, будто на их глаза спустился туман. На процедуры пошли все, кроме Бориса, который снова лёг на кровать, прижав лицо к подушке, на пропуск занятий для него разрешение Павла Анатольевич получил Пётр Семёнович. Мужчина так же боялся, что в бессознательном состоянии Борис может совершить опасный необдуманный поступок, но тот уверял, что хочет побыть один и не более. Из «Небуйной» ещё до занятий санитар забрал Клавдия на допрос, после госпитализированные разошлись по кабинетам.
Начала «грамотный стиль общения» преподаватель с вопроса, адресованного Славе, об отсутствии Клавдия, на что мужчина невозмутимо и даже беспечно ответил, что короля забрали на допрос, так как его сожитель совершил самоубийство. В госпитале об это никто ещё не знал, полицейских не видели и, распределив учеников по группам, где каждый должен поставить оценку стиху собеседника, врач вышла из кабинета. Некоторые добросовестные, конечно, начали рассказывать, но вскоре и они заговорили о новости, придвигаясь к группе Славы. Как только преподаватель вышла, сидящие рядом с ним накинулись с вопросами, а мужчина не обделял их развёрнутыми ответами, и к середине занятия он сидел в окружении всех стульев кабинета. Приплёл он и то, что замечал странное поведение Бориса, продолжающееся ни один день, что это могло быть и убийство, а теперь и Слава боится за свою жизнь. Некоторые из сказок, конечно, были придуманы не без помощи Интерна, увлечённо помогавшего мужчине подбирать слова, ведь в спешке он многие забывал, а мог и несколько раз подряд повторить одно и тоже слово. Прозвенел будильник, а преподаватель так и не возвратилась, и госпитализированные самостоятельно покинули кабинет. На профориентации объяснятся об отсутствии Божков уже не пришлось, темой лекции был вред наркотических веществ.
За обедом санитар увёл на допрос Бориса, а Слава продолжил расспрашивать о заданных Пётру Семёновичу вопросах. Ничего особенного мужчина не ответил, а процесс был похож на сцену из детективного сериала об одном убитом и сформированной группе подозреваемых, и, как предположил Пётр Семёнович, полиция считает, что инцидент не является несчастным случаем.
На середине «тихого часа», настала очередь Славы. Мужчину всё тот же санитар завел в расположенную на четвёртом этаже одиночную камеру.
— Присаживайтесь, Вячеслав Владимирович. — попросил мужчина в пиджаке, сидевший на стуле, перед ним стоял прикрученный к полу стол, а напротив — кровать, куда он и указывал.
Слава прошёлся по комнате, и встал перед столом.
— Садитесь, садитесь. — настаивал мужчина.
— А, это вы мне. — удивлённо спохватился Слава и расположился на кровати.
— Итак, Вячеслав, что вы делали сегодня ночью?
Слава не отвечал и смотрел на него, улыбаясь.
— Вы меня слышите?
— Да.
— Что вы делали сегодня ночью? — однотонно повторился мужчина, как человек, привыкший замечать всё, при этом не обращая на это внешнего внимания.
— Офицер...
— Я следователь.
— Следователь, вы отбираете у меня законный отдых, но и вы тоже хотите поскорее убраться от сюда, будем честны, задавайте конкретные и более интересующие вас вопросы, а про то, что я делал ночью, могу рассказывать даже не полчаса. — подобрав под себя ноги и выпрямив спину, предложил Слава.
— Вы были чем-то заняты? Если сможете, то в нескольких словах. — настаивал следователь.
— Катался на единороге.
— А Глеба не встречали?
— Нет.
— Он вас недолюбливал, и у вас часто случались разногласия и споры.
— Вы бы знали, какой он смешной был, когда злился. И зачем вы мне напомнили!
Слава взорвался смехом, а после перевёл взгляд на стоявшего у закрытой двери санитара.
«Мне кажется, он хочет тебя убить.» — подстрекал Интерн, и мужчина плавно стих, оставив улыбку.
— Не думайте, что я радуюсь его смерти, ведь вспоминать надо только лучшее, а траурно скорбеть не по мне.
— И из-за чего вы ссорились? — следователь говорил тактично и безэмоционально и несколько раз записал в лежавшую перед ним тетрадь.
— Всегда подстрекал я, но ради шутки, и ничего корыстного к нему не имел.
— Но он начал относиться к вам пренебрежительно с первого дня вашего появления здесь.
— Да.
— Почему?
— Видимо из-за религиозных убеждений, которые повлияли на его восприятие причины моего появления здесь.
— Как вы считаете, это самоубийство?
— Я, кстати, решил провести эту дедуктивную работу вместо вас и определил, что это с большей вероятностью мог быть несчастный случай. — с похваливающим свою сообразительность задором, сообщил Слава.
— Какие вариант вы ещё рассматривали?
— Убийство, самоубийство и несчастный случай.
— И почему вам показалось, что первые два не подходят?
Затёкшие ноги и спина взбунтовались от долгого и беспрерывного сидения на плоском стуле и заставили следователя поменять позу, и он придвинулся вперёд, опёршись на согнутые в локтях перед грудью руки.
— Начну с самого лёгкого — самоубийство. — Слава тоже решил устроиться удобнее и, отклонившись назад, прислонился к холодной каменной стене. — Во-первых не было предпосылок, все дни он вёл себя спокойно, обычно, только со мной ругался...
— Я перебью, вы же вернулись в комнату несколько дней назад, а до этого три месяца пробыли в изоляторе.
— Да, кома.
— Как вы могли сделать вывод, что его поведение было обычным?
— Вот именно из-за того, что меня там так долго не было, и могу. До этого же я там прожил три дня, потом долгий перерыв и снова несколько дней, и всегда, тогда как и сейчас, Глеб вёл себя одинокого. И если бы хоть малейшая разница была, я бы её заметил. Вы меня перебили, и я забыл, на чём остановился... Нет, не поправляйте, вспомнил. Второе — я не нашёл то, что бы сподвигло его лишить себя жизни. Ну и главное — он верующий, а религия презирает самоубийц, и я думаю, он хотел попасть в Рай, конечно если он существует. — пренебрежительно добавил Слава.
— А убийство?
— Честно, это была первая мысль. И, знаете, мне стало жутко, тогда и решил всё перебрать. Эта причина так же, как и несчастный случай существовать может, ведь Глеб ссорился, насколько я слышал, не только со мной. Но не думаю, что кто-то из них желал ему смерти. Ссоры — единственная сладость для души, и чтобы упустить такого оппонента, надо быть недальновидным идиотом.
— Может ли передозировка барбитуратами Николая быть связана с падением Глеба?
— И если так, то это убийство. Две жертвы и оба мои соседи. Знаете, как мне страшно. И я надеюсь, что это несчастный случай. Во-первых, я несколько раз слышал, что Борис просыпался с холодным одеялом, во-вторых, мне самому, когда ещё спал на кровати возле окна, чувствовался во сне холодный ветер несколько минут каждую ночь, а сегодня я спал на кровати Коли и ничего неприятного не чувствовал. А ещё у Бориса пропало одеяло, я думаю, что тело нашли завёрнутое именно в него. И ещё одно доказательство либо за несчастный случай, либо за убийство, но вы мне поможете. Из-за чего умер Глеб?
— У него была сломана шея. — из памяти ответил следователь, заинтересовавшийся деловитым консультантом.
