Последствия

Проведя неизменные процедуры начала первой половины дня, в которые так же включилась утренняя ссора Коли и Клавдия, не простившего мужчину за испорченную зубную щётку, за которой и сам король идти не хотел, что пришлось выполнить Гертруде. Также предметом сегодняшних препираний послужили поиски тапок монарха, обвинившего Колю в их намеренном распинывании по палате. В добавок к этому утро украсили отчаянные восклицания Глеба о снова холодном одеяле с последующей проповедью Бориса, который, помолившись, начал готовились к обряду изгнания домового, по его догадкам и охладившего одеяло.
Обременённый натиском слов-таранов Клавдия, Коля в первые несколько минут отстаивал свою непричастность к произошедшему, ведь обувь и вправду была разъединена на далёкое друг от друга расстояние - правый лежал рядом с тумбой Лизаветы, левый - под кроватью ЛевГена - к разгару спора и второму рывку короля, когда обвиняемый принёс последний тапок от кровати Лизаветы, он оставил только безучастное мотание головой.
Появление Интерна до осмотра никого кроме Вячеслава Владимировича не удивил.
— Вот, как обещал. — сказал молодой человек, протягивая книгу с двойной улыбкой: более широкой, наслоенной на повседневную.
— Благодарю. Хм... такую я не читал. — перевернув том, учёный прочитал описание. — «... А два эмиссара Рая и Ада за 6000 лет полюбили свой образ жизни среди людей и саботируют наступление Конца Света.». Интригующее начало.
— Она тебе понравиться.
— Буду проводить время с пользой. Спасибо.
Книга выглядела новой, и, решив погрузиться в мир фэнтезийного бестселлера во время тихого часа, Вячеслав Владимирович положил её в тумбу, а Интерн, напомнив «небуйным» о скором возвращении с утренним обходом, не попрощавшись, вышел из комнаты.
Стараясь не смотреть на противоположную стену, где после пререканий с Колей, которого пришлось успокаивать Петру Семёновичу, Клавдий отвечал на прерванные ночью вопросы Гертруды, учёный, пытался улучшить отношения с ЛевГеном, чувствуя нависшую над его жизнью державу короля, но прогресс общения с упрямы стариком и на третий день не изменился и остался нейтральным, и на сегодня эти попытки прекратились, чтобы не вводить его к иррациональным взаимодействиям. Вячеслава Владимировича уже неотвратимо тянуло к неразговорчивому, из-за чего ему казавшемуся загадочным, старику. Физик почувствовал ответственность за любое происходящее с ЛевГеном событие, отразившееся на его здоровье - он понимал, что Клавдий не отступится, а молчание - также законом наказуемое деяние - делало его соучастником преступления и ещё сильнее давила на его трусость.
«Рассказать ли студенту о том, что он оказался прав? Нет, конечно, нет! Он то, в отличие от Клавдия, рассуждает вменяемо. Да и «король» намекнул о нехороших последствиях бездумной болтовни. Абсурд... просить убить, а после отказа просто отпустить. Либо это довольно хорошо и хитро спланированный за несколько минут план мести, либо беспечная глупость. » - высказался своим мыслям Вячеслав Владимирович, вернувшись на кровать.
Оставшиеся до обхода полчаса учёный провёл в компании Лизаветы и наблюдавшего за их общением студента. При близком рассмотрении, а сейчас Вячеслав Владимирович сидел менее чем в метре от девушки, она уже не казалось притягательно-идеальной. В сглаженный краях лица проглядывали оголённые истощенной кожей скулы и блестящий шарообразный лоб с высоко посаженными волосами, лебединой дряхлой шеей, и с единственным на всём низенькое тельце несколько миллиметровым слоем жира на руках. Такая неожиданная подробность сначала оттолкнула Вячеслава Владимировича, в чьём воображении, ведь он имел небольшое отклонение в зрительном аппарате, но очки не носил, и эти трудно замечаемые детали разгладились фантазией, Лизавета представлялась не сорванным бутоном астры в поле скощенной травы.

«Об этом свой комментарий я упущу.»

Но привыкнув к новому образу, забыв предшествующий идеал, учёный заметил некоторую притягательность и этого сложения, а к концу тренировки жестового общения, вернулся к чувствам, имеющимся час назад, и даже более проникнувшись симпатией к девушке.
Отсидевши обход, отзавтракав творожной запеканкой со сладким изюмом и сгущённым молоком, Вячеслав Владимирович самостоятельно отправился на процедуры: вырвавшись раскалённым телом, жадно заглатывая воздух после физических упражнений в коридор, гуашью вырисовав на холсте банку акварели, с похвалой расцененную преподавателем ИЗО и, присутствуя на дне симфоний Моцарта, выслушав их в исполнении Лизаветы, узнав у одногруппников, что девушка играет только для них, остальным же группам приходится довольствоваться тяжёлыми ударами клавиш медсестры-самоучки-пианистки, иногда заглушавших звуки мелодии, хотя девушка приходит и на другие занятия в свободное время.

Отобедав грибным супом, выложив шампиньоны студенту, Вячеслав Владимирович вернулся в «Небуйную». Предвкушая проведение следующих часов в компании книги обещавший вовлечь и, после закрытия, оставить сладкое послевкусие недочитанного интереса, мужчина с надеждой вытащил том из тумбы.
Полулёжа, опёршись спиной о подушку, учёный устроился на кровати, поставив на ноги заветное чтиво. С довольно-заинтригованным выражением лица он благоговейно, с высшим библиофилистическим удовольствием насладился хрустом переплёта, ни разу не открывавшейся книги, развернул форзац. Внимание Вячеслава Владимировича привлек ни столько необычный его цвет, а именно небесно-голубой, сколько то, что на нём находилось- с картона на одеяло спустился небольшой литок бумаги, достав который из складок ткани, учёный прочитал: «Теперь я понимаю, что вы хотели мне сказать. Простите мою глупость, из-за которой вы находитесь в таком положении. Мы должны предотвратить это. Доверьтесь человеку, который передал вам эту записку. Я достала машину времени. Найдите меня в университете. Бегите, когда сможете. Он вам поможет. Л.»
«Лера! Но как она узнала про разлом? Она же пишет про него? Впрочем, это не важно, узнаю, когда встретимся. Не надо медлить, я должен найти Интерна. Как же я хочу выбраться отсюда! Это место... оно угнетает. » - сорвался Вячеслав Владимирович и, ликуя в душе, но оставшись непоколебимым снаружи, аккуратно спустил руку под одеяло, положив бумажку в карман, не спеша убрал книгу в ящик и, как будто направляясь в туалет, вышел из комнаты.
Потратив на поиск несколько минут и застав ожидавшего полдник Интерна в столовой, Вячеслав Владимирович не удивил его своим появлением.
— Не можешь дождаться дынного коктейля? — с искренним любопытством спросил работник госпиталя.
— Объяснишь? — оглянувшись, проверив появление новых ушей, и удостоверившись в их одиночестве, Вячеслав Владимирович вытащил из кармана согретую влажной от волнения рукой бумагу.
Пробежав глазами по первой строчке, Интерн, оставив улыбку только у краёв губ, тихо (из-за отсутствия людей появлялось эхо) ответил:
— Я обязан этой девушке... очень обязан. Я отвезу тебя к ней, но как только вернусь сюда, если о твоём исчезновении не будет известно, я сообщу примерное твоё местонахождения.
— Справедливо.
— Если тебя поймают, ни слова обо мне.
— Не поймают.
— И всё же. Будь готов, и как только устроится подходящий случай, я приду за тобой.
— Есть конкретный план, или будет зависеть от ситуации. — этот вопрос педантичного мужчину беспокоил больше всего.
— По ситуации, но главное добежать до выхода, через который вчера...— в скороговорке осёкся Интерн, но не теряя темп продолжил, — где ты проходил, когда тебя привезли в госпиталь. На парковке стоит моя машина. Довезу тебя до места встречи, а дальше ты сам.
— Откуда ты её знаешь? — убрав свёрнутую бумажку в карман, поинтересовался Вячеслав Владимирович, выпрямив спину, так как до этого он сидел, наклонившись к столу и вытянув шею на самое возможное смещение позвонков.
— Я был знаком с её тёткой. Но в сентябре встретился и с Лерой.
— Но как она узнала, что я здесь, и передала тебе? — продолжил любопытно заискивать учёный.
— Вчера я выбирал книгу, там, в магазине, и встретились. Она попросила вложить записку и вытащить тебя, напомнила о моём долге за её услугу. Но как она узнала, куда тебя...
— Я вспомнил. — взвинчено перебил Вячеслав Владимирович, эмоции которого выходили за рамки приличия.
— От тебя требуется только ждать и не попасться, если будут искать. — поучительно добавил Интерн, будто и ему не раз приходилось сбегать.
— Ага, ага. — не слушая, пролепетал Вячеслав Владимирович, эмоциональное состояние которого безвозвратно рухнуло. И, опустив голову, он несколько минут не смотря наблюдал за столом.
— А вот что делать будем, если в госпитале поймают? Если сбежать не успеем? — медленно, оставив взгляд на разводах на поверхности стола, прошептал мужчина.
— Не беспокойся! — приобняв учёного и потрясся его за плечи, расплывшись в подбадривающей улыбке, успокоил Интерн. — Я же сказал, что выберу наилучшую ситуацию. Да и то, за побег отсидишь три месяца в одиночной и всё - обратно в «Небуйную».
— Ты сказал «подходящую».
— Любишь же ты настроение не только себе испортить, но и других с собой затащить. — отвернувшись от Вячеслава Владимировича, укорил его Интерн.
Помолчав с несколько минут, предоставляя их для успокоения мыслей учёного, работник госпиталя продолжил:
— Что это за дело, которое не может подождать трёх лет?
Спровадив докучливые картины ареста, Вячеслав Владимирович без тревоги, уверяя себя в компетентности человека, от чьих поступков будет зависеть судьба всех живых существ, остановившись на стеклянных глазах Интерна, объяснил:
— Это наше...личное.
— Настолько личное. — возвысив брови так, что кожа на оставшейся части черепа преобразовалась во множество морщин с несколькими большими лощинами, проходившими через весь лоб, которые состарили мужчину на не один десяток лет, усмехнулся Интерн.
— Нет. Ты что... как. И ты недавно говорил мне о пошлости. Фу! — отвернувшись от собственных мыслей, побрезговал Вячеслав Владимирович.
— Ну, если тебе кажется непристойным общий подарок для Лериной тётки, то тебе снова надо сходить к психологу. Сегодня же четверг! Через часик с ней об этом поговоришь.
— Вывернулся?
— Откуда мене знать какие у вас заморочки?
— Ладно. Но не настолько личное, конечно, как ты подумал сначала, и не такое идиотское, как с подарком.
— Идиотское?..
В идиллии подшучивания друг над другом и не упоминая больше о побеге, союзники дождались полдника, и как только из окна пункта выдачи вылезла морда повара, выставившего на стол коктейли и пирожное «Муравейник», Интерн, сорвавшись с места, долетел до еды и, отпивая молоко, вернулся за стол.
— Кстати, как вчера в нашу «армию» сходил? — попытался выговорить молодой человек, запивая сухое пирожное молоком, когда Вячеслав Владимирович вернулся с добытым полдником.
— Я думал, у вас такой сплочённый коллектив, что о новом маникюре медсестры через полчаса после начала смены знает весь госпиталь.
— О твоём грандио-озном фиаско никто не говорил.
— Фиаско? Ну о том что случилось догадаться нетрудно. — отпив коктейль, улыбнувшись, согласился Вячеслав Владимирович.
— Ну, ну? Не может быть, чтобы прям безвозвратно. — с большим энтузиазмом, который так же выражался в ежесекундном дроблении десерта, блестя глазами, томился Интерн.
— Возвратился к его расположению я через пару минут — помощь предусмотрительного друга. О, Интерн, спасибо! Мне же надо забрать из прачки одежду. Время? — засуетился Вячеслав Владимирович.

