Последствия

О пробуждении Вячеслава Владимировича Павлу Анатольевичу обязался докладывать единственный в госпитале охранник, который и работал, и спал в одной комнате — втором пропускном пункте — один из мониторов в которой был подключен к инфракрасной камере изолятора. Вчера камера, заметив небольшие движения головы учёного, после долгого их отсутствия, пискнула мужчине, не спеша он доел завтрак, после чего побежал за Павлом Анатольевичем. Сегодня же движений замечено не было, камера не пищала. Охранник смирно выполнял свои обязанности, дожидаясь их даже после обеда, но и сообщать об их наличии было некому — Павел Анатольевич с женой уехал в эти тёплые выходные к родственникам на дачу. Мужчина задумался об уведомлении дежурного врача, но ворвавшийся в его мысли ответ на ещё с утра мучивший его вопрос о событиях сна, интересовавших его для прочтения гороскопа, имел вес более важный, а к началу прочтения непосредственно универсальных для любого человека решений насущных проблем и вовсе забылся.
В понедельник, опоздав на утренний обход, Павел Анатольевич приехал к окончанию завтрака. Подготовив сознание и рациональное мышление к пятидневному исполнению обязанностей психиатра, он направился к пропускному пункту узнать о состоянии «особенного», где, получив в ответ невнятное мямленье охранника, вспомнившего, что ещё в субботу думал сообщить о неподвижности Вячеслава Владимировича дежурному, помнившего так же, что отвлёкся, но забывшем на что, и сейчас не был способен придумать стоящее оправдание, распорядив мужчину на немедленное доставления еды в изолятор, в ужасе врач побежал к Вячеславу Владимировичу.

Ожидая худшего от состояния больного человека, не евшего двое суток, Павел Анатольевич, включив свет, увидел безмятежное дыхание лежащего на кровати Вячеслава Владимировича, и на лице его проскользнула неширокая улыбка. Со всей лёгкостью, на которое было способно его грузное тело, он присел рядом с ним и приступил к разбуживанию спящего. Учёный не менялся в лице, прерывисто и редко вдыхал, и на покачивания не реагировал. Павел Анатольевич стал интенсивнее трясти его тело — безрезультатно. Поведя головой чуть в сторону, он наткнулся на лежавшую на столе коробку, дотянувшись до которой, резко возвратился к Вячеславу Владимировичу и, прощупав замедленный пульс на прохладной шее, расстегнул его рубашку и выбежал из зала. Преодоление пути как к изолятору, так от него сопровождалось высказыванием нецензурной лексики, заглушаемой цоканьем каблуков.
Притормозив перед ординаторской, Павел Анатольевич вошёл в неё с важным, но озадаченным видом и, только открыв дверь, закричал:
— Шишкин — капельница, Акрамов и Петров — интубационная трубка, включите ИВЛ. В изолятор! Остальным быть готовыми в любую минуту.
Вытащившиеся из-за телевизора врача, потеряв былое облегчение, присущее им каждый раз, когда забота об их подопечных была переложена на чужие плечи, подгоняемые оставшемся у двери Павлом Анатольевичем, поплелись за аппаратурой.
— Не я же виноват, что вы их снова из изолятора утащили. — добавил им вслед главврач.
Павел Анатольевич быстрым шагом вернулся в изолятор и, встретив в коридоре охранника с подносом, развернул его в столовую. Возмущаясь бесцельным хождением, мужчина, не выражая возражения перед начальником, а только в сторону, потащился на третий этаж и, под впечатлением происходящих событий, проклял архитектора, спроектировавшего столовую не на первом этаже. Подперев дверь стулом так, чтобы она не закрывалась, и отодвинув стол к центру, тем самым освободив доступ аппаратуры к кровати, Павел Анатольевич проверил рефлексы Вячеслава Владимировича: при свете фонарика зрачки сужались медленно, на остальные воздействия реакции не последовало.
— Кома от отравления барбитуратом. — установил Павел Анатольевич и рассерженно прибавил. — Глубокая.
Причина уже была найдена, оставалось понять откуда у неспособного ходить человека новая коробка таблеток. Отворачиваться от Вячеслава Владимировича Павел Анатольевич начал через левое плечо и только к концу круга увидел шкафы. Открыв первый, незапертый, ему в глаза попала дыра среди стройных рядов коробок, названия которых совпадали с находившейся в руках врача.
Пока Павел Анатольевич, поставив пустую упаковку на стол, дозванивался до академиков РАН, родственников, у которых он провёл выходные, одновременно придумывая сообщение об отмене запланированных на завтра обследований «особенного», ввезли капельницу и подкатили к кровати аппарат ИВЛ с лежавшей на нём интубационной трубкой.
— Да что мы с ним возимся. Скинем в областную, не наш же профиль. — негодуя, предложил Акрамов.
— Я спрашивал твоего мнения? — угрожающе произнёс Павел Анатольевич.
Возражать Акрамов не осмелился и отошёл к двери.
— Кому «этот профиль» не интересен — вон.
Боязливо вышли все.
К счастью Вячеслава Владимировича, Павел Анатольевич добился высокого поста не только благодаря правильным знакомствам, но и имея два высших медицинских образования: психиатра и, к ещё большему везению учёного, реаниматолога. Приспособив в трахеи Вячеслава Владимировича интубационную трубку, подключив аппарат ИВЛ, врач взял кровь из вены, достал из среднего шкафа пакет с жидкостью, закрепил его на капельнице и, удобно расположив тело мужчины, ввел иглу в вену. Захватив собранную кровь и вернув стул к столу, Павел Анатольевич закрыл изолятор, сделав выговор охраннику и наказав ему не отлучаясь следить за камерой изолятора, где свет он оставил включённым, и при любых миллиметровых движениях, немедля звонить ему, после чего уехал в расположенную в небольшом близлежайшем городе больницу. Выдернув знакомую медсестру из рабочего процесса, Павел Анатольевич договорился об общем и биохимическом анализах крови. Согласившаяся под некоторыми предлогами, девушка через час вынесла врачу результаты, окончательно уверявшие его в поставленном диагнозе — уровень барбитуратов в мельчайшем содержании не доходил до смертельного порога.
Вернувшись в госпиталь, главврач до ужина, под посвистывание вытяжки, просидел в изоляторе, изучая инструкцию к препарату и намечая курс поддержания жизнеспособности Вячеслава Владимировича с последующим выведением его из комотоза.