— Вот и я так понимаю, раз вы не знаете, что с ним случилось, значит она вывихнута так правдоподобно, что значит:либо убийца просто перебросил его через перила, либо вывихнул ему шея на балконе, и так мастерски сбросил тело, что Глеб вывихнул шею ещё раз в том же месте, либо это несчастный случай, и он поскользнулся на снегу.

— У вас какой размер ноги?
— Сороковой. А зачем?
— Не важно вы можете идти.
— И всё? — расстроено воскликнул Слава.
— Вы сами хотели быстрее.
— Да, но я не думал, что вы меня послушаете.
— Идите, идите. — провожая мужчину ручкой, проговорил следователь и закрыл тетрадь.
Слава подпрыгнул и выбежал из кабинета, не попрощавшись ни со следователем, ни с санитаром.
— Я думаю, меня он не подозревает. У него такой взгляд... настойчивый, мне даже пару раз показалось, что передо мной сидит Гертруда. — в коридоре высказался Интерну Слава.
— А если он решит, что это убийство?
— И будет искать его здесь, где есть люди, которые каждый день меняют воспоминание о прошлом. Не думаю. А если и начнёт, то скоро забросит и в архив спишит.
— Может быть подождать больше недели? — взволновался Интерн.
— Посмотрим.
До конца «тихого часа» оставалось полчаса, которые Слава провёл в кровати, часто переворачиваясь. Когда мужчина, отлёживаясь на животе, рассматривал Петра Семёновича, к нему пришла занимательная идея:
— Хочу посмотреть, какой он в другом сознании.
— Которая полная противоположность? — подхватил Интерн.
— Да.
— Только не сегодня.
— Это почему? — возмутился Слава, оборачиваясь к собеседнику.
— Не сегодня, ты меня понял? — пригрозил, не моргая, остановив взгляд на глазах Славы, Интерн, сидевший в конце кровати.
— Я и не собирался. — выдержав паузу, бросил Слава и отвернулся.
Новых смертей на следующей неделе не совершалось. Слава томился открытием новой стороны Петра Семёновича, но не забывал искать места и предлоги для самоубийств или несчастных случаев. Помощь поступала и от Клавдия — мужчина часто становился свидетелем ссор Лизаветы и Павла Анатольевича, и хотя языка жестов он не понимал, а оба в коридорах с его помощью и общались, но злость, растерянность на лице девушки, а иногда проступавшие слёзы, говорили именно о сильных разногласиях. В «Небуйной» они не общались, и Слава безрезультатно пытался разговорить Лизавету об отце. Не бросался с ним словами и Павел Анатольевич, которого в начале недели докучали бесчисленные проверки, по несколько штук за день, которые не нашли недоработки персонала и обслуживания госпиталя, и в последние дни его нечасто можно было встретить вне кабинета, в который Слава один раз заглянул, и, хотя тут же был выгнан, успел заметить отсутствие камер видеонаблюдения. Студент на занятии ОБЖ, а именно в среду, в споре со Славой сболтнул, что хочет признаться Лизавете в чувствах, после чего Слава долго смеялся, во время чего у Ипполита появилась желание его ударить, что-то в молодом человеке даже настаивало на этом, но он одумался и отсел от Славы, который после не оставлял пару ни на секунду в одиночестве и следил за тем, чтобы рядом с ними находился ещё двое глаз, так как заметил, что в присутствии третьего, даже если это был не Слава, студент говорит о чём-либо, кроме его отношений к Лизавете. Ипполит понял задумку Славы, но перебороть себя он не мог, а когда мужчина выходил вместе с парой в коридор, то пытался загнать его в кабинет, но Лизавета останавливала и просила, чтобы Слава шёл с ними, после чего физик забирал большую часть её внимания.

Как Слава и предполагал, девушку он привлёк, но их связь останавливалась на разговорах, а он говорил много и лестно, за что девушка его слушала и восхищалось, и, если бы студент говорил чуть больше, чем мог, Лизавета никогда бы не посмотрела на Славу. В четверг, после прослушивания различных вальсовых композиций, когда девушка по окончании занятия осталась доигрывать произведение, одногруппники разошлись, и вышла медсестра. Слава подошёл к пианино и облокотился на его крышку. Лизавета несколько раз поднимала на него улыбающееся, добрые глаза, а когда мелодия была доиграна, она начала вставать, физик заговорил: — Как жаль, что вы не можете танцевать и играть одновременно, хотя я не видел, но уверен, что и вальс вы танцуете так же превосходно, как и играете.
Девушка его поблагодарила и вышли из-за пианино.
— Вы торопитесь? — Слава отодвинулся от инструмента, заслоняя Лизавете дверь.

Девушка напомнила ему, что скоро начнётся обед.
— Ах, да. Но... я бы хотел... могли бы вы научить меня играть? Я понимаю, что и с сотого раза у меня не получится так плавно, как у вас, но всё же. — как пёс, вымаливающий прощения, сжав её ладони своими, и поднеся их к своей груди, упрашивал Слава.
Лизавета отказать не смогла, в душе даже растрогалась и обрадовалась, ведь мужчина был первым, кто попросил её учить. На согласие Слава выразил по-рыцарски сдержанную, тем сильнее опьяняющую девушку, радость и подставил к её стулу тот, за которым сидел на первом ряду, и пока он ходил к центру зала, Лизавета сбегала к столу медсестры и нашла в ящике ноты. Когда она вернулась, Слава уже сидел за пианино, и, поставив ноты, Лизавета объяснила, что играть они будут вдвоём, но первый раз она отыграет одна, чтобы партнёр мог иметь представление о композиции, после покажет его части, и, несколько раз попрактиковавшись, они сыграют мелодию вместе. Конечно, Слава ничего не возразил, и Лизавета начала играть. Оказалось, это же произведение он слушал в начале занятия, но снова прослушал его полностью, больше задерживая взгляд на сосредоточенном лице девушке, чем на её руках, хотя и на них для приличия посматривал. Далее он приступил к изучению своих вставок, и, если бы за его плечом не стоял Интерн, Слава не смог бы с первого раза повторить порядок. Ему отвелась роль вступать несколько раз со звонкой правой стороны, одновременно с Лизаветой, которая оставляла за собой левую и центр. Фрагменты, во время проигрывания которых Слава не допустил ни одной ошибки, повторили каждый по два раза, после чего Лизавета предложила играть полную композицию. До третьей своей партии мужчина играл с той же мелодичностью, но в конце несколько раз ошибся и, не докончив, убрал руки с клавиш. Лизавета, которая на всём протяжении произведения сосредоточенно следила за своими руками, прекратила играть после Славы и вопрошающе подняв на него глаза. Мужчина сидел с таким выражением лица, будто очень долго наблюдал за ней, и не шевелился, эта мысль заставила девушка всмотреться в него встревоженно, а Слава только передвигал зрачки по её лицу, отдельные части которого стали покрываться розоватым румянцем, но оба молчали. Медленно мужчина начал приближаться к Лизавете, девушка, казалось, хотела ответить тем же, и первые мгновения так и было, но что-то по ней пробежала, и она отдёрнулась.
— Простите, я не хотел... я не знаю, что со мной случилось... я не должен был. Я помешал вам играть, простите, и думаю больше не стоит. Вы были правы, нам следовало пойти на обед. — Слава смотрел в сторону, перебирая лежавшие на коленях пальцы.
Опустив голову, он посмотрел на Лизавету и, вскочив, оттащил стул на место, и вернулся к пианино, но остановился в метрах трёх от него.
— Я думаю, из-за моей оплошности вы не захотите, чтобы я проводил вас в столовую. — высказался он и быстро, не поднимая головы, вышел из кабинета.