Вытащив часы из-под манжета халата, мужчина утвердил:
— До психолога успеешь.
Залив впихнутые остатки пирожного, Вячеслав Владимирович понёсся на первый этаж.
«Если они снова закрыты, влетит мне от Василия Ивановича!» — по-мальчишески волновался учёный.
Запыхавшись на последних ступенях, Вячеслав Владимирович, опёршись о стену, тяжело, но негромко дыша, как он привык делать во время любых физических перенапряжений, хотя негрузное тело его, с первого взгляда на стройный силуэт которого можно было отнести к фигуре начальной стадии атлетического совершенствования, а дух и мышцы не были приспособлены к большим нагрузкам, чем перебежчатый шаг. Восполнив отработанность мышц, Вячеслав Владимирович, крутанув своё тело влево, противоположно кабинету ОБЖ и прямо напротив центральных дверей, пробежав несколько шагов, остановился.
Отдалённо услышав неразборчивый угрожающе-грубый голос, с выдумкой того, что именно такой мог быть у некоторых ещё не знакомых ему санитаров, располагаясь на межэтажном пролёте, без крайней мысли об отрицательных для себя последствиях, которые обычно возникают у людей, воспринимающих окружающих именно через их манеру разговора, наивно выбежал с лестницы. Но как только перед его взглядом развернулась картина объёма параллелипипедовидного коридора, для не привлечения излишнего внимания разместившихся в нём мужчин, Вячеслав Владимирович замедлился и быстрым, беззвучным, отчасти это была заслуга полистироловых тапок, шагом, прибившись к противоположной стене, прокрался к прачечной.

Отбился он как раз от той стены, где и встали согруппники Вячеслава Владимировича по предмету ОБЖ. Сидоров и Амбаров, которых вчера выделил Василий Иванович, окольцевав и отделив Иванчука, от свободного доступа к коридору, прижали его к стенке. Предмет их разговора в часто безлюдном коридоре довольно скоро был услышан Вячеславом Владимировичем.
— «Выгодно, выгодно», только и блеешь о какой-то выгоде. Ты чётко объясни, зачем тебе это!
— Тише, тише, вы, люди здесь авторитетные. А мне срок дали большой, десять лет. И прожить бы их хотелось в более комфортных условиях. — пытаясь ладонями отстранить не уважавших его личное пространство мужчин, что у него не получалось, погрузился в объяснение Иванчук.
— Твоя козья морда выбешивает меня!
— Иванчук, мы уже поняли, что это... для тебя важно. — осторожно посмотрев на проступившую на лбу Сидорова пульсирующую венку, объяснял Амбаров. — Что ты от нас то хочешь?
— Охраны, — нерешительно промямлил окружённый, — покровительства. А я шестёркой буду.
Сидоров захрипел прерывистым, громовым смехом.
— Ты кем раньше то был, Иванчук?
— П-программистом.
— А сел с чем?
— Сотрясение.
— Да как же ты с такой маленькой, сотрясённой головушкой додумался до таких предложений? Вот, Славка! Подойди, подойди! — омерзительно улыбаясь взревел Сидоров.

Только Вячеслав Владимирович высмотрел табличку о закрытии прачечной до конца недели, разочаровался, как стоявший в нескольких от него метрах субъект с ярко выраженным левосторонним сколиозом, перекосившим расположение плеч, окликнул учёного. Вздрогнув, но уверяя себя в безопасности, мужчина подошёл, встав слегка поодаль до подозвавшего.
— Вячеслав, о как запомнил! Ты с чем лежишь?
— С невменяемостью и социопатией.
— Так боишься нас значит. — подмигнул Сидоров
— Нет.
— Вот молодец, значит уже вылечиваешься. Да подойди ты!
Приобняв Вячеслава Владимировича, Сидоров подтащил его к кругу, поставив между собой и Амбаровым; бывшие участники диалога безмолвно наблюдали за непредвиденной сценой: Иванчук взволнованно и боязливо, Амбаров встревоженно, но оба боялись непредсказуемости контуженного Сидорова.
— Я опаздываю, мне надо. — вырвавшись из тяжёлых лап, растерянно пролепетал Вячеслав Владимирович.
— Нет, стой!
Настигнув учёного, Сидоров сжал его с нечеловеческой силой и поставил в круг, наклонив своё красное толи от смеха, толи от злости лицо к метавшимся глазам Вячеслава Владимировича, заполнив бесформенностью тела своего, как показалось физику, половину коридора, а Амбаров отвёл Иванчука на лавочку, точно для них стоявшую в нескольких метрах от бывшего их местонахождения.
— Что вы делаете? Как смеете? Отпустите! — визжа, затараторил испуганный учёный.
— Отпущу, отпущу...
— Вот посмотри, что должна делать шестёрка. — отвлёкшись от выговора своего оппонента, подслушал за спиной Вячеслав Владимирович.