С неделю улучшений не наблюдалось, и только к концу следующей рефлексы стали возрождаться: зрачки при попадании на них яркого света моментально сужались, нервы реагировали на раздражители — дыхание нормализовалось, и мужчина был отключён от аппарата ИВЛ, а интубационная трубка была извлечена; раз в день приходила врач ЛФК, проводившая пассивные движения для профилактики пролежней. За это время также и вся больница узнала о состоянии «сбежавшего, но пойманного», Матвеевич выпрашивал свидание с Вячеславом Владимировичем, но проводивший всё время в изоляторе, засыпавший на стоматологическом кресле Павел Анатольевич уверял его, что как только к нему будут доступны посещения, студент первым будет уведомлен об этом, а пока откладывал их встречу. Еду врачу носил охранник, а место управляющего госпиталем, временно заняла супруга главврача. Для Павла Анатольевича неясно было одно — мотив. Версий было много, но ни одна не могла быть неопровержимо доказана.
Врач свалил на себя все обязанности...
«Так я кушаю, поэтому пропущу это. Для вас, вкратце, далее описываются физиологические, естественные процессы любого человека, не вызывающие неприязни у людей, привыкших видеть такое каждый день, но для меня отвратительные.»
Отчасти, как признавался себе в тишине изолятора Павел Анатольевич, оставить коматозного в госпитале он решил из-за начинавшейся у врача депрессии, а сильная встряска памяти возбуждала его и потухающие эмоции.
Месяц — и Вячеслав Владимирович начал двигаться — небольшие эмоции на лице и имеющие небольшую амплитуду вращение конечностей. Зажили полученные перед побегом раны, вывихи и пр. В день, когда у учёного первый раз повернулась рука ладонью вверх, чувства Павла Анатольевича разорвали его изнутри так, что на следующий день он чуть снова не впал в депрессию из-за переизбытка радости. Через неделю открылись глаза, врач начал читать вслух книги: сказки, классику, научную литературу — включал классическую музыку. Прождав ещё неделю, убрали капельницу, вернули стол на первоначальное место (зал приобрёл тот вид, который остался в памяти Вячеслава Владимировича), учёный осознанно жестикулировал, кормился с ложки; делал всё, только не говорил, но это не беспокоило Павла Анатольевича — он дал мужчине срок ещё в два месяца. Теперь при нём дежурила медсестра, а врач вернулся к своим управленческим обязанностям, и не находился в изоляторе только в моменты обхода и приёма пищи. Разрешалось посещать Вячеслава Владимировича и давно просившемуся студенту, он и кормил учёного. Иногда заглядывали Лизавета и Пётр Семёнович. Всем находившимся в изоляторе было наказано, что как только учёный произнесёт любой звук — бежать за Павлом Анатольевичем.
Следующим месяцем (вторым с вечера впадения в кому) после обеда, когда главврач собирался навестить больного, в его кабинет вошла, держась за голову, расстроенная медсестра, назначенная в изолятор.
— Я так больше не могу! Павел Анатольевич, какое ребячество, цирк! — упав в кресло, перед столом, воскликнула девушка.
— Настя, кто в изоляторе? — обеспокоенно воскликнул Павел Анатольевич, подходя к ней.
— Вы мне скажите, кто это. Он... он плюётся в меня и вот так языком. — она высунула язык, и он задрожал, издав звонкую трель.
— Это прекрасно! Почему ты раньше не сказала? Давно?
— С утра, и не умолкает.
— Чудесно! Почему ты раньше не сказала? Ну идём, идём! — торжествовал врач, выходя из кабинета. — Быстрее, быстрее. — подгонял он неторопливо проходившую комнату девушку.
— Покажи ещё раз, как он.
Кабинет Павла Анатольевича располагался на последнем, четвёртом этаже, но и тут не в многолюдном, а сейчас кроме них в нём никого не было, коридоре, в который в любое мгновение мог забрести человек, стесняясь, Настя повторила действие, язык дрогнул и звук разнёсся по всему этажу, и девушка тут же стихла. Её комплексы не волновали врача, и он ещё с большим энтузиазмом спустился в изолятор.
Вошёл в зал Павел Анатольевич, по обыкновению, вальяжно и устроился за столом напротив полусидевшего Вячеслава Владимировича.
«С месяц к нему не заходил, а он вон как изменился. Щетину отрастил, видно брили неделю назад, и стригся в конце того месяца, ещё при мне. А на студента как стал похож, кожа да кости, и лицом постарел, глаза впали. Может это из-за комы? Ну да я не врач, не разбираюсь. Вот вы там... хотя неважно.»
Голова его смотрела на ноги и на вошедших внимания не обратила. Начиная с первых дней сознательности его, после первого открытия глаз, что-то изменилось в поведении мужчины. Вячеслав Владимирович, как велось у него раннее в госпитале, был человек социально активный, сейчас же его внимание было рассеянным, так как речевой аппарат его заменяли глаза (если при разговоре он смотрел на собеседника, значит принимал в неё активное участие), которые он отводил от говорящего или отворачивал голову, погружаясь в мысли, что высказывало его безразличие к теме. И то, как он не поздоровался, всё теми же глазами, рассуждая о чём-то сам с собою, являлось нормой для его нового состояния.
— Вячеслав Владимирович... — протянул Павел Анатольевич, привлекая к себе внимание. — Вячеслав Владимирович... — он безответно продолжил, не снижая ласки. — Слава. — погрубев и как бы изумляясь, что мужчина не реагирует, не оставлял попыток привлечения внимания врача, усаживаясь на стул.
Услышав своё имя, Слава удивлённо возвёл глаза.
— Привет (Павел Анатольевич улыбнулся), Настя говорит, что ты её дразнишь, язык показываешь. Правда?
Слава отрицательно мотнул головой.
— То есть она мне соврала?
Невозмутимым лицом Слава кивнул.
— Я не врала! — воскликнула стоявшая между кроватью и столом медсестра.
— Я сейчас вернусь, минут через пять, и мы всё разберём. — заторопился Павел Анатольевич.
Он неуклюже и быстро вышел из кабинета.
— Вы чего, Слава. — расстроилось девушка.
Мужчина высунул язык. Увидев такой ответ, Настя чуть не плача выбежала из изолятора, провожаемая довольной ухмылкой Славы.
Облегчённо возвращаясь в изолятор, Павел Анатольевич в коридоре наткнулся на сидевшую на скамье Настю.
— Он опять, Павел Анатольевич! Как вы можете ему верить? Это он... он. —перевозбуждённо прикрикивала девушка.

— Успокойся...успокойся. Иди сейчас в изолятор, а я на минутку задержусь и тоже приду.
— Но он...
— Не обращай внимание. Возьми книжку, почитай. — отталкивал её Павел Анатольевич.
Девушка вернулась к работе, а врач пошёл к пропускному пункту. Зайдя в комнатку, он попросил увеличить изображение с камеры изолятора. В то же мгновение вошла Настя и, как предложили ей главврач, взялась за книгу. Пока на мониторе ничего не происходило, не отводя от него взгляд, Павел Анатольевич догадался спросить:
— Запись с камеры у тебя?
— Нет, я их в областную отправляю.
