Последствия

 Проснувшись с мыслью о том, что теперь ей придётся разгонять тоску группы из десятка детей, запертых на весь день в небольшом, в сравнении с бывшим ей современном, классе, Элисса пошла в госпиталь.
«Потому что еды у неё дома не было, и тогда же она решила её вообще у себя не заводить, а нахлебничать у стариков.»
После завтрака, который Элисса хвалебно раскритиковала и предположила, что придёт и на обед, а под конец печально добавила об отъезде учителя и о том, что ей придётся его замещать, девушка пошла в школу. К моменту её прибытия, а шагала она не торопясь, подпинывая камни, на столах, за некоторыми из которых уже разговаривали несколько детей, были разложены таблички, и Василика, читая, занимала стол учителя.
— Привет. — обращаясь ко всем, только открыв дверь, крикнула Элисса.
Все, за исключением Василики, так же поприветствовали девушку, которая с непривычным энтузиазмом подхватила их общительность, и, подходя к каждому ученику, уделила их личным вопросом около минуты.
— Антипатрос говорил с тобой? — облокотившись о самый маленький стол в кабинете, стол учителя, к которому подошла последним, и заняв большую часть его центра, спросила Элисса не убиравшую от лица книгу Василику.
— Нет.
— То есть ты не знаешь, что он попросил меня помочь тебе?
— Ты мне не нужна. Он уже уезжал на неделю, и я объяснила им всё так же хорошо, как то же рассказывает Антипатрос. — усмехнувшись, оспорила её вопрос Василика, продолжая удерживать препятствия между их взглядами.
— Видимо, это не так. Надо обсудить план работы. Будем меняться по часам или дням? — не отступала Элисса как от вопроса, так и от занятого места.
Василика с презрением провела взглядом по верхнему краю книги, которую для этого немного приспустила, и не ответила.
— Я делаю это только потому, что об этом попросил Антипатрос. Не люблю подсказывать соперникам, но, если ты всё ещё хочешь выиграть спор, подумай, как изменится к тебе его отношение, когда он узнает, что ты не послушала его указаний. — надвигаясь над Василикой, напоминала Элисса. — Если тебе принципиально не хочется со мной работать, я могу уйти.
— Нет, стой. — пробудилась девушка, услышав в предложениях истинную угрозу ухудшения отношений с предметом её симпатий, и положила табличку на стол.
«Значит, у них эта резкая смена взгляда передаётся по наследству.»
— Как ты хочешь распределить обязанности?
— Три дня учу я, потом ты. Антипатрос сказал, чтобы ты преподавала географию, математику, астрономию и письмо, а я историю, литературу, живопись и философию.
— Я проведу первые дни.
— Как хочешь. — безразлично бросила Элисса, но вышла из школы, испытывая облегчение.
Остановившись в центре нескольких дорог, Элисса задумалась о том, куда ей идти и, найдя отличием двух пристанищ только то, что в одном её могут утомить вопросами, пошла в свой дом.
«Нет, сегодня не поедем. Я же не думала, что она решит начать первой. Вообще-то мы могли убедить её в этом, но какая разница, лошадей ночью мы бы не нашли. И как я поеду одна? Надо было думать об этом до того, как придумала остальное. Хорошо, но мы не можем ничего не делать, когда сами обстоятельства побуждают нас к этому. И что ты предлагаешь? Надо найти того, кто собирается поехать, и мы навяжемся за ним. Ты доверяешь этим крестьянам? Некоторым. А ты помнишь, чтобы кто-нибудь за эти недели выехал из деревни дальше поля? Значит, с большей вероятностью кто-то поедет, потому что сейчас только собирается. Предлагаешь обойти каждый дом, стучаться и спрашивать, уезжают они или нет? Опять ты усложняешь! Она пойдёт к старосте и спросит у него обо всех. А если он не знает? Если так, то он либо не хочет нам об этом говорить, либо ему не сказали, либо никто не едет. И что тогда? Наймём лошадь, возьмём карту и поедем сами... Хорошо, сейчас пойдём к старосте. —- по дороге Элисса согласилась со всеми своими мыслями и свернула на новый путь.
Старосту девушка дома не застала, только вместо него встретила Агатту, которая сообщила, что её муж ушёл в поле по просьбе нескольких мужчин, но времени его возвращения она не знает.