—... дак подслушивать, что ты и делал, тоже не хорошо.
— Никого я не подслушивал! Я в прачечную шёл.
— Которая уже как второй день закрыта. Подслушиваем и врём.
— Отойди!
С непривычной для Вячеслава Владимировича силой, он вдавил руки в жиро-мышечную субстанцию груди Сидорова. Но не столько от силы удара, столько от места, куда он пришёлся, мужчина схватился за рёбра бессильно глотая воздух. Амбаров, мгновенно сорвавшись со скамьи, схватил предпринявшего попытку к бегству Вячеслава Владимировича и, хотя росту он был не выше учёного, ударив тому по коленям, вернул мужчину к отдышавшемуся Сидорову. Держа за подмышки вырывавшегося Вячеслава Владимировича, напарник выставил тело мужчины перед принявшими боксерскую стойку кулаками Сидорова. Немедля последовала хаотичная россыпь ударов. Зверино вскрикнув после первого и изнывая выдержав ещё пару, учёный истерически выбросил вперёд ноги, уверенно пойманные рядом с собственным животом Сидоровым, были рывком брошены о пол. Надеясь на волю случая, Вячеслав Владимирович истошно завопил:
— Помогите!
После чего, предотвращая последующие вопли, Сидоров отвесил мужчине раскидистую пощёчину, приложившуюся ко всей левой поверхности ровного лица Вячеслава Владимировича, захватившую и часть виска. Оглушённый учёный в нахлынувшей эйфории чувств, пересиливших его сознание, потерял контроль над телом и мыслями.
Сквозь звон в ушах, первое, что почувствовал Вячеслав Владимирович, придя в сознание — неразборчивые крики, произносимые как будто в бочку. Сидя на полу, учёный наблюдал за тем, как к нему подбежал взволнованный и одновременно радостный, чему именно он улыбался мужчина не понимал, Интерн, приподнявший его, перебросивший его руку через шею, схвативший её своей, перемещая центр тяжести вперёд, а другой подхватив правый бок учёного, поволок Вячеслава Владимировича к выходу. Картинка в глазах расплывалась, с краёв заволоклась светлым туманом. Учёный оборачивался за спину, а в его памяти выскакивали слова, он не помнил того, кто их произносил: «Вот посмотри, что должна делать шестёрка.», и он видел в ярких кругах света нечто бесформенное, откуда вырывались белые и фиолетовые люди, и, как ему показалось, смотревшее округлёнными до недействительных размеров глазами на него лицо ЛевГена.
Ослепляющие лампы коридора угасали с каждым раздвижением дверей, на долю секунды замедляясь перед которыми Вячеслав Владимирович вслушивался в невнятные, и как ему казалось, произносимый не русским языком, шёпот Интерна. Когда последнее стекло пропустило остатки света, глаза учёного застелила тьма осеннего вечера, по взмокшей окровавленной рубашке скользнул ветер, неприятно и даже с болью прижимая ткань к открытым ссадинам.
— Вячеслав Владимирович. А, Вячеслав Владимирович? Посмотри на меня! — заставляя мужчину повернуть голову, пропел Интерн. — А как всё быстро образовалось! Полчаса назад мы говорили о твоём освобождении и вот ты без нескольких метров, как на свободе...
Интерн восклицал что-то ещё, но Вячеслав Владимирович не слышал. Полуобморочное состояние его с каждым шагом, а именно в момент соприкосновения земли и стоп, в начальный своей стадии врезалось в позвоночник сильнейшей стрелой боли, и под конец шага, не в силах ей сопротивляться, мужчина вцеплялся руками в Интерна, хотя и не осознавал этого. В повисшем на своём спасителе состоянии, передёргиваясь, учёный был дотащен до автомобиля. Взвалив тело Вячеслава Владимировича, перебросив руки на крышу машины, а спину разместив в углу между дверью и боковым зеркалом, Интерн открыл заднюю дверь за пассажирским сидением и задвинул физика на весь второй ряд кресел, так что голова и верхняя часть корпуса наехали на противоположную дверь до полу лежачего положения, так чтобы слегка согнутые ноги разместились с телом на одной плоскости. Сам же оббежал машину и, остановившись перед тем, как открыть дверь, посмотрев на главный вход в госпиталь, за которым никого видно не было, изящно сел и завёл двигатель. Воздух в салоне был тёплый, если, конечно, сравнивать с обычной его температурой после продолжительного простаивания при отрицательных температурах. Не дожидаясь прогрева двигателя, Интерн выехал с парковки, не разгоняясь выше дозволенной скорости, доехал до главного пропускного пункта — шлагбаум был поднят — и, проехав после него ещё несколько метров, плавно увеличил обороты.
— Я вижу, тебе уже лучше! — радостно заметил Интерн, наблюдая за осматривающимся Вячеславом Владимировичем. — Не знаю, какой силой тебе удалось там выжить. Может... А ты веришь в... Бога? Или атеист? — антонимично спросил водитель, понизив голос, будто подтверждая для себя то ли он высказал. — Нет, сейчас не время.

Вячеслав Владимирович ни то, что не хотел, он не мог ответить, хотя и хотелось.
Он сам не знал, верит или нет, давно не решался обсудить с собой вопрос и удачный вызов Интерна с помогающим обсуждению темы окружающем пространстве, встряхнул сознание Вячеслава Владимировича. Он попытался раскрыть рот, не поддалась левая часть. Тогда учёный решил промычать, но и это получилось с какой-то старческой беспомощностью, когда у человека улетучиваются имеющиеся в буйной юности силы, и остаётся ему, лёжа на кровати, мычать сиделкам, чтобы, не разобрав его желаний, они стали обхаживать все его потребности и, так и не узнав о том, что ему хочется только внимания, усесться не прежнее место у телевизора, ворча о его никчёмности.
Будучи человеком, понимавшим в медицине только то, что пишут в рецептах лекарств, Вячеслав Владимирович осознавал крайнюю неопределённость своего положения. Несколько первых минут пути, считая с самого пробуждения, учёный яростно боролся за ясность сознания, всё-таки возвратившуюся к нему, вместе с более полноценной картиной происходящего. Во-первых, он успокоил себя, предлогами к чему служили: умиротворённая обстановка, жизнь в салоне, которая, кроме Вячеслава Владимировича, по ощущениям учёного даже отсутствовала, наличие квалифицированного медицинского работника и долгожданность места прибытия. Как и раньше быстро привыкший к головной боли физик не обращал внимания на изнывающее тело, даже не проявляя интереса к его состоянию, остался лежать в том же положении, в котором оставил его Интерн. Когда автомобиль наезжал на кочки, ямы и остальные неровности дороги, ноги Вячеслава Владимировича подскакивали и падали на сидение с новым приливом остроты, из-за чего мужчина, выпрямив их, положил на стекло.
Увлекавшийся автомобилями и прочим, связанным с передвижной техникой только в детстве, физик не определил марку машины, когда многие эксперты, способные только при одном взгляде на салон узнать модель и дату её выпуска, но классом она была точно не ниже среднего среди иномарок. За окном тянулись прерывистые полосы леса, хорошо обозревавшиеся с угла взгляда учёного, что свидетельствовало о непосредственной близости массива к дороге. Более ничего не менялось, Интерн молчал, в окнах проносился свет редких машин, Вячеслав Владимирович уснул.
Во время отсутствия его наблюдения ничего не произошло, только при открытии глаз лес сменили небольшие дома. Наблюдавший за состоянием бывшего госпитализированного и высмотрев его пробуждение Интерн проговорил:
— Ещё в аптеку заедим.
Выполнив сказанное, вскоре остановившись у зелёного креста, работник госпиталя вернулся с бинтом, зелёнкой и остальными вещами первой помощи, которое Вячеслав Владимирович заметил на плакатах в кабинете ОБЖ, но названия которых не знал. Отыскав благоустроенный скамьёй и мусорным ведром безлюдный переулок, Интерн неторопливо вкатил в него машину.
— Давай, подправим тебя. — вздыхая, что свойственно для опечаленных людей, он с улыбкой, Интерн вытащил Вячеслава Владимировича из машины. Ещё при выходе в аптеку учёный заметил появившуюся на Интерне куртку, до сна не замеченную им в автомобиле. Вспоминая неудачный опыт раскрытия рта, но с коченеющими пальцами, быстро охладившимися после нахождения в распаренном салоне, Вячеслав Владимирович смог проговорить просьбу о получении одежды, на что Интерн утвердил, что в обмороженном эпидермисе кровь свернётся быстрее.
Посадив пострадавшего на скамью, молодой человек рядом разложил аптечные приобретения. Прощупав ноги, по нервным всасываниям воздух сквозь зубы и отзывам Вячеслава Владимировича, подвернув штанины, Интерн придавил отобранные участки эластичным бинтом. Далее хотел приступить к корпусу, но прервался на заливание царапин и надрывов на руках зелёнкой, и вправил небольшой вывих плеча, полученный державшим Вячеслава Владимировича Амбаровым. И снова не подпускаемый учёным к торсу, взглянуть на который боялся сам Вячеслав Владимирович — отвратительность смеси красок, представляемых им, пугала его — Интерн возвысился к лицу, залепляя некоторые его участки пластырями и неопределёнными пострадавшим клейкими предметами. После предупреждения Вячеслава Владимировича об единственном неосмотренном месте с самыми значительными повреждениями, Интерн расстегнул рубашку. С взгляда завсегдатого травматологии или приёмного отделения, состояние брюшной полости учёного немного отходило от нормы, и как бы сказал дежурный: «Ничего, жить будешь». На изначально белоснежном пухленьком животике Вячеслава Владимировича сияло несколько фиолетово-синих облочкообразных синяков, остальная часть состояла из кровяных подтёков и одного жёлто-зелёного пятнышка пару недельной давности, полученного после неуклюжего поворота и удара о стальное изголовье кровати в следственном изоляторе. Посмотрев из-под приоткрытых глаз, считая, что так увиденное, наполовину размытое ресницами, будет казаться менее внушительным, Вячеслав Владимирович ужаснулся, изумляясь факту своей жизни, подумал о будущем восстановлении и лечении, взволновался (всё случилось одновременно) и с расстроенным отвращением продолжил наблюдать за Интерном, стараясь не впускать своё тело в поле зрения. Вымазав полторы банки зелёнки и измотав три эластичных бинта, Интерн выбросил расходный материал и грузно упал возле Вячеслава Владимировича, утратившего способность к движениям.