Госпиталь был разросшимся психиатрическим отделением областной больницы, и не теряя её контроля над собой, переехал за город. Павел Анатольевич хотел было возмутиться, но на мониторе уличился обман — Слава, вытащив язык, рисовал им многогранные воображаемые фигуры. Бросив охраннику о том, чтобы тот возвратил формат изображения в средний размер, врач вернулся в изолятор.
— Итак, давайте продолжим. — обходя уступившую ему место Настю, Павел Анатольевич сел за стол.
Девушка нервничала, Слава скучал.
— Дайте мне ещё минуту подумать.
Наигранно Павел Анатольевич переглядывался с Насти на Славу, и в конце вынес:
— Настя, ты уже несколько недель заперта здесь, на любого человека это влияет не в лучших проявлениях. Поэтому, возвращайся на второй этаж. А я заменю тебя.
Девушка, довольная назначением начальника, из вежливости сказав: «Не очень-то я и устала.», — выпорхнула из изолятора.
— И снова мы вместе, Слава. Ты не помнишь, но я сидел у тебя несколько месяцев...
Главврач начал о том, как проходили первые недели комы, ведь до этого не рассказывал Славе о том периоде, затронул и свои переживания, ностальгически, как это бывает у людей внушительного возраста, рассказывающих о годах своей молодости, вздохнул в центре повествования о дне, когда Слава открыл глаза — собрал всё до настоящего момента. Но на середине рассказа слушатель отвернулся и больше не поворачивался, а речевым аппаратом Павла Анатольевича двигало желание выговориться, он даже несколько раз упомянул о ссоре с женой, но та закончилась скорым примирением. Не дождавшись конца, Слава повернулся и показал язык, заметив который, врач оскорбился. Больше в этот день они не разговаривали.
Следующим днём, а в последствии и месяцем, в изолятор, в котором отменилось круглосуточное присутствие медицинского работника, и за физиком наблюдала только камера, приходил логопед с «грамотного стиля общения». Ей единственной не довелось увидеть языка Славы, только если она сама не просила его выдвинуть мышцу для проведения упражнений. Да и Слава был заинтересован в скорейшей реабилитации речевых навыков, поэтому общими усилиями к концу третьего месяца с начала комы, он заговорил. И его вторыми в жизни первыми словами было «речная рыба», хотя женщина, указывая на карпа, добивалась только его синонима, приятным бонусом получили и прилагательное. Через неделю весь словарный запас был проговорён.
Передозировка оставила след на психическом состоянии Славы, теперь и навсегда, он никогда не откликался на «Вячеслав Владимирович», подозрение об отклонении промелькнуло у Павла Анатольевича ещё при посещении Настей его кабинета, месячной давности, где девушка жаловалась на «ребячество» изолированного. И при последующих визитах, после окончательного закрепления речи, подозрения перешли в истину.
На следующий день после полного отчёта логопеда о реабилитации, Павел Анатольевич зашёл в изолятор для перепроверки анамнеза, и с намерением получить ответ на всё ещё не разрешённый вопрос: «А сделал ли это Вячеслав Владимирович?». Мужчина всё ещё питал надежды на существование «особенного» человека и готовился к началу обследования.
«Я надеюсь, что вы понимаете глупость постоянного описания «щёлкнул замок, и вошёл(а) в изолятор, так что теперь я буду стараться не допускать автора к этим выражениям, сразу же переходя к действию.»
Слава с открытым ртом и запрокинутой головой, будто на осмотре, сидел в стоматологическом кресле. Павел Анатольевич с любопытством подошёл к месту, где мог бы стоять стоматолог.
— Слава, здравствуй.
— Толстячок, у меня талончик на 9:45, а ты отвлекаешь! — вскочив, возмутился мужчина, обойдя кресло и сев на небольшой, имеющийся в стоматологическом комплекте, стульчик врача, подпрыгнув с которого, переместился за письменный стол. — Дак чего хотел? Растай, растай, не застывай. — по-детски скомандовал Слава, руками обводя фигуру врача.
— Толстячок?
— Я?
Павел Анатольевич, вошедший в ступор, подошёл к Славе.
— Встань, пожалуйста. — протянул врач через зубы.
— И правда, давно сижу.
Снова вскочив, отодвигая стул и приглашая Павла Анатольевича сесть, Слава подошёл к шкафу.
— Ты хорошо спал?
— Превосходно!
— Голова не болит, спазмы, боль в теле? Ничего? — чтобы посмотреть на мужчину, Павлу Анатольевичу пришлось развернуться на стуле.
— Пальцем ударился, но уже не болит.
Слава поднял указательный на вид здоровый палец.
— А что ты делал в кресле?
— Где?
— На приёме у стоматолога. У тебя приём в 9:45, помнишь?
— Да...да, а сейчас сколько?
Павел Анатольевич, начал отодвигать манжет халата, когда между его лицом и плечом просунулась голова Славы.
— Ага, час. Значит я уже сходил. — он снова отбежал к шкафу и наклонился для продолжения разглядывания полок.
— Слава, сядь пожалуйста. — удерживая спокойствие и не догадываясь, как произошла настолько резкая смена поведения изолированного, твёрдо попросил врач.
Мужчина послушно подошёл к кровати и лёг на спину.
— Ты прочитал эту книгу? — приподняв в руке томик фантастики, который начал читать ещё Вячеслав Владимирович, спросил Павел Анатольевич.
— Да. Ужасная книжка. Положи! — хотя Слава кричал, лицо его ярости не выражало.
— Ты говорил, что она тебя заинтересовала.
— Вовсе нет.
— Хорошо. Ты помнишь, как тебя привезли в госпиталь.
— Вот у меня такое чувство, как будто я только сегодня родился. Такое... такое вот чувство, слово забыл... да неважно. Вот ты такое чувствовал, просыпаешься и вроде ты, а день лучше вчерашнего, но вчерашний ты здесь, а значит сегодня не может быть лучше вчера, а оно есть?
— Ты чувствуешь обновление?
— Совсем не то... но если я не так объяснил, то может быть подойдёт.
— Ты помнишь, как тебя привезли в госпиталь?
— Да, давно это было. — сухо отбарабанил Слава.
— Помнишь, как сбежал?
— Помню.
— А с кем сбежал, помнишь?
— Да помогал какой-то, потом ещё убежал и не вернулся, скотина.
— Слава, ты же обещал, что не будешь обзывать людей.
— Правда? Когда? Не помню.
— Ну да, на прошлой неделе ещё.
— Тогда извините. — он с размаху ударил рот и рассек нижнюю губу, на которую пришлась большая часть ладони.
«Ах, Павел Анатольевич, непрофессионально использовать принципы пациентов для удовлетворения своих желаний.»
— А помнишь, что ты делал последние несколько месяцев.