Девушка осталась в восхищении.
Из доклада Клавдия, что Слава также слышал от соседей, они несколько дней видели следователя, ни раз он попадался и физику, но мелькал в конце коридора. Мнения как среди госпитализированных, так и в коллективе сотрудников разнились, но все не имели общего представления о произошедших смертях, а к «небуйным» начали относиться подозрительно: если сидели с ними рядом, то старались сохранить как можно большее расстояние, ни разу Слава не встретил человека, бродившего в коридорах в одиночестве, когда раньше группами госпитализированные чаще всего только выходили с занятий. Борис же всю неделю пролежал в постели, запрещал заправлять кровать Глеба и тем более снимать с неё бельё, и выходил из комнаты только в столовую или в туалет, а занятия так и продолжал пропускать.
Неделя закончилась в воскресенье.
— Какой раз ты уже чихаешь? — спросил Интерн, лёжа рядом со Славой во время «тихого часа».
— Если за сегодня, то вроде бы пятый.
— А за неделю.
— Сотый... Я-то откуда знаю. — нервно выхлестнул Слава, так как сам же устал от нового недуга.
— Кого-то ты очень сильно интересуешь. — заметил Интерн, посмотрев на Славу, безмолвно спрашивая, имеются ли у мужчины на этот счёт догадки.
— Я бы на одного... на одну надеялся, но на вид она не такая пошлая, чтобы я снился ей. — усмехнулся Слава, повернув голову в сторону спящей Лизаветы.
— А если аллергия?
— Тоже, быть её у меня не может.
— Тогда можешь перестать вызывать этот чих.
— Знаешь, если бы я мог управлять своим организмом, то никогда бы сюда не попал. — острил Слава, с улыбкой, от выражения ненависти которую отделяла доля движения мышц.
— Тогда чихай тише. — настаивал Интерн.
— Как получится. Кстати, сегодня воскресенье. — отворачиваясь от Лизы к Интерну, с блеском в глазах трепетно проговорил Слава.
— А завтра понедельник.
— Тьфу на тебя! Неделя прошла, следователь больше не появлялся, пора возвращаться.
— Кто следующий? — поднявшись на одном локте, спросил Интерн.
— Нет, сначала Пётр Семёнович.
— Кто следующий?
— Сначала...
— Следующий!
— Не кричи на меня! — остервенел Слава, хотя Интерн голоса не повышал, и, посмотрев в спокойные, настойчивые глаза друга, ответил. — Борис.
— Предлог придумал?
— Повесится.
— Где?
— Символично, чтобы на перилах балкона, но думаю лучше в здании.
— В здании...— Интерн осмотрел комнату, и, хотя знал её детально, сейчас же намеренно искал подходящее место. — В этой комнате ничего нет. А в коридоре или где-нибудь ещё подозрительно непонятно. Он бы так не сделал.
— Ладно, подумаю ещё.
— А с Петром Семёновичем когда?
— Сегодня.
— Тоже план есть?
— Я хочу, чтобы мы втроём были.
Мужчины с минуту подумали.
— Если его выводить из комнаты, то только по обычному делу. Ты с ним куда ходишь и лучше, чтобы не один раз?
— Зубы чистить в туалете. Тогда там и... об раковину!
— Он может расколоть себе череп. — осадил порыв Славы неспешный голос Интерна.
— Там вроде были освежители воздуха.
— Хорошо. Ты взял баллончик, ударил старика по голове, он взбесился, а дальше? Ты его таким сюда отпустишь?
— Может как выключатель, один раз ударил — включить, второй — выключить? — с детской наивностью в голосе, но со сдержанно непреклонным лицом заявил Слава.
— Попробуй. А если более сложная система?
— Тогда отпущу, а если спросят: «Почему ты не проследил?» — отвечу, что в кабинку заходил, а когда вышел, его уже не было.
— А теперь думаем о Борисе. — закончил Интерн, и они замолчали до конца «тихого часа».
Имея несколько идей, но пока в черновиках, Слава остаток дня проходил с Петром Семёновичем, пытаясь ему уступать и подбирать жизнерадостные темы для разговоров. После ужина Борис спешно вышел из комнаты, озабоченный самим собой, и не предупредив сожителей о цели. В очереди на приём вечернего туалета Слава и Пётр Семёнович стояли последние, куда отправились за полчаса до обхода. На входе шедший после старика Слава отставил Интерна и повторил план. И в точности его исполнил: быстрее Петра Семёновича почистил зубы, зашёл в кабинку, откуда вышел уже с баллоном, и, спрятав его за спиной, так как у каждой раковины висело зеркало, подошёл к старику, но встал не за ним, а чуть поодаль, сбоку, и когда Пётр Семёнович наклонился к воде, без размаха ударил его по голове. Старик не вскрикнул, опустился на колени, а его голову поддержал край раковины, в то же время Слава начал поднимать его на ноги. Он плескал в его лицо водой, раздавал пощёчины. Перед очередным, несчётным, замахом, Пётр Семёнович начал приходить в себя: сперва открывал рот, потом заморгал и наконец очнулся. Увидев державшего его подмышками Славу, старик нахмурился, это изменение физик видел в нём первый раз, а после, оттолкнув его от себя, выпрямился и поставил ноги устойчиво шире плеч.
— Вышедшее из недр погибшего феодального общества современное буржуазное общество не уничтожило классовых противоречий. Оно только поставило новые классы, новые условия угнетения и новые формы борьбы на место старых. Наша эпоха, эпоха буржуазии, отличается, однако, тем, что она упростила классовые противоречия: общество все более и более раскалывается на два большие враждебные лагеря, на два большие, стоящие друг против друга, класса — буржуазию и пролетариат. — размахивая руками, шагая по помещению, монотонно, но с напором диктовал Пётр Семёнович.
— Какой ты прекрасный так. Нет, того не надо! Ты останешься со мной. — вытягивая руки к старику, но как от огня отдёргивая и снова подставляя с желанием погреться, воскликнул Слава.
— Не перебивай! Ты новенький? Я тебя не помню.
— Здесь уже два года.
— Как! — воскликнул Пётр Семёнович, хватаясь за голову и нервно расчёсывая залысину.
— Не беспокойтесь, не беспокойтесь, теперь вы надолго.
— А они? А ты за кого? — пронзительно посмотрев на Славу, гремел Пётр Семёнович.
— Вот так вопрос, «за кого?», конечно за нас.
— Нас?
— Вас.
— Палата моя там же?
— Да, да, на этом этаже. А т ы там уже были?
— Был. — сказал Пётр Семёнович и побежал к выходу.
Следом бросился и раззадоренный Слава. Но, пробегая мимо раковины, над которой Пётр Семёнович чистил зубы, и откуда Слава зачерпывал воду, где забыл закрутить вентиля крана, старик поскользнулся на выбежавшей за пределы керамических краёв и растёкшейся по кафелю бесформенной луже и упал на пол, за ним не удержал равновесия и Слава, но он падал уже на старика и локтем приземлился прямо между его бровей. Почувствовав резкую головную боль и осознавая, что произошло, Слава скатился с тела Петра Семёновича на пол и, стоная, пролежал пару минут. На его завывания забежал Интерн, присел рядом с мужчиной и начал говорить, что Слава не слышал и, опираясь на тело старика, попытался подняться. Получилось это попытки с третьей.

— Слава, он не дышит! — воскликнул Интерн, нагибаясь над Петром Семёновичем. — И пульса нет.
— Умер? — растерянно произнёс мужчина, вытирая лицо.