— Это на первое время. Если не сможете обратиться к врачу, пусть Лерка ещё раз перевяжет. Но в больничку в ближайшие недели обязательно. — отрецептировал врач.

Неполным кивком Вячеслава Владимировича удостоверившись в понимании вопроса, через минуту соскочив со скамьи, Интерн принялся поднимать учёного, после чего успешно посадил его за водительским сидением.
— Где вы там встречаетесь? Так, записка, записка...— осмотрев карманы учёного, водитель достал измятую, с пятном крови бумажку.
Разглядывая её на улице, но не рассмотрев адреса, Интерн, озираясь, не нашёл фонарь и, вспомнив о раздетости Вячеслава Владимировича, закрыл его дверь и, сев спереди, включил встроенную в потолок лампу.
— И где же ты преподавал? — сверкая зубами поинтересовался Интерн, развернувшись к оббинтованому.
— В -ском университете. — медленно выговорил Вячеслав Владимирович, даже не спросив: «Разве это не было написано в моей карте?», хотя проговорил в мыслях.
Встроившись в выдавленные очертания спины, Интерн выехал из переулка.
— Надеюсь ты больше спать не собираешься. — посмотрев на пассажира в стекло заднего вида попросил молодой человек. — А то и поговорить тоже хочется. Или ты выговориться хочешь?
— Это навсегда? — спросил с отстающей левой частью лица Вячеслав Владимирович. — Проблемы с органами...
— Обращаешься не по адресу. В больничку. Там и скажут. Я сделал всё для первой помощи, остальное к ним. Ну если взять примерную силу удара, структуру твоего тела...— задумчиво протянул Интерн. — Ничего с тобой не будет. Месяцочек полежишь и заживёт.

— Но как я пойду в больницу? Ты же сам сказал, что сообщишь о моём побеге. Моё фото по телевизору покажут.
— Тогда в платную идите. Там... не расскажут.
Передав минут пять молчанию, Вячеслав Владимирович вспомнил:
— А чем ты обязан Лере?
— Одной, но значительной услугой.
— Не скажешь? — более утвердительно, но всё же с интонацией вопросительной произнёс мужчина.
— Нет. — глухо отозвался Интерн.
На том их выговор и окончился. За окном, в которое были направленны безразличные зрачки Вячеслава Владимировича, остаток поездки взрастали дома: от малоэтажных пригородных, ростом в несколько этажей на окраине до высоток, поле которых отличить район можно было только по небрежным, раскрошившимся или ярким, современно минималистичным, фасадам. С разгорающимся и так же резко затухавшим волнением, Вячеслав Владимирович настораживался, замечая знакомые очертания домов, которые, как ему помнилось, размещались недалеко от университета и отмечались им в те редкие периоды, когда он вылезал из кабинета ради «добывания пищи», как выразился Василий Иванович. Интерес к заоконным местам пропадал, как только Интерн проезжал мимо, а их сменяли неизвестные бетонки.

Остановившись у долгоиграющего светофора, сосредоточенный всю поездку на оживлённой вечерней дороге, Интерн оглянулся на заднее сидение.
— Ещё светофорчик и приедем. — он кивнул и отвернулся. — Удача то какая — без пробок. Волнуешься? Не стоит. Пока я обратно доеду, может быть, мне захочется по Садовому проехать, поужинать. А вы уже фюйть (он присвистнул) и сидите в гостиничке или квартирке... но тебе лучше лежать.
Вячеслав Владимирович не ответил, не веря тому, что как только машина остановится, он выйдет у места которому отдал половину своей жизни, ведь пейзаж был ему не знаком. Автомобиль тронулся. Спустя пару поворотов, после остановки машины, и при помощи Интерна вывалившись из салона, Вячеслав Владимирович с усилием выпрямился у торца университета.
— Ну что ж, немногословный пассажир, — подтаскивая мужчину к стене туго проговаривал Интерн, — Радости, больше радости. Только не кричи. Я приведу Леру. Пары то у неё во сколько заканчиваются?
— Полшестого... в шесть...
— Я думал, что ты тщательно отслеживал её расписание.
Войдя в положение затруднительного недопонимания и обдумывая засиявшую на лице Интерна улыбку, Вячеслав Владимирович облокотился о стену.
— Извини, не удержался. — невинно, по-детски искренно засмеялся работник госпиталя.
Накинув на Вячеслава Владимировича медицинский халат, он убежал. Минут десять, недвижимо простоял учёный, пока за угол не свернула тень и направилась к нему. Она двигалась одна, что обеспокоило Вячеслава Владимировича, не только же Лера могла сюда завернуть, но он продолжал стоять.
— О чём хотели спросить? Давайте подойдём к входу. — заговорила тень знакомым голосом, когда расстояние между ними оставалось несколько метров, но собеседники всё ещё не видели друг друга.
— Зачем говорить? Лера, отправляемся, скорее.
Прерывистыми неравномерными движениями Вячеслав Владимирович направился к девушке.
— Господи, нет, нет. — задрожавшим голосам лепетала Лера. — Ты — призрак, моя фантазия. Я тебя не боюсь. Ты исчезнешь, ты не настоящий. Ты ничего мне не сделаешь...
Вжавшись в стену, она зажала лицо и уши руками, продолжая бормотать. Фантазия же к этому времени, опираясь о стену, доковыляла до Леры и прикоснулась к её бедру, так как выше поднять руку не удалось из-за стягивающего плечи бинта. Лера пискляво взвизгнула, отскочила и трясущимися руками, перерывая сумку, достала из неё перцовый баллончик, направила его на Вячеслава Владимировича, отчаянно вжав кнопку распыления в корпус, выпустила его содержимое, тряся рукой, будто рисуя звезду. Ей удалось попасть в глаза учёного, после чего к крику женскому присоединился и мужской голос. И Лера, поняв, что обезвредила напугавшего, побежала к углу здания.
Ударившись о стену, Вячеслав Владимирович проскользил до земли, сел, согнув ноги, уткнулся глазами в колени и начал их растирать. Учёному показалось, что прошло не больше минуты...
«Вообще-то две. Я засекал.»
... как вдалеке послышалось чьё-то приближение.
— Интерн? — воскликнул Вячеслав Владимирович, повернув распухшее лицо в сторону шума.
— Вот, вот ведите он, он! — вопила Лера.
— М-да, он.
Закрытые веки Вячеслава Владимировича просветились белым пучком фотонов ручного фонаря.
— Он... Вячеслав Владимирович... физик... тот, которой с ножом. — перешёптывались вдалеке, пока мужчина, снова опустив глаза на колени, вытирал слёзы.
Охранник, которого Лера с трудом уговорила вылезти из-за стола, с осуждающей жалостью поднял Вячеслава Владимировича, прикрикнул на собравшуюся за ним толпу, которая, помедлив, раздвинулась, и понёс его в университет, невысоко приподняв. Именно понёс, ведь обладал более могучим в плане объёма телом, и весу имел в два раза больше учёного.
— Ты же сама мне написала. — лепетал Вячеслав Владимирович, наклонив голову.
В толпе отбрасывались язвительные шуточки, кто-то напоминал забывчивым о личности мужчины, некоторые говорили о своём и следовали за толпой из интереса к окончанию события, на бывшего преподавателя же никто не обращал внимания и не отзывался на его бурчание.
В университете мужчину умыли, потом посадили на стул у дверей входа, где Вячеслав Владимирович пробыл до прибытия главного врача госпиталя. За время ожидания у поста охраны успели побывать все находившиеся в данный момент в университете лица, даже те, которые уходить ещё не собирались, а специально спустились со своих высотных кабинетов, недовольно-презрительно покачать головой и возвратиться к прерванным новостью появления бывшего преподавателя сплетням, не забыв упомянуть и увиденное на первом этаже. Среди физиономий Вячеслав Владимирович не заметил Леру, уведённую всепреданнейшей подругой её Маргаритой в общежитие.
Павел Анатольевич Давыдов, всё такой же упитанный, как и при их последней встрече с утра, вошёл в университет через два часа после оповещения его о появлении Вячеслава Владимировича на бывшей работе. Не останавливаясь у сбежавшего, Павел Анатольевич, ведомый остановленным им преподавателем, ушёл, как послышалось учёному, «к директору университета». Возвратившись минут через восемь, мужчина подошёл к сбежавшему госпитализированному.
«Нет, ну я не могу оставить вас без наиважнейшей информации о том, как же без препятствий и лишних формальностей разрешилось дело. Вскользь замечу, что в этот раз автор точно отмерил время в восемь минут. А согласие их (ректора и главного врача) было в обоюдной выгоде. Ни университет не заявлял о сбежавшем из госпиталя Вячеславе Владимировиче, ни заведение для реабилитации душевно больных — о недостаточной безопасности территории учебного корпуса. А мужчину, половина лица которого для многих была не узнаваема, представили то ли сумасшедшим беспризорным, то ли заблудшим к университету из травматологического отделения пьяницей; его принадлежность оставили на фантазию ректора, главное, чтобы что-то отдалённое от госпиталя и сферы образования.»
Во время установки мужчины на пол, около Павла Анатольевича засуетился охранник и, не доверяя убеждениям главврача, хотел было сбегать к ректору, он она, облокотившись на широкие каменные перила лестницы, пристальным взглядом остановила отходившего от своего поста тяжеловеса, вынудив его помочь Павлу Анатольевичу довести Вячеслава Владимировича до автомобиля. Тело было вложено в ту же позу, в которой учёный в благоговении лелеял радость воссоединения с аппаратом, на то же место за водителем, после чего премиальная конструкция покинула парковочное место с закреплённым на нём необычным синим знаком.
— И что тебе не понравилось?
Вячеслав Владимирович грубо молчал.
— Я для госпиталя спрашиваю. — смягчился Павел Анатольевич, но также настойчиво продолжил. — Ну? Соседи не понравились? Раздражал кто-то? Или на свободу захотелось?.. Прими ещё поздравления.
— В честь чего? — не удержался резко спросить Вячеслав Владимирович.
— Ты первый, кому удалось сбежать.
— До меня никто и не пытался. — он утверждал.
— Были, конечно, были. Но ты единственный из них, кто вышел за пределы территории.
— Вышел?
— Пешком, да. До университета за пару часов дошёл? Кстати, зачем?
Вячеслав Владимирович не отвечал.
— Вот приедем, положим тебя в изолятор на несколько недель — на обследование, изучим твой феномен, заодно и подлечишься.
В неопределённой весёлости Павла Анатольевича Вячеславу Владимировичу отражалась часть Интерна, но что-то всё же отличало этих мужчин: в словах его бывшего водителя, вывел учёный, было больше «правды», он говорил мыслями; а главный врач что-то «таил» и недоговаривал.
— ... раскрывать маршрут твоей прогулки мы не будем. Ты, я надеюсь, понимаешь, что и от тебя никто не должен об этом узнать. — Павел Анатольевич затвердел, и продолжил мечтать. — Из РАН, может быть, кто-нибудь придёт... приедет. Не такие же они помешанные как ты. Откроем у тебя какие-нибудь способности, Нобелевскую премию получу...