— Отстаньте от меня со своими вопросами. Не успокаиваетесь уже несколько часов. Уйдите, я спать буду.
— Я пришёл не больше получаса назад.
— Поставьте мне наконец часы. Я устал определять по солнцу.
— Ты по солнцу понял, что я здесь несколько часов? — округлив удивлённые глаза, уточнил Павел Анатольевич.
— Да, сколько мне ещё глаза надрывать. Уходи, и без часов я с тобой говорить не буду!
Ошеломлённый нововведениями в поведении Славы, не выключая свет, Павел Анатольевич вышел из изолятора. В кабинете он открыл несколько справочников и, сопоставив «изменение отношения к воспоминаниям, изменения восприятия времени, изменение концентрации внимания, примитивные эмоции/ их отсутствие, чувство обновления», получил, что большинство черт подходит под описание характеристик изменённой системы сознания.
Решив повременить с привлечением вышестоящих кадров и провести первые обследования самостоятельно, с утра на следующий день Павел Анатольевич захватил с собой в изолятор слесаря.
— Доброе утро. — обратился врач к лежащему на кровати Славе.
— Снова ты его напугал. Можешь постучаться, перед тем как в следующий раз зайдёшь. — грубо отозвался Слава, вставая с кровати. — А вы кто? Очень рад познакомиться. Надолго ко мне?
— Ты вчера попросил часы...
— Ну да, и что, уже? — подпрыгнув, посмотрев на стену чуть ниже потолка бесстрастно спросил физик.
— Вот, Николай Александрович, покажи ему, где повесить часы.
— Николай Александрович... а ведь ты не ответил, надолго?
— Он только с часами.
— Ну и хорошо.
Слава повёл молчаливого слесаря к стене, на которую только что смотрел.
— Прям на него, да, повыше.
Николай Александрович взобрался на стремянку и под руководством Славы вкрутил в стену шуруп и зацепил за него часы.
— Николай Александрович, точная работа, даже окно закрыл — блестел глазами Слава, провожая слесаря.
Мужчина вышел, и Павел Анатольевич, несколько минут сидевший на стуле, после небольшого затишья предложил:
— Пойдёшь сегодня завтракать в столовую?
— Дак и я о том же. Как теперь за птичками наблюдать? — с серьёзным лицом возмутился Слава, показывая на часы.
— Ты видел птиц?
— Последнюю радость забрал. Делать мне тут больше нечего.
Твёрдо подступив к двери, Слава дернул за ручку, на себя, и незапертая дверь осталась на месте. Отпереть, как и закрыть, замок можно было снаружи, а мужчина, не обращавший внимания на её механизм, не знал или забыл...
«А, может быть, делал вид.»
... в какую сторону она открывается.
— Ты помнишь, что пытался уже от сюда уйти. — насмешливо произнёс Павел Анатольевич, сидя раскинувшись на стуле.
— Который раз уже спрашиваешь, помню я. — нервничал Слава и, дёрнув дверь с силой, отозвавшейся хрустом в плече, отложил занятие.
— И помнишь, что, когда вернулся, обещал пройти обследование.
— Ага. Этот вон меня кинул, а подопытным должен стать я. — Слава ткнул в сторону стоматологического кресла.
— Ты сам согласился.
— Так-с, ну и чего делать? — с взволнованной радостью переключился Слава и прыгнул на кровать.
— Сначала я заполню несколько бланков, а ты ответишь на мои вопросы.
— А ты ответишь на мои вопросы?
— Нет.
— Ладно, мы решили ответить только на твои. — посмотрев в другой конец зала, согласился Слава. — Только недолго, а то скоро утренняя еда.
— Завтрак.
— Вот вечно ты меня поправляешь. Я сказал то же самое, а ты хочешь, чтобы всё было, как у тебя.
Павел Анатольевич, интерпретировав этот порыв, как признак вычитанного вчера диагноза, опираясь на выписанные из той же книги варианты поведения, ещё не замеченные у Славы, спросил:
— Кого я напугал, когда вошёл.
— Его. — Слава кивнул на то же кресло.
— А кто там?
— А ты сам не видишь? Ещё имя-отчество назвать?
— Если ты их знаешь.
— Интерн Интернович. — Слава дико засмеялся.
— Ты говорил, что сбегал не один. С ним?
— Ага. — отдышавшись от смеха, не останавливая скатывающиеся по щекам слёзы, подтвердил Слава.
— Какие у вас отношения? Часто ссоритесь? — Павел Анатольевич придвинулся к изолированному насколько позволял стол.
— Какая тебе разница? Это наше с ним личное дело, какие у нас отношения.
— Я твой врач, а так же друг и должен знать о твоей социализации.
— Вот именно. Друг ты мне на втором месте.
— Не скажешь.
— Нет.
— Зачем ты вернулся в университет? — Павел Анатольевич окончательно убедился в достоверности поставленного диагноза и решил воспользоваться «изменением системы значений и ценностей» Славы.
— Дак к Лерке бегал.
— Зачем?
— Она сама мне записку передала.
— Сама пришла или кто-то из сотрудников госпиталя принёс? — насторожился Павел Анатольевич.
— Интерн принёс вместе с книжкой.
«А он ещё обещал! Я, конечно, там больше не работаю, и Павел Анатольевич думает о фантазии, но лично мне неприятно.»
— У тебя верные друзья.
— Снова о друзьях.
Слава вздохнул и лёг на спину, задеревенев.
— Это я хвалю.
— Не надо, он зазнается.
— Зачем Лера тебя позвала в университет? Для свидания она могла сама приехать, тебе тогда разрешено было.
— Фу, свидание. Я с ней не встречаюсь.
— Я не о том свидании...
— О том которое... тогда не презираю.
— И о чём вы говорили в университете.
— Ни о чём. Она как пришла, закричала и из баллончика на меня чем-то пшикнула.
— Как ты относишься к своей бывшей работе? — перескочил Павел Анатольевич.
— На то она и бывшая чтобы к ней никак не относиться.
— Вернуться не хочешь?
— Мне и тут хорошо.
— Но ты несколько минут назад хотел отсюда уйти.
— Хотел. Мне здесь не нравится.

— Но тебе тут хорошо.
— Ты меня запутал. Мне ту-у-ут хорошо. А именно здесь нет. Интерна, как друга, я ни на кого не поменяю. Но вдвоём скучно. Нам бы третьего. А подселите сюда Николая Александровича! — загорелся Слава.
— Пройдёшь обследование, и переведу тебя в «Небуйную», помнишь старых сожителей?
— Подленький ты человечишка, толстячок.
— Прекрати, Слава. Разыгрался и хватит. — строго пресёк его Павел Анатольевич.
— А ты меня не затыкай. Я свободен говорить, что думаю, и это не оскорбление. Ты толстячок, а люди всегда обижаются на правду. Вот назови меня толстяком, я промолчу.