«Надежда ещё есть. И что, снова ждать? Я так устал. На этот раз можешь сказать за всех. Надо ждать. Да, сейчас все на работе. Может быть, сходим к Мелиссе? Ей могли рассказать.» — передумала Элисса и, вновь сменив направление от дома несколькими оборотами, направилась в госпиталь.
На лавочках сидели несколько селян, не обратив внимания на которых, девушка прошла к столу, поздоровалась с Мелиссой и, сказав, что подождёт окончания приёма в столовой, ушла в соседнюю комнату, где просидела несколько минут, прислушиваясь к неразборчивому шелесту где-то в доме, и из любопытства к тому, что не может найти его источник, подошла к мастерской. Именно за дверью и томился звук, и привлечённая им Элисса, вошла в мастерскую.
Олиссеус был отвлечён от обычного вращения круга, за чем Элисса чаще всего его замечала (кроме последнего визита, когда гончар расписывал вазы), и сидел, осаждённый с одной стороны горой шелухи или листвы (к какому виду растений принадлежали они до высыхания, Элисса не разобрала), с другой были набросаны куски ткани, но опрятнее всего стояли вазы, одну из которых мастер держал в руках и окутывал комбинацией из остальных предметов.
— Зачем вы их закрываете? — подходя к гончару, поинтересовалась Элисса и продолжила с лестью, о которой не забывала ни в одном разговоре с Олиссеусом. — На них прекрасные рисунки.
— Для продажи. — не отвлекаясь от работы, завернув последний листок, мастер поставил вазу в часть, отведённую для готовых продуктов, и взялся за следующую.
— В том полисе, где живёт Софокльз? — взволновалась Элисса, но пыталась не выдать своей радости голосом.
Присев между тряпками и не завёрнутыми вазами, она хотела взять одну на руки, но, побоявшись криков Олиссеуса, отогнала мысль.
— Да.
— А скоро вы поедите?
— Элисса, не отвлекай меня! — выпуская частую для его натуры раздражительность, небрежно бросил гончар.
— Ваша работа, работа мастера, не станет хуже, если вы часть своего внимания отведёте моему вопросу. — подластилась Элисса, заметив, что Олиссеус смягчается, услышав к себе лестные знаки внимания.

— Через несколько дней.
— Я надеюсь, что вы продадите свои работы по лучшей цене. — отметив, что вскоре она выведет Олиссеуса из чувств, располагающих к общению с ней, закончила девушка.
Элисса поднялась, остановилась ещё на несколько секунд посмотреть на вазы, и как ей казалось, именно их она видела за стёклами музеев, и ушла в госпиталь, где количество искалеченных не уменьшилось, и она занялась работой Василики, под скуку которой её снова стали посещать мысли: «Такой случай, и сорвался. Всё равно придётся идти к старосте. А если больше никто? Если он один? Подумайте, он едет их продавать, это его работа, а остальным зачем ехать в Платеи — у них автаркия. Об этом решим после того, как спросим у старосты.»
Просидев до вечера в госпитале, помогая Мелиссе, Элисса пообедала и пошла к Изокрэйтсу, который согласился с тем, что из деревни, кроме Олиссеуса, никто выезжать не собирался в течение нескольких недель.
«А я говорил. Ты скептик. Зато я прав. Итак, у нас две проблемы: первая — он уезжает в дни, на которые у нас назначена работа. Это из-за Василики... Не перебивай, второе — он нас не возьмёт. Почему? А кто мы ему? Какая-то девчонка, которая пришла к ним из леса, не знала их язык, месяц пролежала в больнице. Мы — очередной пациент его жены. Значит надо добиться его расположения. Значит надо как-то отсрочить его отъезд и за эти дни войти в круг его доверия.» — вечером, когда Элисса пыталась уснуть, и в то же время ни разу ещё не закрыла глаза, и под каждую новую реплику поворачивала голову на другую щёку, подытожил один из голосов.
Забыв о том, что Антипатрос попросил её прочесть принесённые им конспекты, девушка весь следующий дня провела в доме Олиссеуса и Мелиссы, перемещаясь из комнат по мере надобности хозяевам, или если они уставали от её разговоров (в большем количестве случаев это относилось к Олиссеусу). В госпитале она снова заимствовала роль Василики, даже была послана в лес для сбора трав, рисунки которых Мелисса показала ей в книге, а в гончарной мастерской Элисса никак не могла найти подходящий предлог для того, чтобы Олиссеус задержал отъезд.