— Пешком... пешком, — бурчал Вячеслав Владимирович, — я ехал... на машине. — добавил так же груба, но смешавшись.

— Пешком, пешком.
— Нет, я помню, как меня... А, это вы узнать хотите, кто мне помог! — обрадовавшись найденной уловке, ухмыльнулся Вячеслав Владимирович, к которому начала закрадываться мысль сомнения в происхождении собственных воспоминаний. Он бы театрально потряс пальцем, да рука не поднималась.
— А кто тебе помог?
— Так я и... никто. — заигравшись, учёный забыл об обещанной конфиденциальности.
— И на камерах никто.
— А камеры у вас всегда работаю? — вспомнив прошлую ночь, поинтересовался Вячеслав Владимирович.
— Всегда.
— А я вам говорю, что на машине.
— Может быть ты её остановил у дороги или украл в деревне.
— Нет же, я из госпиталя.
— Как ты, если на машине, через пропускной пункт проехал? — сверкнув глазами в зеркало заднего вида, спросил Павел Анатольевич, всматриваясь в лицо пассажира. — И дежурный не остановил?
— Зачем я вам это рассказываю, вы «по камерам» всё знаете. — переменился Вячеслав Владимирович и на следующие вопросы уже не отвечал.
Москва мелькала теми же силуэтами, только менялись они в инвертированном направлении: с высоток, на много- и малоэтажки. Раздумывал Вячеслав Владимирович о многом, да и время, в которое у него не было дел физических, сопутствовало этому: почему Лера, написав записку, испугалась его, может быть не ожидала увидеть так скоро, а может и не она писала; проигрывал варианты диалогов с Интерном; объяснил себе стратегию ответа, если будут допрашивать...
Остановившись на нескольких кольцах, в десятом часу ночи автомобиль вернулся в госпиталь. Пока они проходили парковку, Вячеслав Владимирович бросил:
— А Сидоров и Амбаров?
— В одиночные перевели. Иванчук уверял, он «и пальцем ни к кому не прикасался», так что отправили в общую. Я и забыл... ведь умер он...
— Иванчук?
— Геннадий Львович.
Вячеслав Владимирович молчал. Он услышал слова, но не понимал их, в большей части от недоверия.
— Как-то Сидоров повернулся, да так что стукнул старика по голове. М-да... история. — вздохнул Павел Анатольевич после сокращённого пересказа, увиденного с камер.
После первых дверей их встретили санитары и, переняв госпитализированного, по указанию повели его в изолятор, повесив руки Вячеслава Владимировича на свои плечи, как коромысло. Мужчине даже показалось, что скорость преодоления ими коридора раздвижных дверей возросла не меньше, чем в два раза. Павел Анатольевич шагал впереди и свернул к пропускному пункту, а Вячеслав Владимирович поплыл дальше. Он принимал всё происходящее как данное, неподлежащее изменению и сомнению в их правильности и, проносясь мимо места недавних побоев, в отличие от большинства людей, тяжёлые, для многих страшные, воспоминания которых ввергают их носителя в тревогу или апатию, спокойно принял существование свершившегося и задержался взглядом, только чтобы рассмотреть оставшиеся детали, которые он помнил смутно. На стене поблёскивал из-под отбитой краски металл, прослеживались крупные царапины, остальное же — пол и скамья — свидетельствовали об высокой квалификации уборщицы — излучали чистоту.

— А Интерн, то есть врач, он несколько дней врач, вы можете его позвать в изолятор, когда меня отведёте? — вопросительно рассматривая лица санитаров попросил Вячеслав Владимирович. — Ну он такой... с бородкой
Один из них недоброжелательно наклонил лицо к учёному, и Вячеслав Владимирович больше не пытался.
Коридор первого этажа был поделён в неравном отношении лестницей, и часть, к которой относился пропускной пункт, и прачечная был в несколько раз меньше правой (к ней относился кабинет ОБЖ), куда и был доставлен Вячеслав Владимирович, примерно на середину этой части. Массивная дверь изолятора, походившая на виденные мужчиной у одиночных камер, после проведения бейджем по сканеру (но этого уже у тех не было), встроенному в стену, щёлкнула и санитар, стоявший к ней ближе, потянул шестисантиметровую в толщину железную плиту в коридор.
«И снова точно! Автор, делаешь успехи.»
Включили свет, усадили Вячеслава Владимировича и вышли, заперев дверь. А учёный начал осматриваться. Оборудование, глянцевавшиеся в свете ярких ламп, этой комнаты...

«Её лучше назвать залом — достаточно больше комнаты, вмещая в себя не меньше трёх «небуйных», но до объёма цеха не добирает.»