— Нет. Тебя обзывать я не буду...
— Твоё право. — вставил Слава.
— ... Но прошу называть меня по имени-отчеству. Я заведующий госпиталем и по положению выше тебя.
— Вообще-то я на пару сантиметров выше.
— Закончим после, я приду перед началом завтрака.
Терпя бесстрастные препирания, удерживаясь от ответа, Павел Анатольевич выскочил из изолятора.
— Подозрительный он сегодня. Не замечешь? — обратился Слава к стоматологическому креслу.
На нём и правда никто не сидел, и окна, закрывающегося часами тоже было, но как это комната без окна и Слава без Интерна? И мужчина их видел.
«Перестань смотреть через призму зрения здорового человека! Мне, конечно, льстит, что кто-то запомнил меня настолько хорошо, что сам ещё и говорит за меня.»
— Это он пока. Проведёт свои опытики и отстанет, поняв, что ты совершенно обычный. — отвечал удобно растянувшийся на кресле Интерн.
— Я не обычный!
— Да, но и особенный не в его интересах.
— Ну и пусть не в его.
Забыв об Интерне и даже слегка обидевшись на него за то, что тот назвал его «обычным», Слава заперся в душевой кабине. Сидел он в ней долго, сев на кафель и направив воду на голову, не меняясь в лице и без мыслей в голове, иногда откликаясь другу о том, что скоро выйдет, и, умывшись за пару минут до прихода Павла Анатольевича, лёг на кушетку подле аппарата УЗИ в новых, только что взятых из шкафа рубашке и штанах.
Несколько последних дней Слава думал мало, и не то чтобы он стал глуп или мозг его атрофировался, совсем наоборот, с самого его воссоединения мысленно— аналитических процессов, извилины его не были напряжены только последние три дня, и это по рассудительному заключению самого мужчины, «чтобы не выгореть». Учёным он уже себя не называл — настолько противна была ему бывшая его профессия, как и мысль, сподвигшая его на создание машины времени. Только знания всё же вспомнились, но он ими не пользовался, из-за чего некоторые формулы и определения стали забываться.
Так на второй неделе, пока Настя, зевая, читала «Математические начала», они с Интерном отыграли диалог, выдуманный ещё Вячеславом Владимировичем:
— Как ты не понимаешь! Этот... наш мир для таких простаков, как ты и я, подобен океану и инфузории туфельке. Кроме своих родителей, ты никому не нужна.
— А что там? — Интерну досталась роль Леры.
— Неизвестность, другой мир. — Слава не скрывал насмешки и намеренно переигрывал.
— Который может быть хуже нашего.
— Какой хороший пример! Если взять наш мир как нейтральный, то есть более развитые и нет. Если попасть в первый, получим их технологии, перенесём их сюда и станем известнейшими людьми на планете. С отсталыми цивилизациями проще. Останемся там и распространим там земные технологии и так же будем на вершине. Любой вариант лучше того, что имеем сейчас. Дак ты согласна? — Слава, не способный полноценно двигаться, с бесстрастным выражением лица смотрел в центр комнаты, в душе он играл чувственно; его манере могли позавидовать многие известные актёры.
— А почему пункт прибытия только один?
— Нам надо предотвратить там одно происшествие.
— И что это?
— Война.
— О нет, нет. В этом я точно участвовать не собираюсь. — Интерн, встав в центр зала, юлил, всплёскивал руками, одним словом, кривлялся, поддерживая образ восемнадцатилетней вольнодумной девчонки.
— Нам надо её предотвратить, а не принять участие.
— Да, просто подойдём к... местному вождю и скажем: «Мы прилетели из другого мира, если вы начнёте войну, то...», а что должно случиться?
— Чёрная дыра поглотит наше пространство — не только их мир, но и наш.
— Если мы предотвратим это и вернёмся сюда, поставите мне отлично на всех зачётах.
— Не только по физике.
— И вернёмся мы в тот же день и минуту, из которой переместились?
— На секунду позже, если быть точнее.
— Что же будем надеяться на то, что тот мир будет отличаться от нашего.
— Ты согласна?
— Придётся.
— Рerfecte!(это было сказано ещё Вячеславом Владимировичем) Ха-ха-ха! — И всё-таки Слава вышел из образа, настолько нелепым ему казались слова своего предшественника. Но он успокоился и вытянул палец. Интерн, как по сценарию, подошёл и обхватил конечность мужчины.
— Не знаю, какое действие это окажет на твоё тело, но склоняюсь к неприятным: головная боль, тошнота или потеря сознания.
— Только этого не хватало.
Интерн закрыл глаза, Слава дёрнул пальцем. Сцена отыграна.
Вячеслава Владимировича Слава уничижал, стыдился его мыслей, поступков, целей — всего, что делала та личность. О машине времени он забыл уже по собственной воле единожды вспомнив о ней. Размышления, когда-то побудившие его изобретать (как он чувствовал — безнадобность его для мира), теперь сменилась интересом к современности и, в отягощающей мере, к госпиталю. Больше, после сценки, о Вячеславе Владимировиче он не вспоминал. Месячные думы касались отведения ролей «небуйным», с которыми в скором будущем он планировал сожительствовать.
Только услышав щелчок замка, Слава вскочил с кушетки и подпрыгнул к двери, чем, из-за неожиданности застать в миллиметре кого-либо за которой, напугал Павла Анатольевича, её открывшего.
— Пошли! — предложил Слава и без позволения вышел из изолятора. — Что ты там стоишь? Идём.
— Подожди. — грубо попросил Павел Анатольевич, закрывая дверь.
— Стой, что ты делаешь! — Слава задержал руку главврача. — Интерн, ты идёшь? Всё, теперь закрывай.
Павел Анатольевич провёл бейджем по сканеру, и направился вдогонку почти дошедшему до лестницы Славе. На третий этаж поднялись молча: врач пристально наблюдал за размашистой улыбкой мужчины, иногда посматривающим на Павла Анатольевича с одной стороны и на Интерна с другой. Завтрак начался несколько минут назад, и по-обычному расписанию «небуйная» занимала свой стол. Не замеченный бывшими сожителя, ведь те и не предпринимали попыток в мыслях о том, что мужчину могут выпустить из изолятора, отвесив женщине на пункте выдачи скромную улыбку, Слава резко сел во главу стола, со стороны центрального прохода столовой, напротив Клавдия.
«Небуйные» отреагировали многозначно. Занятые поглощением еды, от резкого удара подноса о стол, все вздрогнули, но тоже по-разному: Борис, Глеб и Пётр Семёнович, сидевшие в одном ряду, напугались натурально и сильно, с противоположной стороны Лизавета вскрикнула, но не громко и насколько позволяла её гортань, студент дёрнулся не от испуга и рефлекторно поднял глаза на Славу, но тут же, попытавшись оставить своё лицо не удивлённым, возвратил их к тарелке, в долю секунды Гертруда подскочила к Клавдию и сжала его руку, только потом злобно, боязливо и настойчиво вскинула голову, король медленнее и горделивее всех вознёс перед собой глаза и улыбнулся, нервничал он настолько сильно, что и улыбка не могла этого скрыть. Действовали все мгновенно. Слава улыбался шире обычного.