— Да, да! Что делать? Они поймут, ты ему лицо сломал.
Закусывая губы и выкручивая себе пальцы, Слава оборачивался вокруг себя.
— К раковине, быстрей тащи, пока кровь не растеклась.
«Вот нравится мне в нём эта примитивная, но быстрая сообразительность!»
Слава положил лицо Петра Семёновича лбом на край раковины, а тело согнул в коленях.
— Баллончик поставь в кабинку. — заметил Интерн.
Слава удалил следы своего присутствия, и они вышли из туалета.
— У меня странное предчувствие, будто мы чего-то не досмотрели. — настороженно произнёс Интерн.
— Ничего, я всё проверил. Зато двух зайцев одним ударом...
— Фактически двумя.
— Тогда двух за одну попытку.
— Уговорил.
Туалет располагался в одном из концов коридора, во время одного из поворотов которого, Интерн зашёл за спину Славы и воскликнул:
— У тебя кровь на затылке!
Слава провёл рукой по голове, отчего та загудела, и, когда вынес её перед собой, увидел бордовые пятна на пальцах.
— Чёрт, сильно заметно? — воскликнул физик, машинально втирая кровь в ладонь.
— Ты растёр, и можно принять за волосы, но она застынет. Надо вернуться и смыть.
— Нет, пойдём на третий.
Стараясь избегать коридоров с общими камерами, выбирая места с большим наполнением одиночных, они добрались до туалета. В кабинках они заметили несколько пар ног, но Слава, засунув голову под сильную струю воды, промыл рану и вышел неопознанным.
К их возвращению в «Небуйной» осмотр подходил к концу, а Павел Анатольевич сидел у студента. Отговорившись, что Слава вышел раньше Петра Семёновича, так как у старика заболел живот, и он может прийти не скоро, мужчина лёг на кровать, его врач осмотрел последним, и на его вопрос о том, почему у «небуйного» влажные волосы, Слава начал, что ему стало душно, что у него закружилась голова. Недослушав, Павел Анатольевич ушёл.
На следующее утро «небуйном» сообщили, что их соседа с проломленным черепом нашли в туалете, после чего Слава вскричал: «Да это какое-то проклятие!». Затем во время осмотра он выпытывал предположения Павла Анатольевича о том, приедет ли снова следователь, убийство ли это, собирается ли главврач что-нибудь предпринимать и прочее, на что тот отвечал, но больше не Славе, а всей комнате для усмирения её беспокойства. Слава же продвигал идею расселения сожителей, на что врач не утерпел:
— Если ты думаешь, что и в обычных комнатах люди похожи на вас, то вспомни Сидорова, а он один из спокойных.
Тризновали Петра Семёновича долго, о вкладе, который он вложил в их жизнь, высказался каждый. Пётр Семёнович оказывал большое влияние на «небуйных», хотя не имел властных полномочий Клавдия, не веселил вех, как Коля, старик помогал каждому, даже с жертвой для себя, поддерживал и был тем корпусом, крепя на который алмазы, мастер знает, что украшение не развалится.
На этот раз слух о смерти Петра Семёновича расползся по госпиталю ещё до того, как началось первое занятие и кроме того, часть не только постояльцев, но и работников учреждения верила в неслучайность жертв, хотя имела на это разные взгляды. Более распространены были: убийство, порча на комнате и несчастный случай — имелись ещё предположения, но их высказывали сплочённые схожим кругом интересов люди, имевшие подобные примеры в предметах своего интереса, которых было разнообразное количество, но людей, их придерживающихся, было немного, и пристрастием среди непосвящённых они не пользовались. Отдельные лица, имевшие способность к колдовству, были замечены несколько ночей подряд под дверью «Небуйной», постояльцы которой, угнетённые происходящим коллективно, как заверил Павла Анатольевича Слава, просили главного врача выделить им санитара или дополнить работу охранника ежечасным присмотром за вторым этажом. Идею главврач поддержал и через несколько ночей, во время которых происходили частые разгоны ворожей, к «Небуйной» приближаться перестали.
С Клавдием Слава объяснился тем же днём во время «тихого час» и дал сутки на то, чтобы король придумал судьбу Бориса. В течение дня мужчина не забывал обхаживать Лизавету, печалясь вместе с ней об утрате Петра Семёновича, и несколько раз поддразнивал студента.
Вечером, в свободное время после ужина и до обхода, когда вышли студент, Лизавета и Гертруда, Клавдий заговорил с Борисом.
«Сколько пафоса и надменного превосходства. Да ладно, я бы послушал, но как долго! А ведь он и не остановился, когда те пришли. Нет, ну если вам так интересно каждое слово, то можете взять водянистый роман о светских баллах Петербурга и любая из речей, роли разговаривающих, где разделены между ведущим и ведомым, будет, кроме сюжетных вставок, похожа на эту. Единственное, что из неожиданного выбросил Борис, а Слава, кстати, всё подслушивал с кровати, что мужчина никогда не пил. Не знаю, зачем он это сказал, но, думаю, что имею предположение, что скоро произойдёт. И да, произнесено это было пока в комнате находилось трое.»
Над планом Слава думал до полуночи, хотя ключевая часть — спаивание Бориса — встала на место, как только мужчина упомянул о своей слабости, ведь человек, ранее не пробовавший что-либо, в первый раз получив на это разрешение, развращён и падок, каким бы святым он себя не считал. В первые полчаса после выключения света разрабатывались несколько развитий сюжета, но все были примитивны, как считал Слава, поправивший себя тем, что совершает то же в четвёртый раз и хочет иметь план более сложный в задумке и количестве действий, но лёгкий в исполнении. Так взяв за основу одну из первых линий, мужчина начал продумывать излишки и чуть за полночь разбудил Интерна, который уснул на кровати Петра Семёновича.
— Давай, поворачивайся ближе, я что, кричать должен? — шипел Слава, пока тот перекладывал тело, головой на бывшее место ног.
— Для кого? — зная о чём будет говорить Слава, окончательно приободрившись, ведь думать надо на не обременённую сном голову, прошептал Интерн.
— Борису.
— А где алкоголь возьмём?
— Я даже рассказывать не начал, а ты уже. — улыбаясь вовлечённости Интерна, возмутился Слава.
— Ладно, только подробно, я не хочу потом слышать «я так сразу задумал, просто не посчитал важным».
— Надо украсть карту одного из обычной, но которому можно выходить из комнаты в любое время, от туда мы узнаем о его семье, да нужен именно с семьёй, прижимаем его, угрожая семьёй, конечно для правдоподобия называем их имена, будто я там крупный человечек, и за их сохранность он достаёт мне ключ от изолятора. В это время мы крадём с постов спирт. Банки стоят не на всех, так что придётся побегать.
— По мне, странно угрожать семьёй за ключ.
— В тот момент он уже будет думать о том, как украсть ключ, а не почему я выбрал именно этот рычаг.
— А камеры.
— Они уже отключены, но в изоляторе работает.
— Мне кажется ты заигрался. — ввернул Интерн, но Слава, желавший высказать план, не отвлекаясь на споры, продолжил.
— Далее мы спаиваем Бориса, но не сильно. Кстати, если бутылок будет много, то берём все, и пусть Клавдий поразбрасывает их по госпиталю. Борис опьянеет, но думать ещё сможет. А ещё, на всякий случай, разбавим спирт водой. Он просит ещё, а я скажу, что ещё есть в изоляторе и отдам ключ. Ну, а спирт там восьмидесятипроцентный, так что если организм у него настолько хорошо не приспособлен, и он выпьет хотя бы половину того флакона, то может умереть.