... могло стоить дороже всего госпиталя. Такое количество аппаратов можно встретить, собрав все приборы городской больницы. Сидел Вячеслав Владимирович в углу на точно такой же кровати, как в «Небуйной» (они не отличались во всём госпитале) ближе к двери, с левой стороны. Рядом с ним, по стене удаляясь от входа, стоял письменный стол, за ним небольшие стеклянные столики с расходным медицинским материалом, за ними до угла выстроились шкафы с теми же инструментами и лекарствами. У следующей стены располагались кушетки, подле каждой стояли те самые сверкающие аппараты: УЗИ, ЭКГ и пр., и пр. Угол, который служил концом диагонали, начинавшейся у кровати Вячеслава Владимировича, был заполнен непрозрачным пластмассовым ящиком.
«Так от общего объёма была отделена душевая кабина, раковина и унитаз.»
Ближе к центру от него царствовал громоздкий стоматологический комплекс, а остаток площади отводился для офтальмологических нужд. К последней стене относились мелкие медицинские приборчики, беговая дорожка и велосипед.
Дверь была сплошная — окошек и любых других отверстий не имела — поэтому вошедший минут через пять поинтересоваться наличием вечернего аппетита Вячеслава Владимировича Павел Анатольевич, помедлив у двери, сканер которой не сразу просканировал его бейдж, заглянул в изолятор. Получив отрицательный ответ, главврач помог учёному лечь и, пожелав приятных снов, выключил свет. Когда дверь закрылась Вячеслав Владимирович увидел отсутствие окон и в стенах, в тишине услышал подсвистывающую вытяжку.

Спал мужчина долго и крепко, без снов.

Проснулся Вячеслав Владимирович в неизменившийся темноте с тяжёлой головной болью, которая часто случается, когда пересыпаешь, и продолжил существовать в пробуждённом состоянии бессловно и бездвижно. Вскоре, не более чем через несколько минут, щёлкнула дверь, и учёный закрыл глаза от ослепляющего излучения ламп.
— Доброе, доброе утро, Вячеслав. Как спал? Выспался? — поинтересовался главврач.
Мужчина долго не отвечал, собирая мысли и привыкая к свету.
— Павел Анатольевич, сможете выполнить просьбу? — проигнорировал вопрос Вячеслав Владимирович.
— Ты сбежал... и это зависит от просьбы, но для таких «особенных» могу и потрудиться.
Павел Анатольевич приподнял изолированного и сел за письменный стол, разложив бумаги, строки ФИО которых были заполнены инициалами физика.

Вячеслав Владимирович приоткрыл глаза.
— Ко мне может зайти Интерн?
— Кого вы так между собой называете?
— Мужчина, ходил на осмотрах за вами, квалифицировался во врача... с бородкой ещё.
Павел Анатольевич призадумался.
— Да нет у нас таких.
— Как нет, если был. Он меня ещё на процедуры первые дни водил.
— Ты сам ходил.
Сдвинув в удивлении брови, Вячеслав Владимирович выпятил нижнюю губу.
— И как там эти судебные врачи работают. Кладут с одним диагнозом, а выходит другой, а мы ещё за ними и не перепроверяем. — возмутился Павел Анатольевич.— Ничего, вот обследование пройдёшь, и мы всё про тебя узнаем. Рассмотрел уже наш изолятор? Лаборатория! — врач горделиво огляделся.
— Нет. Не может быть, чтобы не было, — истерически усмехнулся Вячеслав Владимирович. — Да он же... Я к нему прикасался...
— Не было.
— Тогда дайте поговорить с Матвеевичем.
— С ним можно.
— Сегодня.
— Устрою, когда получится.
Вячеслав Владимирович был введён в искомое состояние истины. Рот его, отвечая на вопросы Павла Анатольевича, двигался без вмешательства его разума, а мысли кружились над вопросом о вещественной составляющей существа, назвавшегося «Интерном».

«Не могло же его не быть? Как?. » — вдумывался во внутреннем диалоге учёный. Через полчаса главврач покинул изолятор, получив разъяснения на вопросы: о вчерашнем психическом состоянии Вячеслава Владимировича; его общем выражении за все дни, проведённые в госпитале; о мыслях, которые его посещали (уточнил и о тех, которые дольше всего задерживались); о круге общения; наличии конфликтов и слегка затронул воспоминания о побоях; и все со свойственным опытным психиатрам безразличием.
Когда Павел Анатольевич привстал со стула, Вячеслав Владимирович, опомнившийся о том, что сейчас его снова закроют, выпросил у врача возвращения ему вещей, оставшихся в тумбе в «Небуйной», на что услышал: «Устроим, если вести себя хорошо будешь» — после чего тот вышел из изолятора.
Вячеслав Владимирович приспустился, что не лёг, что не сел, и начал ждать. Часов в изоляторе не нашлось и сколько он просуществовал, мужчина не знал, только, когда санитар принёс вещи, показалось что не долго, а потом подумал, что достаточно и много.
Сидел теперь Вячеслав Владимирович с вставленной ему в руки книжкой — только она и являлась той вещью, которая лежал в его тумбе. И тут необычная цепочка следствий, которую многие называют «женской логикой», пробежала через воспоминая (в науке — ассоциативное мышление): книга -«Небуйная»-тумба- кровать- стена- напротив- ЛевГен — перенесла его во вчера, когда у Павла Анатольевича сорвалось о смерти старика.

«А может это Клавдий, мелочный Мориарти, знал о том, что там могла произойти стычка, послал туда ЛевГена; не моими руками, не своими, а как несчастный случай. Хотя старик был на своём уме и не расстилался под «королём». Но зачем ему идти в ту часть коридор —- занятий там нет, прачечная не работает? Он бесцельно ходить не будет, значит всё-таки по заискиванию Клавдия. Расчётливо. Или нет, он создал этот конфликт — наобещал Иванчуку привилегий, а тот и пошёл к этим. И всё ради его высокой цели. Глупо... Или я глуп. ЛевГен мог идти, например, на ОБЖ, увидел Сидорова или Сидоров его, или ЛевГен меня... Камеры! Раз Павел Анатольевич видел на них момент смерти, значит там есть и как старик в это ввязался... ещё... ещё Интерн. На камерах он тоже будет!»
Вячеслав Владимирович тараторил про себя и только лицо его иногда подёргивалось, сам же смотрел в книгу. А начал он с мысли «Но и в таких стенах могли затеряться чьи-нибудь уши.». Учёный стал подозрителен, хотя его предположение ни на чём не основывалось. Закончив на идеи о просмотре камер, и именно потому, что в коридоре Вячеслав Владимирович их тогда не увидел, решив, что и в изоляторе они так же имеются, сделался спокойным, блаженным, перелистал несколько первых страниц...
«Зря пропустил, довольно занятные.»
... и начал с двенадцатой. Не торопясь, он дотащился до двадцать четвёртой, когда щёлкнул замок. В раскрывшуюся дверь у сканера он заметил санитара, одного из вчерашних, который несколько раз повозил губой, после чего в изолятор вошёл студент, за ним санитар. Приподняв Вячеслава Владимировича, мужчина вышел, обозначив время свидания в «не больше часа». Студент, без обычного приподнятого настроения, поставил принесённый им поднос на письменный стол, сам сел с обратной его стороны, напротив возвращённого беглеца, и только тогда, посмотрев в глаза Вячеславу Владимировичу, натянуто улыбнулся. Не то чтобы это выражение разоблачало злобу или умиление, искренней радости оно не излучало. Это было нервное.

Они молчали, смотря друг на друга не пристально, но и не с пустыми глазами. Продолжалось это недолго, и как пара нераскрытых влюблённых, смутившись, ...
«Не смущённо! Это разные слова!»
... развели их в разные стороны, что студент сделал на секунду раньше. Молодой человек уставился на поднос и начал расставлять с него блюда на стол: тарелку, залитую таким количеством супа, что при обычной разливке в столовой вмещают две чашки, на краю которой балансировал кусок крошащегося белого хлеба, картофельное пюре и полторы котлетки, полтарелка винегрета и стакан компота, с плавающими на дне сухофруктами. Рассервировав стол в пользу Вячеслава Владимировича, прочитавшего за это время ещё две страницы, студент начал:
— Я не виню и не осуждаю. Но... но ты мог бы мне сказать. Я никому.
Вячеслав Владимирович слегка вздрогнул, не ожидая скорого прерывания тишины, но с теплотой, повернув голову к бывшему сокомнатнику, сказал:
— Я доверяю тебе. Но в той спешке... Ты не мог бы. — он кивнул на книгу.

Студент перегнулся через стол, вытащил её из рук мужчины и положил на край стола.