— А я уж подумал, что и вы умерли.
— Вячеслав. — восторженно и всё ещё удивлённо обратился Пётр Семёнович.
Мужчина обратил внимание на уперевшиеся в его сторону взгляды и, прослеживая их траекторию, посмотрел за спину
— А что там? Вроде ничего. Я вот не вижу. Ты? — он обратился к Интерну.
Подоспел Павел Анатольевич и сел между Лизаветой и Славой.
— Приятного аппетита. — протараторил врач.
Одни кивнули, другие поблагодарили.
— Вячеслав, я, думаю, выскажу мнение всех. Мы рады видеть, что тебя выпустили. Ты смог быстро восстановиться после комы.
— И всё-таки говори за себя. — недовольно ввернул Борис, Глеб согласился.
Слава не отвечал и, всё улыбаясь, рассматривал удивлённые лица.
— Вячеслав? — насторожился Пётр Семёнович.
— Он теперь «Слава». — не утерпел студент.
— Слава, как ты себя чувствуешь?
— О, старичок, превосходно.
Вся «небуйная» удивилась, Пётр Семёнович оторопел, не изменились только студент и Павел Анатольевич.
— Ну перестаньте, вы меня смущаете. Уставились, как будто несколько месяцев не виделись. — с тоном не принимающем возражений, попросил Слава.
— Три месяца. — поправил Пётр Семёнович.
— Очень даже может быть. — он перевёл взгляд на Клавдия. — Твои надежды всё так и при тебе? Сбылись?
— К ним долог путь.
— Ну жди, лелей дальше.
Резко переглянувшись с Гертрудой — женщина ослабила хват, но продолжала держаться за Клавдия, улыбка которого начала исчезать, нервничал он меньше — прищурившись, Слава остановился на студенте, тот с трудом, но непоколебимо выдерживал напряжение, оставшись глазами на столе.
— Ты всё ещё обижаешься? — ласково осведомился Слава.
— Да. — неохотно, но под многочисленными взглядами, молодой человек ответил.
— Ип-по...— долгая пауза — под столом дёрнулась нога студента, он задел Лизавету. — ...хондрик ты мой. — с оскалом, но любя, как сыну, обозвал Слава.
Лизавета что-то спросила у Матвеевича, и, хотя молодой человек поднял взгляд на девушку, к Славе не отвёл и, ответив жестами, снова опустил.
— Я... Ты доел? Мы всё, Павел Анатольевич, так что будем ждать тебя у изолятора. С вами был рад встретится, вы заходите, а то снова в кому от скуки брошусь.
Слава заливисто засмеялся и, подхватив поднос с нетронутой едой, отошёл от стола, «небуйная», сосредоточив всю свою сознательность, выражала одно наиполнейшее недоумение, но Клавдий всё-таки не удержался и улыбнулся, и возвращаясь от пункта первой остановки, изолированный продолжал смеяться и, подмигнув Клавдию, вышел из столовой. Павел Анатольевич торопился докончить с завтраком. Слава не заметил Колю, из-за чего тот рассердился. Те, чьи головы были ещё оторваны от еды, наклонились, и «небуйная» в молчании доела завтрак. Павел Анатольевич спешил, но до свинства не доходил, и ускоренно перемолов еду, выскочил из столовой.
— Как ты долго. — возмутился Слава, поджидавший его у лестницы.
— Какой ты противный стал. — нетерпеливо вырвалось у врача.
Слава удивлённо раскрыл рот, кончики которого приподнялись улыбкой, но Павел Анатольевич её не разглядел.
— А знаешь, я с тобой согласен. — Слава решил продолжить мысль, когда мужчины спускались по лестнице. — Я изменился. Я это знаю. Но не тебе... хотя почему не тебе?.. Ну да, не тебе. Ты ж меня «прошлого» и не знал.
Павел Анатольевич почувствовал неприязнь к Славе с месяц назад, и всё больше встречаясь с ним перенёсся в брезгливость к этому человеку — слишком едко мужчина отзывался в присутствии врача как о посторонних вещах, так и о нем, и в большинстве из-за новых прозвищ медика, не взирая на его восклицания о субординации. Однако Павел Анатольевич не забывал об известной только ему «особенности» Славы, но первичный азарт раскрытия способностей тела госпитализированного, сменился рассудительной заботой о репутации и вызов знакомых из РАН откладывал до того, пока он сам не раскроит ожидаемого.
— Павел Анатольевич! — поддёрнув в конце голосом, ребячески взвизгнул Слава, когда они спустились на первый этаж и, повернув в сторону выхода из госпиталя, ответил на вопросительный взгляд врача. — А что, если, — он тянул слова отходя к пропускному пункту, — я убегу. — он топнул и пригнулся, как будто приготовился бежать.
— Сомневаюсь. — хладнокровно осадил мужчину Павел Анатольевич.
— Сухарь. — улыбка сошли, и Слава развернулся к изолятору.
Войдя в зал, Слава снова приободрился и, пробежав по помещению, прыгнул на кушетку.
— Начнём опыты?

Искра мелькнула в тёмных глазах, как будто в них вливалась вся ненависть, подавленность и остальные отрицательные эмоции, испытанные в жизни Павла Анатольевича, задержалась, ушла вглубь, но не потухла. Ему даже припомнились школьные обидчики, дразнившие мужчину из-за лишнего веса на протяжении всех лет обучения и преподаватели, не возлагавшие надежд на его успеваемость, а иногда и в глаза говорившие о его «никчёмности для медицины». Теперь они были ничтожны перед его «открытием».
— Расстегни рубашку. — игнорируя вопрос и решив вообще не разговаривать с мужчиной, только если не о важных для пациента и врача вещах, процедил Павел Анатольевич.
— Ты что? Как можно. — Слава удивился и лукаво улыбнулся, но рубашку начал расстёгивать.
Павел Анатольевич включил аппарат, прилепил к груди мужчины присоски, защипнул на запястьях и ступнях холодные зажимы и попросил Славу не дышать. Тот закрыл глаза и, как заметил врач, дышать совершенно перестал. Пропустив с полминуты, машина выплюнула из себя листок с распечатанной кардиограммой. Взглянув на него, Павел Анатольевич начал толкать Славу.
— Ты что делаешь! — грубо воскликнул Слава, открыв глаза.
— Ты меня хорошо видишь? Не расплываюсь, без дымки? — волновался врач.
— К чему это?