— Если бы от спирта умирали, не знаю, кто бы ещё жил в этой стране.
— Ну в эти подробности я не лезу.
— А если просто уснёт, не дойдёт до изолятора? — начал придирчивую проверку Интерн.
— Мы проводим, но в комнату не войдём.
— Вдруг там уснёт.
— Тогда это будет очень забавное представление. — умея находить плюсы во всём, то есть считаясь оптимистом, вывернулся Слава.
— И когда премьера?
— На следующих выходных.
— Надейся, чтобы сработало с первого раза. — усмехнулся Интерн.
— Я это знаю. — подхватил Слава, пожав мужчине руку, и отвернулся к двери.
На следующем «тихом часу» план был рассказан Клавдию, с ударением на действия короля, которому понравилась масштабность с привлечением постороннего и ни к чему не обязывающей его ролью, и он не мог отказаться.
Неделя прошла без несчастных случаев. Борис никак не мог прийти в себя, а Павел Анатольевич определил у него тяжёлую депрессию, но мужчина удивил всех к концу недели, когда, сев на свою кровать лицом к стене через постель друга, ...
«Они раньше разговаривали именно из такого положения.»
...начал говорить, обращаясь к Глебу, осмысленно задавая вопросы и отвечая на не сказанные вслух. В один миг «небуйная» замерла, а Слава бросился за Павлом Анатольевичем, который выдал Борису сильное успокоительное, после чего мужчина уснул. И больше подобное не повторялось.
Отношения Лизаветы, Славы и Ипполита определить было невозможно. Студент всё ещё не объяснился девушке, а от той Слава добился поцелуя и продолжил обольщать речами. Над молодым человеком мужчина подшучивал, но в понедельник, во время практической тренировке на занятии ОБЖ, когда госпитализированные упражнялись в метании гранаты, предпринял шаг к возвращению дружбы. Госпитализированные разделились на две команды, на этот раз Славу и Ипполита связывал отбор в одну, а не должности командиров импровизированных войск. Построившись друг напротив друга, они перекидывали снаряд противоположно стоящему по команде Василия Ивановича. Когда занятия подходило к середине, а госпитализированные уже были утомлены, шеренга кинула гранаты. Свою Слава поймать смог, она отскочила от земли прямо в его руки, и он расслабленно выпрямился, у других же снаряды, имевшие форму не круглую, отбивались по непредсказуемой траектории, и госпитализированным пришлось бегать за ними по всему полю. Несколько гранат прилетело к студенту, и он наклонился, поднимая их. Тут Слава заметил летящую гранату, а точкой её приземления был Ипполит, и физик, подпрыгнув к Матвеевичу, оттолкнул его, и граната ударилась о ногу спасителя. Было больно, но получил Слава только небольшой ушиб. Василий Иванович практику не окончил, а Ипполита попросил отвезти Славу к медсёстрам. Может быть, Лизавета услышала об этом поступке, может быть, он показался ей героически привлекательным, из-за чего на следующий день, так часто задумывающий свершится, поцелуй приключился, а он был именно неожиданным и любопытным, и прочие эпитеты, чаще всего встречающиеся в сочетании с «приключения». А студент, хотя и продолжал вести себя недоверчиво, моментами улыбался и говорил с физиком не надменным голосом.
В субботу провести представление не получилось из-за большого скопления врачей, наказанных Павлом Анатольевичем, но к воскресенью отпущенных даже с дежурным. В госпитале всё же осталась пара медсестёр, сгруппировавшихся за одним столом, охранник, Павел Анатольевич, повара и преподаватели — в общем, большая часть персонала. На третьем этаже, где концентрировалось большее количество общих комнат, а на посте медсёстры отсутствовали, Слава первой же картой, пачку которых нашёл в ящике стола, вытянул Красикова Евгения — сорокадевятилетнего консьержа, имевшего жену и две несовершеннолетних дочки, отсиживавшего за алкоголизм. На следующей странице с назначениями нашёл расписание мужчины, через пятнадцать минут который заканчивал занятие по лепке, где, спустя несколько поворотов коридора, за кабинетом процедуры и придавил его к стене. С предоставленными требованиями и условиями их выполнения испуганный Евгений безгласно согласился, и по распоряжению должен был действовать после обеда, а передать у сестринского поста третьего этажа. Отпустив трясущегося мужчину, Слава побежал на занятие музыкой, а сразу после него пробежал по этажам, собирая бутылки этилового спирта, которых после четырёх постов у него набралось шесть штук, четыре из них были не распечатаны, и остановился, ожидая Евгения. Прибывшего мужчину, после передачи ключей, Слава похвалил, пожелал семье здоровья и всунул ему в руки одну банку спирта, и ушёл, несмотря на лепетания Евгения о его безразличии к алкоголю. По возвращении в «Небуйную» Слава отдал четыре бутылки Клавдию и отправил его по коридорам, вылил половину последней, на половину заполненной бутылки в раковину и до краёв залил водой из-под крана, после спрятал под подушку и пошёл в столовую уже к концу обеда. «Тихий час» и полдник прошли без скандалов, так как медсёстры не заметили отсутствие спирта. К началу последних занятий все, кроме Славы и Бориса, покинули комнату.
С открытой бутылкой Слава лёг на кровать Глеба и, пока Борис лежал к нему спиной, прицокивал языком, будто пил. Звук раздражил Божка, и тот повернулся, а Слава быстро, как бы боясь быть замеченным, убрал бутылку от губ, опустив руку к полу.
— Что это? — спросил Борис, наклоняясь с кровати.
— Спирт. Я с тобой поделюсь, только ты никому не говори. — скрытничая, заманивая сделкой, предложил Слава.
— Нет, я не буду. — отмахиваясь и крутя головой, бросив несколько взглядов на бутылку, промямлил Борис.
— А чего? Как его можно не признавать.
— Нет, нет, я не пью...вообще.
— Ты себя видел? Две недели ходишь сквернее Гертруды. Это тебе поможет. — протягивая бутылку, настаивал Слава.
— Со мной всё хорошо. Я правда думаю, что мне лучше не пить.
— А я тебя и не прошу, а рекомендую. Тебе надо расслабиться. Скажу на своём опыте, мне с ней проще думается — мысли сами собой в голове ответ находят и меня не беспокоят.
Борис не решался, но, когда Слава, пожав плечами, сказал «страдай дальше» и начал подносить бутылку ко рту, Божок, сперва отчаянно сопротивляясь, не утерпел и протянул руку. Слава это заметил и, не отпив, отдал бутылку Борису, который, сделав небольшой глоток сжал лицо к центру, закрыл глаза рукавом, а второй рукой водил в воздухе, пытаясь найти руку Славы, чтобы возвратить предмет.
— Дак ты не врал, что первый раз? — воскликнул Слава, пересаживаясь на кровать Бориса, но бутылку не забирая.
— Гадость. — откашлявшись, проговорил мужчина.
— И ещё разок.
Слава поднёс бутылку ко рту Бориса и влил в него несколько капель, пока тот снова не закрыл лицо.
— Не надо, убери!
— Как хочешь, ладно, я пошёл на занятия. — безразлично к визгу Божка сказал Слава и, чтобы было видно и Борису, закрутив крышку, не спеша накрыл бутылку подушкой и вышел, но на занятие не отправился, а сел в коридоре, недалеко от двери.
— Думаешь, поддастся? — спросил Интерн.
— Конечно, подождём минут пятнадцать, пока он распробует.