— Давно решился?
— Я отвечу на все вопросы, но... ты же помнишь врача, который принёс мне эту книгу?
— Ты взял её у меня.
Студент протянул Вячеславу Владимировичу ложку супа, ещё, и остальные, пока тарелка не опустела, а влилась суспензия в учёного довольно быстро, ведь состояла только из бульона с несколькими картофелинами.
— Во время осмотров за врачом ходил интерн?
— Нет.
— А первые дни со мной кто-нибудь ходил на занятия? — затараторил Вячеслав Владимирович.
— Нет.
— В среду он ел с нами икру, потом мы пошли на ОБЖ.
— Ели, но разговаривали ты, я и Лизавета.
Далее физик употребил второе, запив половиной компота.
— Вячеслав Владимирович, дак давно ты задумал сбежать? — продолжил студент, сложив руки перед собой на столе.
— Ты мой друг, и я предупрежу о том, что не расскажу тебе всё. Давно? За час, может быть за полтора.
— Зачем?
— Не могу. Стоп, Павел Анатольевич сказал, что никто не знает, что я сбежал, как ты?
— Клавдий рассказал, ему кто-то из санитаров.
— Что он ещё узнал? — недовольно бросил Вячеслав Владимирович.
— Ты в Москву убежал. Я не верю.
— В Москву, но не убежал, а уехал.
Вячеслав Владимирович прервался, запил салат компот, из которого съел сухофрукты.
— Зачем? — повторился студент.
— Поговорить.
— И это того стоило?
— Да. Даже это стоило. — добавил он, отчасти оправдываясь себе.
Студент собрал посуду на поднос и рассматривающе сел рядом с Вячеславом Владимировичем на край кровати.
— Сильно они тебя. Болит? И тогда больно было?
— Первый удар больно. Я его ещё ногой пытался ударить. — оптимистично выискал учёный. — Потом как в тумане — наверное уже тогда начал терять сознание.
Студент встревожено округлил рот, но прикасаться к бинтам, хотя ему и не терпелось, не решался.
— А как ты их так, по-врачебному завязал?
— Помогли.
— Странные, но добрые у нас люди. Помогли избитому и отпустили его. — студент улыбнулся, посмотрев на Вячеслава Владимировича.
— Ну хоть такие. — перестав напоминать об Интерне, вздохнул учёный.
— Что это я с тобой только о своём! — всколыхнулся студент. — Я ж не только поэтому. Ты уже знаешь? Рассказали? Тут это... ну... ЛевГен умер. Вот. — скороговоркой, в середине запнувшись, в попытке подобрать уважительное выражение, но не сумев и, выдав что было, пробормотал студент.
— Да, прискорбно. Тихий он был... даже злой, но...
— Наш! — не утерпев подхватил студент. — Мы с ним года полтора прожили, может и побольше. Поминали сегодня за завтраком.
— А остальные как?
— Лизавета плакала, я слышал. Божки тоже ночью что-то перешёптывались. Остальные молчат. А я, как узнал, что тебя привезли, ещё вчера у Павла Анатольевича выпросился еду сюда принести. Ещё завтрак хотел, но сказал, что ты спал.
— Хоронят же на девятый день?
— Мне (он суеверно плюнул через плечо) хоронить никого не приходилось, так что не знаю. Но ЛевГена вроде всё, туда. — студент понизил голос и наклонил глаза в пол.
— Нельзя же.
— А держать его где? Морга здесь нет, он был неверующим, так что без обрядов.
— Зачем он вообще полез?
— Об этом тоже не знаю.
— Ты не слышал, может быть его Клавдий на первый этаж отправил? — попытался подтвердить свои подозрения Вячеслав Владимирович.
— Он шёл на ОБЖ.
— Это же было в начале полдника.
— Нет, примерно в середине, даже под конец.
«Сколько же я пролежал без сознания?» — подумал Вячеслав Владимирович и поднял голову на щелчок замка.
— Час ещё не прошел! — настойчиво прокричал студент.
— Я знаю, но тебе пора. — входя, отрезал Павел Анатольевич.
Студент не удивился, поздоровался с главным врачом, забрал поднос и, улыбнувшись Вячеславу Владимировичу, попрощался с учёным, уточнив, что придёт во время полдника.
— Отчаянно к тебе вчера просился. — усаживаясь за стол, заметил Павел Анатольевич.
— Кто?
— Ипполит.
— И когда придёт?
— Только что вышел.
— То есть сейчас?
— От сюда вышел. — раздражённо вставил врач.
— А я задумался и забыл, о чём мы говорили. — улыбаясь, бесхитростно врал Вячеслав Владимирович.
— Как тебе книга, нравится?
Павел Анатольевич прокатил к себе книгу и, пробежав глазами по страницам, закрыл, но оставил перед собой.
— Интересная.
— Рекомендуете?
— Вам? Нет.
— Почему? — не вопросительно проговорил психиатр.
— Не ваш слог.
— Не пойму способ повествования?
— Нет, поймёте. Но там... необычные причинно-следственные связи. Вот ведётся повествование о жизни персонажа, а потом абзац, и последнее о чём говорилось, раскрывается в примере, причём иногда странном.
— Вчера мы говорили о тебе, и ты снова упоминал «Интерна». Но конкретно о нём ничего не рассказал. Так что сегодня он будет главным вопросом нашей беседы. — забыв о книги, возвратился к основной цели Павел Анатольевич.
— Я не так и много о нём знаю.
— Ничего. Начнём с того, когда вы познакомились.
— В первый день..., то есть четыре дня назад, во вторник. Он пришёл с вами во время утреннего обхода... подбежал и отдал вам бумаги.
— Дальше.
— Вы провели обход...
— Он разговаривал с кем-нибудь.
— Нет.
Дернув головой к Павлу Анатольевичу, Вячеслав Владимирович искомо посмотрел на его крупное лицо и, не найдя назревающих вопросов, съехав ещё в более лежачее положение, с чувством освободившегося от нагрузки копчика, продолжил:

— Потом вы вдвоем ушли. Он вернулся после завтрака и повёл меня на процедуры, у меня тогда ещё голова в первый раз заболела. Поводил он меня по кабинетам. Мы останавливались у двери, я стучал и входил, после окончания, когда я выходил в коридор, Интерн уже ждал меня. После третьего занятия начался обед, он проводил меня в столовую, а сам отнёс еду в одиночные камеры. После «тихого часа» мы пошли на последнее занятие, а когда возвращались, он вспомнил, что мы пропустили полдник, и снова пошли в столовую. Последний раз в тот день я видел его на вечернем обходе.
— На следующий день всё повторилось?
— Да.
— И вчера.
— Тоже.
— О чём вы разговаривали?
— Я и не помню. О госпитале, о еде.
— Но называл тебе любимую еду.
— На полднике давали хлеб с кабачковой икрой, его невозможно было оторвать от неё.
«Ну это он преувеличил, я же всё-таки разговаривал с ним.»
— А тебе икра нравится?
— Нет.
Павел Анатольевич подробно остановился на некоторых деталях и, слушая Вячеслава Владимировича, пролистывал бумаги, принесённые утром.
— Как ты бежать задумал? Ради этого полез в драку?
— Да. — ответил Вячеслав Владимирович только на последний вопрос.
— И сам подговорил Сидорова, и Амбарова устроить представление?
— Они решали там свои дела, и я просто оказались в нужное время.
— Искалечивание тоже было частью плана?
— Оно могло произойти.
— На посту никого не было. И ты всё равно решил устроить драку?
— Не я начал. У меня был план, но Сидоров его слегка изменил.
«Приму всё на себя, так хотя бы на лжи не поймают. » — решив, что и в противном случае ему придётся отсиживаться в одиночной, а так он не настроит госпитализированных против себя, заключил Вячеслав Владимирович.
— Добился чего хотел у университета?
Как и вчера, ответом к этому вопросу было молчание.
— Хорошо. Отдыхай до понедельника, книжечку дочитывай, а с новой недели по всем пробежишься. — он невзначай кивнул на приборы у кушеток.
Павел Анатольевич встал, но Вячеслав Владимирович спохватился:
— Вы только говорите, а от этого это (он говорит о перевязанных частях тела) не вылечится. Вы вообще собираетесь что-нибудь делать?
— Надо было о последствиях думать, когда план придумывал. — укоризненно поучил врач.
Павел Анатольевич ушёл, в дверях встретившись с незнакомым Вячеславу Владимировичу доктором, обменялись несколькими словами, они разошлись. Доктор был твёрд и немногословен. Он недовольно размотал накрученные на Вячеслава Владимировича бинты, стягивавшие кожу, которая расслабляюще растянулась и покраснела. Выбросив повязки в стоявшую под стеклянным столом корзину и вытащив принесённые с собой точно такие же, он боком развернул физика и спустил его ноги на пол. Специалист присел к месту перевязки, так же как и Интерн в тот вечер, что вспомнилось Вячеславу Владимировичу, но подступающий спор мыслей развеял резкий вопрос о способе получения травмы. Выслушав сухой факт «дёрнули за ноги», доктор с непринуждённой быстротой закрутил две ноги в плотный бинт и, сев на кровать, взялся за руки. Опрашивая и бинтуя, мужчина поднялся к голове, о который сказал только «если будет беспокоить, прикладывать лёд». Доктор подходил к двери, но Вячеслав Владимирович напомнил ему придвинуть обездвиженного к подушке и всунуть в его ладони книгу, что тот выполнил.
До полдника Вячеслав Владимирович читал. Дверь щёлкнула, к её неожиданности мужчина ещё не привыкнул и вздрогнул. Вошёл студент, заметивший остаточный испуг, отчего мягко улыбнулся. Говорили они меньше, чем во время обеда, не больше десяти минут, и всё о состоянии учёного. Выев манную кашу с комочками, которые, к непонятному многим извращённым вкусом, любил, давил и разламывал, а студент добавил, что сварена она была исключительно для изолированного. Разговор изжился, и молодой человек ушёл, напомнив, что придёт с ужином.
И снова книга, пятидесятая страница из пятисот тридцати шести. Сюжет занимательный, неизбитый, но спать хотелось. Пока Вячеслав Владимирович очередной раз глубоко зевал, в изолятор заглянул Павел Анатольевич. Интересовался он знанием учёного о современном местонахождении Интерна, на что тот, рассердившийся из-за веры врача в отсутствие в общей реальности того существа, ответил, что не знает и прибавил, обиженно пробурчав и наклонив голову: «...отстаньте от меня с такими вопросами.». Разговорил его Павел Анатольевич плавным диалогом о перевязке, а Вячеслав Владимирович передал ему рекомендации. Врач подготовил почву для истинного пересказа побега, как запомнил его Вячеслав Владимирович, перерезая неизвестно правильный провод взрывчатого устройства, уверяя в воображаемости «Интерна» и том, что скомпрометировать воображение невозможно. Мужчина слушал, но смотрел на безбуквенное поле страницы. Останов себя на том, что Вячеслав Владимирович может подумать над ответом уже ночью, Павел Анатольевич, пожелав учёному хорошо выспаться, покинул изолятор.
Приключения высших сил продолжались: уже были ясны цель мотивы и средства. Вячеслав Владимирович, не отвлекаясь открывшейся дверью, решил дочитать главу, пока студент по обыкновению расставляет еду. Читал он недолго и, заметив, что студент придвинул к нему поднос, после чего движения в поле зрения наклонённой головы прекратилось, стушевался, пролистав до начала следующей главы, посчитал десять страниц, закрыл книгу и вопросительно посмотрел на противоположно сидящего.
«Надо был просить «Гамлета». » — разочарованно пронеслось в голове Вячеслава Владимировича.
— Всполошён народ,
Гнилой и мутный в шёпотах и в мыслях,
О смерти Льва и о тебе внимание крадёт.
— Не правда.
— Ах да, тебе наверно доложили.
Не буду править я себя в угоду твоему,

Добавлю лишь, о том, что круг его менее обилен
И уступает моему.
— Зачем ты пришёл?
— Не брезгуй, ешь. — излюбленным приказатель-настойчивым (не дерзким) голосом, ударил на конец реплики Клавдий.
— Нет аппетита.
— Тогда уж ночью попируем —
Надзор за нами снят.
Вячеслав Владимирович в крайности не одобрял высказанных Клавдием несколько ночей назад мыслей, из-за чего сама личность была ему противна, и разговаривать, да и находиться в его непосредственной близи, он не только не хотел, но и немного боялся, но, решив и ему задать въевшийся вопрос, ждал пика развязности.
— Неужели ты пришёл, чтобы посмотреть, как я ем? — настороженного тона мужчина не смягчил.
— Ты прав, отнюдь мы не за этим,
Но ешь, а после нам ответишь.
К тарелке Вячеслав Владимирович не притрагивался, ни разу не посмотрел на её содержимое.
— Тогда зачем?
— Из первых уст узнать о сбывшемся.
— Спроси у студента.
— Из первых уст, из первых.
Забыта часть при повторениях.
— Что? — Вячеслав Владимирович попытался выказать снисхождение вопросом о предмете интересов короля, но сам отвернулся и напрягся, приготавливая наводящие на «воображаемость Интерна» вопросы. А Клавдий не изменил положения чинного воссидания.
— Но первое...
Ах, как же жаль, что вновь предстал ты перед нами.
Надеялись, что ум твой многолетними трудами,
Превозможёт над тем, от чего ты груб.
Увы, ты здесь, эрго — ты глуп.
Вячеслав Владимирович дёрнул головой в сторону собеседника, округлив глаза, в мыслях начав возражение, хотел возразить, но Клавдий не уступил.
— И вот, подробности узнать, как ты,
Которому открылся шанс,
Потерянный за гранью нашей же мечты,
Бесследно канул за один сеанс.
— Ты хочешь сбежать. — на зло повысил голос Вячеслав Владимирович.
— Сейчас уж нет, то раньше.
— А мне помогли. Один из врачей.
Встревоженность с лица Вячеслава Владимировича скаталась в каменную мину.
— И кто, будь так любезен. — ровно попросил Клавдий. Он ни разу не повысил голос и в лице практически не изменился с начала диалога.
— Он назвал себя «интерном». Напомню: со мной ходил на занятия и книжку эту принёс.
— Смеёшься? Фантомы ль чудятся тебе, умоисступлённый?
— Пошутил, пошутил.
«И он не помнит! Может быть и вправду... у меня могут быть проблемы с памятью из-за потери сознания?» — пробежало в голове Вячеслава Владимировича.
— Дак кто? — сурово настаивал Клавдий.
— Никто, никто. Поругались с Сидоровым, там и случай подходящий.
— Да, нет спора;
Безумие сильных требует надзора.
— Под твоим то надзором, они действуют ради «высших целей». Им то в радость, тебе в выгоду. — пришла очередь следующей догадки.
— К чему склоняешь ты?
— Конечно же тебе непонятно. Не ты ли хотел смерти ЛевГена?
— Что рад ей, я не скрою,
Но видит Бог, свою невинность каждому раскрою.
— После того, как я отказался, ты взял и спокойно забыл об этом? Смутно верится.
— Забвению желанное не предавали,
Но в совершившемся участия не принимали.
Не наша в том вина,
Что в коридор он забежал тогда.
Клавдий начал придвигать поднос к себе, но Вячеслав Владимирович с резкостью, позволенной бинтами, отхватил еду и поставил её перед собой и взяв в рот первую ложку молочного супа. Бинты были наложены не с первоначальной жёсткостью, и стягивали только плоть и кости, а не сустав локтя, что не мешало некоторым движениям.
— Не верю...
Вячеслав Владимирович прервал заключение и, не допив пятой ложки, опустился на кровать.
— Голова звенит? — поинтересовался Клавдий, оставаясь на стуле.
— Немного.
— Воззвать к врачу?
— Нет, нет, сейчас пройдёт. Ты иди, я спать лягу.
— И всё же я король.

И только я силой одарённый,

Управлять твоей судьбой,

мой подданный. — донёсся до Вячеслава Владимировича хрип Клавдия под призмой пищащих скрежетаний, режущих в голове учёного.
Король, не смотря выбрал из незапертого шкафа пачку таблеток, вытащил их из коробки, которую бросил на стол, высыпав лекарства в карман халата, заботливо выключил свет и вышел с подносом из изолятора.
Что-то продолжало пищать, заложило уши, разложило, забарабанило. Мысли стали прерываться, затем раздались звуки. Но Вячеслав Владимирович более мучился от бездвижия: он хотел обхватить голову — руки не поднимались, хотел сжаться — мешали ноги и живот, закрутиться в одеяло — всё тело, закричать — перехватило дыхание. Начал задыхаться, но не задохнулся, а только надрывисто кашлял. Раздражающие чувства не стихали, приходили новые. Разыгрался оркестр: в начале врывался писк, подключалось левое ухо, после — правое, пару комбинаций проводили вместе, отступали на задний план, но не затухали. Закладывало нос, дыхание переходило в рот. Комок попадал в горло, начиналась очередь жадных втягиваний воздуха губами — отступало, но через период повторялось. Самый яркий звон в затылке болью отдавался в шею, втекал в позвоночник и стрелой, ускоренной волной, возвращался в голову. Остальные части тела не отзывались. Играл верх. Пары циклов хватило для истощения Вячеслава Владимировича. Не в силах справляться с нахлынувшем мандражом, учёный, сначала растерянно нервничал, но, пересилив страх, расслабившись, вскоре потерял сознание.