— Для справки.
Изолированный в лице не поменялся, оно осталось настолько же исхудавшим и побледневшим, как когда они шли по лестнице, поэтому волнение Павел Анатольевич прекратил.
«Но стоит заметить, что во время завтрака оно приобрело живой оттенок.»
Слава ехидно прищурился и, не застёгивая рубашку, перешёл на другую кушетку.
— Не волнуйся. Это одна из моих особенностей. Давай дальше. Я в «Небуйную» хочу.
Павел Анатольевич отошёл к столу и, положив к медицинской карте Славы листок с почти горизонтальными чертами и небольшими волнами сердцебиения мужчины, возвратился.
Слава съёжился, когда к его телу прикоснулась холодный, скользкий датчик аппарата УЗИ. Мужчина задрожал, но вскоре расслабился и проскрежетал:
— Ты знаешь, ведь без меня ты никто.
— Почему? — Павел Анатольевич не отвлекался от монитора, но заинтересовался высказыванием изолированного.
— Как Виктор без чудовища, хотя тот действовал от идеи и науки. Ты от науки и алчности. Открыть что-то у меня хочешь, премию получить, а потом таскать меня везде за собой будешь, как экспонат для хвастовства. Ты хочешь найти во мне что-то, а ведь я не дам. — он смотрел в потолок, но под конец повернул голову на Павла Анатольевича.
— Как Колумб без Америки. — прыснул врач.
— Как червь и солнце, но менее гиперболическое сравнение. Ты тоже читал? Я вот недавно.
Слава вскрикивал, тараторил, но его сердце, всё ещё не дававшее покоя Павлу Анатольевичу, на котором он задержал датчик, не подтверждало результатов ЭКГ, оно билось размеренно и не учащённо, и внешнее волнение внутри не отражалось.
— Тебе принесли книгу?
— Нет.
— Но...
— Не думаю, что время сейчас об этом. Ты не поймёшь, ты читал отрывок — подумал, что бессмысленно и бросил. — Слава отвернулся и забыл о Павле Анатольевиче.
И правда, Павлу Анатольевичу был известна только та часть, которую он процитировал. После Слава снова по просьбе врача, возвратился к аппарату ЭКГ, в новых результатах отклонения от нормы не нашлось. Было решено прибегнуть к намеренному изменению показателей, для чего Слава проехал на велосипеде — тренажёре пять километров и один пробежал на беговой дорожке. Всё же физические данные его измениться не могли и преодоление запланированной дистанции Павлу Анатольевичу пришлось ждать долго. В результатах третьего измерения удары участились на несколько раз — Слава не старался, ехал и бежал медленно. И всё же это была норма. Проверили зрение — идеальное, итоги ещё нескольких исследований «особенностей» не выявили.
— Ты отчаялся? — поинтересовался Слава, пока врач выкачивал его кровь.
Павел Анатольевич сосредоточенно молчал, сдвинув брови, лоб волновался морщинами — в деле сестринском он не практиковался с университета.
— Да, я говорил, что не особенный. Вот не поверил мне, понадеялся. А ведь больно, когда надежда не сбывается. — впадая в рассуждения рот Славы не закрывался. — Ну всё, три месяца, как в одиночной за побег. Наконец сегодня в «Небуйную».
— Тебе не терпится. — третировал врач, вытаскивая иглу из вены сидящего.
— В крайности не терпится. Вот ты посиди в одиночестве, да подольше, потом выйди на несколько минут, но, думаю, тебе лучше подойдёт час, а потом снова в камеру. Подразнят тебя свободой, как ребёнка конфетой, а потом съедят на его же глазах. Как после этого не захотеть с большей жадностью найти спрятанный мешок и съесть его весь, а если ребёнок с воображением, и количество находок позволяет, разбросать фантики, высыпать оставшийся шоколад, раскатать его по полу и лежать, обтекая им. — он захлёбывался наслаждением, но рассудительные глаза впёр в Павла Анатольевича.
— Чудовищно. — соскользнуло с языка врача.
Он поднял все собранные на столе банки с анализами Славы и вышел, защёлкнув дверь.
— А обед? — беспомощно, посмотрев на часы, спросил мужчина.
— За тобой вернутся через полчаса.
— Что-то жрать хочется. Вымотал меня, свинья, и ушёл. — Слава погрубел, и даже с ненавистью посмотрел на дверь.
Интерн замечания не оставил и сел на стул, а Слава, ввернув лежавшую на столе ручку в замок, открыл шкаф и, проговаривая «Так, так, так», начал проводить пальцем в воздухе, читая названия незнакомых ему препаратов, несколько таблеток которых он закинул в карман. Выбирал он долго, просмотрел ни один шкаф и, дольше остановившись у яркой коробки, вытащил её и разжевал пару таблеток.
— Фу, горькие. — его лицо сморщилось.
— Что на этот раз?
— Пустырник. Вернёмся в коллектив с хорошим впечатлением.
До того как за Славой пришёл санитар, он успел повторить с помарками Интерна заготовленные для каждого «небуйного» фразы и, прекратив репетицию, расплывшись в улыбки при появлении не имевшего, как представлял изолированный, эмоций мужчины, вышел в коридор. Диалог из-за молчаливости санитара у них не вязался и, подбираясь ко второму этажу, Слава замолчал, ускорив шаг, переступая через ступень. У столовой санитар остановил убежавшего на несколько шагов вперёд мужчину и уведомил о том, что Павел Анатольевич разрешает ему вернуться в «Небуйную».
— Да это я и сам знаю. — отмахнулся Слава и вбежал в столовую.
Санитар за ним не вошёл, а развернулся к лестнице.
Слава был разочарован. Как он сам и выразился, его «надежды разбились», но восстановлению подлежали, и, додумав, что имеет преимущество перед ещё не прибывшими «небуйными», схватил ближайший поднос и сел во главе стола.
— Интерн, сегодня твоя любимая икра. — прожёвывая кусок бутерброда, прочавкал Слава, ещё при подходе к столу, он так же нёс тарелку супа и салат.

— А то я не вижу. — Интерн схватил с тарелки кусок хлеба.
— Да подожди, дай поставлю.
Слава рассервировал стол и приступил к еде. Когда мужчина выпил суп до половины в столовую легкой поступью влетела Лизавета. Она никогда не шла, а уж тем более не топала. Была худа до того, что легко прикасалась к земле, и так же невесомо отрывалась от неё. Девушка заметила Славу, когда с подносом приближалась к столу. Она удивилась и слегка улыбнулась, села на привычное место и, отодвинув поднос на несколько сантиметров от себя, сняла с него салат, поставила перед собой тарелку и взяла в руку вилку.
— Приятного аппетита, Лиза. — громко, но ласково проговорил Слава, что ложка в руках девушки внезапно проскрежетала по тарелке. Она подняла на мужчину взволнованные, но приятные глаза и кивнула, затем снова наклонилась.