Прошло чуть больше отведённого времени, и дверь стала открываться, ручка медленно потянулась вниз, и из щели высунулась голова Бориса с круглыми большими глазами и настороженным выражением.
— Ты чего тут сидишь? — спросил он, вытащив тело из комнаты, в одной руке держа пустую бутылку.

— Тебя жду.
— Зачем?
— Ещё хочешь? — Слава подмигнул.
Борис, шатаясь, но удерживая равновесие, наклонился над Славой.
— Буду благодарен за информацию.
— И ты ещё паясничал, и про первый раз обманул.
— Согрешил, но замолил. Дак о добавочке...— продолжал шептать Борис, голос которого стал более тяжёлым и сиплым, как у Клавдия.
— Ты только не попадись, а то всех прикроют.
Слава протянул Борису ключ и добавил:
— От изолятора.
— Благодарю. Я надеюсь, с нашими завтра познакомишь. — поклонившись со сложенными перед грудью руками, проговорил Борис, после чего до Славы добрался едкий запах спирта, что заставило его отодвинутся от Божка.
— Развлекайся.
Слава вскочил и сначала пошёл противоположно лестнице, к которой повернул Борис, но всё же следить продолжил и последовал за ним, до того, как он скрылся за поворотом. Скользя по стене, Божок дошёл до первого этажа и, раскачиваясь, дотащил своё тело до изолятора, один раз чуть не упав, но схватившись за скамью, нисходящего движения не продолжил и, успокоив голову, возобновил путь. Когда Слава видел, что до изолятора оставалось несколько метров, он побежал к пропускному пункту.
— Господин охранник, у нас тут случилось, проблемка произошла — дверь в кабинет ОБЖ изнутри открыть не можем. Поможете с улицы?
— Почему из этих дверей не выйдите? — неохотно пробурчал мужчина, отходя от телевизора.
— Василий Иванович очень настаивает, чтобы из кабинета. И добавил, что это обязательно для дисциплины.
— Старый маразматик. — прошипел охранник и, сняв с крючка ключ, вышел из помещения.
Встречая его у дверей, Слава закрывал собой вид в коридор и пропустил мужчину вперёд, отвлекая разговором, чтобы тот не оглядывался, но, когда первые двери начали закрываться, сам повернул голову и увидел, как Борис вошёл в изолятор. Когда дверь в кабинет ОБЖ открыли, Слава и охранник вошли в здание. Занятие велось у женщин, и мужчина вопросительно посмотрел на «небуйного», а тот уже начал толкать его к двери.
— Василий Иванович, вам я расскажу об этом позже. — крикнул Слава.
Когда под настигшее их молчание кабинета, они преодолели его ширину и вышли в коридор, охранник отбежал, тут же остановив мужчину.
— Тише, тише. — закрывая дверь, прошептал Слава.
— Вы кто? — напирая на мужчину недоверчиво экзаменовал охранник.
— От Павла Анатольевича. У него появилась мысль, что старик может приставать к девушкам во время занятия, и попросил меня проследить за ним. А вас я взял, как свидетеля, если и правда что-то будет. Но, как видите, Василий Иванович помыслы, может быть, и имеет, но в жизнь не приводит. Спасибо за помощь, и можете возвращаться к делам.
Охранник выдохнул и отвернулся от Славы.
— Передай многоуважаемому Павлу Анатольевичу, — спохватился мужчина и оглянулся, — что лучше работой бы занялся, а не посылал тебя отвлекать меня и остальных.
Охранник отправился к пропускному пункту, но Слава ухватился за его слова.
— Я совершенно с вами согласен. Представляете, когда я зашёл в его кабинет он дремал на стуле.
— Я про это и говорю.
— А в прошлом месяце он такое учинил, помните? — поинтересовался Слава, сам не зная о чём.
— Такую истерику забыть нельзя.
— А ещё главврач.
— Какая работа, такой и начальник, так что в этом упрекать его нельзя.
— Полностью с вами согласен. Вот вы, видно сразу, человек ответственный, в форме ходите, рабочее место только по рабочим нуждам покидаете.
— Моё место метр на метр, а он себе вон какой зал сделал. — подходя к изолятору, возмущался охранник. — Он там на несколько месяцев заперся, а меня еду носить заставил, хотя это не по обязанностям. Ты помнишь... Не ты ли там и лежал? — обратив пристальное внимание на лицо Славы, заметил мужчина.
— И память у вас тоже отличная.
Охранник переменил взгляд на Славу, но улыбающийся мужчина был ему приятен, так что отвёл голову.
— Смотри, наверное, снова там. — не утерпел ехидно высказаться охранник и показал на приоткрытую дверь изолятора.
— Вы его сегодня видели? — встревоженно проговорил Слава.
— Нет.
— Тогда вам лучше ему не показываться. Я когда к нему зашёл, а это было час назад, он не то, чтобы был не в себе... это слишком грубо, скорее имел неполную власть над своими эмоциями.
— И всё же я зайду.
— Если что-то взять, то я сбегаю. — попытавшись оббежать мужчину, суетился Слава.
— Нет, я сам.
Охранник хотел запечатлеть момент агрессивных наступлений главврача на камере для будущих доказательств, если таковы понадобятся, в пользу собственной беззащитности перед этим человеком, надеясь на положительный, в свою пользу, исход дела, о котором он ещё только предполагал, но знал, что в крайнем случае оно произойдёт.
— Если это так принципиально. — останавливаясь, чтобы охранник мог распахнуть дверь, сказал Слава и зашёл после мужчины.
Оба остановились, не сделав больше ни шагу. На полу лежали осколки стекла, пустые бутылки и Борис, с растёкшейся у головы кровью. Слава вскрикнул, бросился сначала к охраннику, потом в коридор и к Павлу Анатольевичу, влетев в кабинет которого и упав руками на стол, задыхаясь, рассказал увиденное. Врач посуровел и, подняв физика, бегом пошёл с ним на первый этаж, не задавая вопросов. Охранник собирал осколки, когда они вошли в изолятор, но Слава сказал, что не может смотреть и пойдёт в «Небуйную», врач уже повернулся, чтобы остановить его, но посмотрев на слезящиеся глаза и дрожавшие губы физика, ничего не сказал.
— Ты снова зря беспокоился. — усмехнулся Слава, шагая по лестнице.
— Сомневаясь в чём-то, найдёшь множество новых решений. — оправдался Интерн. — Осталась только Лиза.
— Конечно, самое сладкое последним.
— А если тот расскажет Павлу Владимировичу, что мы ворвались в кабинет? — спохватился Интерн.
— Он сейчас в таком состоянии, что имя своё с трудом выговорит. И если снова захочешь задать подобный бессмысленный вопрос, ответ на него всегда будет один и тот же, вспомни... теперь это наш девиз «Действуй по ситуации».
— А ты сегодня ни разу не чихнул. — вспомнил о прошлом недуге Интерн.
— Надеюсь, ты сказал это не для того...— Славу прервал собственный чих такой силы, что тело его резко наклонилось чуть не до горизонтального положения.
— Молодец! — иронично вскрикнул Слава, размахивая руками так, что пару раз ими же задел свои ноги. — Хорошо, что я не говорил тебе части планов, в которых я не был уверен.
— Может быть взять с поста капли?
— Нет у меня проблем с носом, отстань!
— Ладно. Ты придумал для Лизы? — в многочисленный раз услышав повторяющийся ответ, решив не задавать больше к нему вопрос, перевёл разговор в другое русло Интерн.
— Конечно, но не надейся, что скажу. Всё-таки это последний раз, так что ты, как участник менее всего вовлечённый в процесс предыдущих, а значит меньше всего чувствовавший удовлетворения, должен получить от моего гениального представления самое лучшее. Так что жди.
— Скоро?
— Это зависит не от меня, не от дня недели. Для начала надо подготовить персонажей.
— Тебя и Лизу.
— Ничего не скажу. Жди и наблюдай. — утаивал Слава, поблёскивая глазами, чем показывал, что план был полностью придуман.
В «Небуйную» к их прибытию ещё никто не вернулся, и Слава решил дожидаться их лицом на подушке и каждый раз, когда он слышал подходившие к комнате шаги, начинал плакать, но как только они отдалялись, затихал.
Вот дверь закрылась первый раз, а Слава уже рыдал, затем второй, с небольшим промежутком, и так до четвёртого, после чего он сел на кровать с красным лицом. К мужчине тут же подбежала Лизавета, так как ещё стояла у дверей и именно на неё он посмотрел.
— Борис умер. — проговорил Слава и, захлебнувшись слезами, закрыл руками лицо.
Лизавета упала рядом с ним и, обняв мужчину, заплакала. Клавдий сел рядом с Гертрудой, а в студенте, первый раз видевшем плачущего Славу и то, что Лизавета обнимает его, столкнулись два чувства, перебороть друг друга которые не смоги, и Ипполит, не удивлённый, как это было бы при победе одного, не разозлённый, если бы выиграл другой, а без выражения подошёл к Славе.
— Где ты его видел?
— В изо...ляторе. — всхлипывая, ответил Слава.
За студентом вышли Клавдий и Гертруда.
— Наверное, они говорили правду. — вытащив руки перед лицом Славы, «сказала» Лизавета.
— Они?
— Я думаю, ты не веришь.
— Я вижу, что для тебя это важно, скажи.
— Эта комната проклята. — Лизавета крепче прижалась к мужчине.
— Глупости, не бойся. Вы рассказывали об этом Ипполиту? Нет? Он вас успокоит. Когда придёт, вы обязательно ему скажите.
— Зачем ему? — удивилась Лизавета, подняв голову.
— Он вас любит. Не делайте удивлённое лицо, вы знали или чувствовали это. — вытирая слёзы и снимая их с рук на одежду, сказал Слава.
— Я это понимаю, но...
— Нет, расскажите. Я знаю, что он этого хочет. Не отвечайте, вы скажете не то, что хотите, и будете жалеть. Я оставлю вас, подумайте.
Слава отодвинул от себя руки девушки и, у двери оглянувшись на ещё сидевшую на его кровати Лизавету, покинул комнату, и направился в столовую.
— Если она ему и расскажет, то только потому, что ты сказал об этом. — предположил Интерн.
— Я знаю. — счастливо согласился Слава.
Когда мужчина вернулся с ужина, застал всех «небуйных» в комнате. Теперь оставалось две пары, и Слава, подсевший к студенту и Лизавете, прервав их разговор, а Ипполит продолжил о другом. Обход прошёл с прескверным настроением Павла Анатольевича.
«Небуйных» начали бояться и отстранялись от них ещё больше. С последней жертвой, о которой все решили, что был несчастный случай, предположили, что и предыдущих постигла та же участь, а значит в комнате имеется нечто, начавшее преследовать её жильцов. Теперь уже изгои не беспокоились о своей репутации и, надеясь на суеверность людей, верили, что у всех умерших имелись слабости, от которых они и погибли.
Свою очередь Лизавете пришлось ждать две недели. Девушка уже явно выбрала Славу, но и с Ипполитом расставаться не хотела, зная, что раз молодой человек рассказал ей о свои чувствах, то после её отказа он «либо прыгнет с крыши, либо обезумеет», — так уверяла она Славу. Решился студент внезапно и отчаянно, и, уже не вытерпев, признался в комнате при Славе, но Лизавета растерялась и сказала, что не может ответить сразу и попросила Ипполита дать ей время подумать, что в горячке молодой человек принял за согласие, и на «подумать» без лишних слов согласился. Ипполит был счастлив, как, на следующий день на занятии ОБЖ, он, от скуки, проговорился Славе, но прошло четыре дня, а девушка ответа так и не дала.
Лизавета умерла на пятый день в воскресенье. День этот был выбран случайно, хотя Слава был намерен выждать ещё несколько недель, но предлоги сами отводили его причастность, и он решил действовать. Во-первых, после обхода и на весь день Павел Анатольевич покинул госпиталь и, как узнал Клавдий, поехал в Москву на консультацию к психологу. Женская половина праздновала Восьмое марта, к поздравлениям присоединились мужчины, так что не было ни одного трезвого сотрудника, а для проведения праздничного мероприятия заняли столовую. Заключением стало занятие живой музыки, после окончания которого Лизавета, не доиграв мелодию, закрыла пианино и, схватив обескураженного Славу за руку, вывела его из кабинета.
— Он всё ещё ждёт. — быстро перебирала руками девушка.

— И я тоже.
— Но я не знаю. Зачем вы поставили меня в такое положение?
— Вы думаете над тем, кого выбрать или как сказать одному, что вы выбрали не его? — Слава не отпускал глаза Лизаветы.
— Я выбрала.
— Не стесняйтесь, если это не я. Говорите смело и не волнуйтесь, с собой я ничего не сделаю, выбор ваш я уважаю и оспаривать не буду. Мешать вам я тоже не хочу, поэтому завтра переведусь в одиночную, чтобы не докучать вам нашими встречами, ведь они неизбежны. — конец фразы он сказал уже находясь в нескольких шагах от Лизаветы, всё время, будто сосредоточенный на словах, не замечая, отходил от неё.
— Не говорите это. Я выбрала вас.
Слава рассеянно улыбнулся и, подбежав к девушке, поцеловал её.
— Ты слишком прекрасная для этого мира. Ты боишься сказать ему? — отходя от Лизаветы, чтобы видеть её руки, с растерянной радостью, спросил Слава.
— Я не знаю, что он будет делать после. Я боюсь за него и за тебя. При мне он никогда никого не оскорблял и не бил, но он ругался с тобой, и ещё...
— Что? — взволнованно не от мыльности момента, а от возможности раскрыть что-то новое в студенте, прошептал Слава.
— Не надо о нём, Слава. Я должна ему сказать, я не хочу.
— Лиза, ты не обязана ничего ему говорить...
— Но он должен знать.
— Я ему скажу.
— Нет. Мы должны придумать что-то другое.
— Лизавета, согласись заранее на то, что я предложу. Ни ты, ни я с ним говорить не будем, но скажи сейчас. — томил Слава.
— Я соглашусь с любым твоим предложением.
— Мы напишем ему письмо... на компьютере и распечатаем.
— Он не поверит.
— А ты его подпишешь от руки. — Слава поднёс к губам руку Лизаветы. — Через несколько дней я попрошу Клавдия отдать его.
— Это ничего не изменит, как если бы я сказала ему лично.
— Я сделаю так, чтобы нас перевели в одиночную вдвоём. — настаивал Слава, всё ещё удерживая её жилистые кисти в своих ладонях.
— Он нас найдёт.
— Я читал его карту, через месяц он покинет госпиталь.
— Так долго. — мысли Лизаветы, размягчившиеся пребыванием в госпитале, не способны были успеть за скоростью Славы, но мужчина понимал даже её трясущиеся руки.
— Можно договорится и через неделю.