— Ты можешь со мной поговорить? Мы никогда не оставались наедине. — в его голосе прозвучало умоление, глаза округлились, края бровей поднялись. Он отодвинул от себя тарелку, Лизавета повторила движение и вопросительно посмотрела на Славу. — У тебя очень красивое лицо. Я просто, чтобы ты знала. Такой вопросительный взгляд. Не надо. Достаточно улыбки. Но не смущайся. Я всего минутку посмотрю.
Слава сощурился и ровно минуту разглядывал лицо Лизаветы. Девушке было неловки, что она не могла скрыть, но глаз решила не отводить.
— Достаточно, больше я вас не беспокою. — закончил Слава рыцарски, но перед этим его что-то пошатнуло. — Нет, не надо ничего говорить. — он остановил Лизавету, начавшую выбивать что-то руками.
Оставив девушку в волнении и восхищении, что он сам и заметил, Слава продолжил допивать суп. Лизавета ещё ковыряла салат, а он доел бутерброды, когда за стол сели Борис и Глеб.
— Вы же христиане. Православные или католически? — так же неожиданно и громко обратился Слава к Божкам, но в отличие от речи к Лизавете, без приятности голоса.
«Сделаю помарку для устранения непонимания. Ещё в первый день прибывания Вячеслава Владимировича я зачитывал медицинские книжки «небуйных», времени было немного, приходилось сокращать. Они, Борис и Глеб, верят, как я и говорил, в то, что могут исцелять, то есть являются богами, по их мнению. Но в то же время молятся Исусу, как люди. Сами они так и не определились, кем являются и решили остаться чет-то средним.»
— Какая тебе разница. — осадил Глеб.
— Ведь я над этим подумывал временами. И абсолютно с тобой согласен, какая разница: католик или православный, буддист или синтоист. Всё это вера в что-то сверхъестественное, столько имён, а синоним один — бог.
— Я спросил, какая тебе разница. — ударив на предпоследнее слово, повторил Глеб.
— Да что же вы, ни во что меня не ставите что ли? Посмотрите на меня, когда говорите. Бурчите себе в тарелку, меня с мыли сбиваете, а замечаний твоих неслышно. — возмутился Слава.
— Православной веры мы. — снизошёл Борис, отодвинувшись от тарелки.
— Всё желание поговорить отбили. — громко ворчал Слава.
Глеб довольно улыбнулся, и следующего «небуйного» прождали в тишине. Пётр Семёнович, только войдя, увидел Славу и поспешил к столу. Мужчина его также заметил и остановил:
— Ты сначала поесть возьми, вопросы после.
Старик послушно направился к пункту выдачи и через время вернулся, сев по правую руку от Славы.
— Как здоровье? Зарядочку по утрам делать не забываешь? — Пётр Семёнович кивнул, когда Слава уже продолжил говорить. — Вот и я, как только на ноги смог вставать, дак ни одного дня ещё не пропустил.
— Конечно делаю.
— Вот бы мне в твоём возрасте такой энтузиазм. — на его лице снова заблистала улыбка. — Я вот всё рвусь рисовать. Учитель то ещё не сменился.
— Тот же.
— А новенькие есть?
— Один.
— Надеюсь посвящения не напугался?
— Какое... я же тебе ещё тогда сказал, что у нас никогда не было посвящения.
— Прекрасно! — с отсутствием иронии вспыхнул Слава.
Пётр Семёнович не понимал радости мужчины.
— Ты же есть пришёл, не отвлекаю, не отвлекаю. — прекратил диалог Слава.
Лизавета доедала суп, главенствующий за столом, заканчивал салат, Интерн ухватил у него несколько бутербродов, Божки так же заканчивали с котлетой, в отличие от девушки и Славы они взяли второе, а Пётр Семёнович съел половину салата и бутербродов, в это время в столовую шагнул студент. Он увидел улыбнувшегося ему Славу, но не остановился и пошёл за подносом. Вернулся молодой человек со всем обилием еды, предоставленным работниками столовой, намереваясь задержаться подольше, и сел через Лизавету от Славы.
— Матвеевич, я с радостными новостями. — плавно и негромко, но так, чтобы все услышали, протянул Слава. Пётр Семёнович оторвался от еды, остальные не отвлекались. — Можете поздравить меня с новосельем. Да, да возвращаюсь к вам. Хотел приберечь, пока не соберёмся все, но король запаздывает, а я уже доел. Я думал тебя скорей обрадовать. А почему не поздравляете?
Пётр Семёнович обрадовался, Лизавета поздравила, Божки не реагировали, студит брезгливо посмотрел на Славу.
— Фу, сколько ненависти. За что? За шалость?
— В шалости есть часть юмора. В том только подлость. — студент ответил грубо и возвратился к тарелке.
— Да я извинился. — наивно проговорил Слава и обидчиво сжал губы. — Да ты совсем, совсем отчаялся. Ну пусть. Сегодня же понедельник?
— Пятница. — поправил Пётр Семёнович.
— Слава! — кричал Коля, неуклюже подбегая к столу, он уже простил обиду и, остановившись, упёрся в него ладонями.
— Не суть. Виват король! — прокричал Слава вошедшему под руку с Гертрудой Клавдию, отталкивая Колю. — Давайте к нам, я уступлю.
Пока король выбирал более неподозрительную тарелку, Слава спешно составил посуду на поднос и перескочил на противоположный центр стола. Под настойчивым взглядом физика Клавдий занял своё место, и они с минуту ослепляли друг друга улыбками.
— Королям опаздывать можно, даже нужно. — зная, что на выражение никто не отреагирует, выхватил первенство в разговоре Слава.
— Значит, выпустили?
— А в чём сомнение? Как мы рады вернуться к вам! Там скучно, невообразимо безжизненно. На меня, знаете, давило пространство. Огромное светлое помещение, приборчики, шкафчики, из которых открывается только один, куча кроватей — и всё это для меня одного. Сначала, конечно, зазнался, но потом так надоело. Не буду обольщать вас на попадание в то место ради первоклассной душевой кабины. — он вздохнул и оглядел собравшихся. — Чуть не забыл об утрешнем. Меня захватили эмоции, не утерпел от жажды возвращения и бредил, что первое подсказали мысли. Вы мне обязательно всё расскажете, но позже. Всё, больше не отвлекаю.
Слава схватил поднос, кивнул в сторону Интерну, покинувшего с ним первоначальное обеденное место, отнёс посуду и, рассматривая что-то у плеча, вышел из столовой. «Небуйная» никогда не являлась сплочённым коллективом, и как только связующего не стало, они затихли. Остался только звон стаканов, крики на кухне, металлический рокот неосторожно упавшей ложка на кафель и хлюпающее чавканье.