— Зачем тогда писать письмо? Сделай, чтобы завтра.
— У меня был план, и вы не должны были его знать, но сейчас я не могу о нём не упомянуть. Несколько недель назад, когда Ипполит ещё решался сказать вам о своих чувствах, он проговорился мне о том, что, когда его выпишут, он заберёт вас с собой, и пока он говорил, я видел в его глазах, доказательство того, что говорит он серьёзно, без сомнения. — надрывая голос рассказывал Слава.
— И ты мне не сказал?
— У меня был план, как уберечь вас, но вы о нём знать не должны были, так как я знал, как спланировал Ипполит, и, если бы сказал вам, вы бы видом выдали это, и он решение переменил, и мне бы не сказал, так я бы не смог под него подстроиться и потерял бы вас.
— Я согласилась и слово своё взять не могу. Но где ты хочешь напечатать письмо?
— В кабинете твоего отца. Да, я знаю, что это Павел Анатольевич, и он нас переселит и выпишет Ипполита.
— Он тебя не послушает.
— Ради тебя он готов на всё, как и я, и примет любое твоё решение. Я знаю это. — утверждал Слава, не моргая глазами, которым невозможно было не поверить.
Лизавета ещё раз обняла мужчину, и они побежали в кабинет её отца, в котором Слава властно занял кресло и начал самовольно печатать, оправдав это тем, что девушке будет сложно собраться с мыслями, но она, прочитав текст перед тем, как распечатать, сможет внести исправления. Через несколько минут письмо был набран:
«Дорогой Ипполит, (Слава сомневался можно ли писать имя, но Лизавета сказала, что читать его молодой человек может без последствий, но в разговоре со Славой девушка всё чаще употребляла просто «он», и оба понимали о ком она говорит) я наконец собралась с мыслями, чтобы дать тебе ответ. Я знаю тебя очень давно, но именно это заставило меня откладывать. Ты обходительный, ласковый, добрый и все прилагательные о хорошем человеке твои и этим всё сказано. С дня твоего приезда и до сегодня ты был таким со мной, и это неправильно, когда человек испытывает только счастье. Но когда меня нет рядом, ты можешь быть злым, грустным или растерянным, из чего я предполагаю, когда ты улыбаешься мне, то плачешь в душе. Может быть, ты хочешь казаться мужественным, но это малодушно. Когда ты запираешь в себе эмоции, со временем они разрушают тебя изнутри.
В любви главное честность, и с самого нашего знакомства ты лгал мне. Ты хотел меня уберечь, но, если бы ты любил меня по-настоящему, ты бы не скрывал себя настоящего. То, что испытываешь ты, больше похоже на обожествление. Я не знаю другую твою сторону. Ты навсегда останешься лучшим моим другом, но я не могу ответить взаимностью человеку, которого не знаю.»
Пока Лизавета читала, Слава заметил блеск слёз в её глазах, но она не заплакала и, закончив, без правок, позволила печатать и легла на диван. Мужчина попросил её придумать подпись.
«— Не похоже это на «незабываемое представление», как ты обещал. — третировал Интерн, стоявший за спиной Славы.
— Читай.»
В начале имевшегося текста Слава добавил, что девушка сознавалась, что знала о том, что произойдёт с погибшими, но умерли они от несчастного случая, из-за чего, в муках совести, решает убить себя.
Лизавета услышала, как Слава стучит по клавиатуре, что мужчина пытался скрыть, мягко надавливая на кнопки, и на её вопрос ответил, что выставляет параметры печати. И когда листок вышел из-под принтера, он накрыл верхнюю его часть клавиатурой, а девушка, сев на уступленный ей Славой стул, написала «Навсегда твой друг Лиза». После Слава попросил Интерна выйти из кабинета, вернулся в который тот через полчаса. Мужчина стоял у стола, застёгивая рубашку, Лизавета сидела за залитым кровью столом с воткнутой с правой стороны в шею ручкой.
— Как тебе последнее представление? — полной надменного довольства улыбкой заиграл Слава.
— Ты же не трогал ручку голой рукой? — вскрикнул Интерн, подбегая к убитой.
— Ты всё ещё считаешь меня дураком, ну спасибо. Нет конечно, через рубашку. — задержав взгляд на упавшей на стол голове Лизаветы, вскрикнул Слава, а сквозь его голос пробивался смех.
— Пошли от сюда, скорее.
— Да не бойся, он вечером приедет. — отмахнулся Слава от перескочившего к нему Интерна, который всё-таки выразил своё удовлетворение задумкой мужчины, на что тот игрой смущения выразил благодарность.
Мужчины один улыбаясь, другой с осторожностью подходили к двери, когда та открылась.
— Вы уже здесь, это лучше, пойдёмте. — схватив Славу за руку, протараторила удивлённая, но быстро собравшая мысли Лера.
— Зачем ты здесь? — выдёргивая рук, с физиономией полной брезгливого недовольства, спросил физик.
— Я вам объясню, когда переместимся. Я так больше не могу. Давите руку!
— Я никуда с тобой не пойду.
— Вас что, таблетками перекачали, дайте руку! Господи! — воскликнула Лера, увидев за спиной Славы тело Лизаветы.
— Замолчи и зови охрану. — выбросил Слава, выталкивая девушку в коридор, что должен сделать ответственный человек при виде трупа.
— Мне наплевать, что у вас случилось. Мне нужны вы.
Лера схватила Славу за руку и нажала кнопку на ноже, в тот же момент Слава снова смог вырваться.
«Вы, кстати, задумайтесь, из-за одного миротворческого намерения Леры, пространство которой сконцентрировалось через несколько минут после того, как она переместилась ко мне, убиты уже шесть человек. Интересно, мне продолжать считать? Хотя вы можете сказать, что, если бы Вячеслав Владимирович не поступил бы в госпиталь, Клавдий всё равно убил их и даже больше, так как студент остался жив. Но что мешает ему убить его сейчас? Я сотру ваши неправильные выдумки единственным из тысячи событий, повлиявших бы на будущее — если бы Клавдий не отравил Вячеслава Владимировича, то мужчина бы помешал всем убийствам. Кстати, Лера спасла Славе жизнь. Да, сегодня же вечером Клавдий намеревался отравить его, на этот раз выверив смертельную концентрацию препарата. Вам снова любопытно почему? Он боялся его превосходства. Вот вы меня заболтали. Ладно, последние — Вячеслав Владимирович, в одну из ночей прошлого года, в каждую мечтая о путешествии, придумал письмо вот такого содержания: «Время остановилось только для них (тогда в его жизни уже появилась Лера), но не для всего мира. Магазины продолжают работу, а спутники крутятся на орбите. О Лере беспокоилась только её семья и Маргарита. Девушка была объявлена в розыск, а через два года приобрела статус пропавшей без вести. Но был ещё один человек, не оставшийся равнодушным. На следующий день, после их исчезновения, в лаборантскую заглянула ректор. Как обычно, она надеялась увидеть трудящегося преподавателя, склонившегося над чертежами, но на столе нашла только заявление об увольнении по собственному желанию. Её глаза покраснели, по щека прокатилась одинокая слеза, и, взяв бумагу, женщина вышла из кабинета.». Вот такая странность у него получилась. Но простим ему, его мысли не были ответственны за движение рук. И он считал, что ректор влюблена в него, что было правдой, но и он и она об этом друг перед другом молчали. Кстати, будущее Леры в этом веке он предрёк достаточно точно.
В заключении спрошу у вас: «Пока что это затея рождает только горе, сможет ли она принести счастье?».