Занявшись одной мыслью, Элисса спросила о том, сколько времени мастер изготавливает одну вазу, начиная с придания формы и кончая упаковкой в ткань. Ответ Олиссеус начал раскрыто, уточнив, что общее время для каждого изделия неизмеримо и накладывает на себя изменения исключительные в каждой характеристики, но он, как человек знающий своё ремесло и совершенствующий его не один десяток лет, ...
«Он прямо так и бахвальствовался.»
... если отдаст всё своё время изготовлению одной вазы, то закончит за три дня.
«Разобьём вазы. — в тот же миг, заслонив собой все предыдущие мысли, выскочила идея, и прыткий мозг девушки сосредоточился на главном. — Все? Нет, может быть две или три. Он же сказал, что если будет работать только над одной, то потратит три дня. Но если разобьём одну, он и без неё поедет, а если больше, то точно времени не хватит. Постой, Антипатрос сказал, что приедет в лучшем случае через две недели, так что мы можем подождать неделю. Нет, если разбить много, могут подумать, что это кто-то специально сделал, он начнёт искать и работа остановится. А почему он об этом не подумает, если разобьём три? Потому что мы представим, что, например, они упали от ветра или на них, от того же ветра, что-нибудь упало. Тогда он только расстроиться, сделает новые и поедет. А может быть он не будет их делать? Если у тебя есть другой план, то можешь рассказать сейчас. Нету. Значит, мы разбиваем вазы и обустраиваем место, склоняя его подозрения от человека до природных явлений. Можно ещё списать на „волю богов"! Откуда я знаю об их богах? Кто-нибудь придумал, как расположить его к нам? Может быть помочь в процессе изготовления. Нет, после того, он нам даже прикасаться к многим вещам тут не разрешает, к тому же в те дни мы будем преподавать. А это значит, что у нас будет свободное время только вечером, и если мы будем тратить его на помощь, то он может подумать, что он нам не безразличен и прочее. От этого мы ничего не теряем, так что попробуем. Надо разбить сегодня. Он говорил о том, пойдёт ли сегодня куда-нибудь?» — уставившись на руки Олиссеуса, придумывала Элисса и, не найдя ни у кого ответа, обратилась к мужчине:
— Староста должен знать обо всех делах односельчан? Вы расскажете ему об отъезде?
— Да, мне надо будет его ещё раз предупредить. Наверное, пойду завтра. — окручивая последний десяток ваз, согласился Олиссеус.
— Давайте я вам помогу. Вы сможете сходить сегодня и уедите ранним утром. — предложила Элисса, пытаясь сделать глаза умными, по ещё со школьных годов известному правилу, когда надо начать складывать в уме многозначные числа, но лицо осталось такое же приветливое, которое она чаще всего применяла в этом доме.
— Нет.
На этот раз девушка прекратила попытки с первого отказа, но начала о другом.
— Расскажите о рынке. Он стоит на главной площади, там много рядов, и все продают разное? Платеи — крупный полис? Наверное, там много продавцов и товаров.
— Достаточно. — Олиссеус, расположение духа которого сегодня были не из приятных, и шутить он не хотел, ответил на то, что выбрал, забыв об остальных вопросах. — Но покупают там не только местные жители. Как и продавцы, покупатели приезжают с окрестностей, и товар всегда скупается.
— А как они распределяются? По классам, по качеству товара или по местности, откуда его привезли? — Элисса находчиво подбирала самые непопулярные варианты размещения, чтобы Олиссеус продолжил разговор, а не просто подтвердил её слова наклоном головы, после чего всегда диалог обрывался.
— По рядам — одному товару выделяют один коридор.
— А если продавцов большем, чем места.
— Такого не бывает. Но если недалеко время праздника, то те, кому не хватило части общего стола, приставляют к нему свой. — Олиссеус обновил колени неупакованной вазой.
— Надо иметь товар высокого качества, чтобы выделится среди точно таких же. — будто вслух задумалась Элисса.
— Или быть известным и делать некоторые товары по личной просьбе.
— По личной просьбе — значит они сами выбирают материал, форму и рисунок?
В ответ Олиссеус кивнул.
— Это вон те, которые вы положили отдельно от других? — вытягивая палец к той части, окружавшей мастера, где стояли готовые вазы, разделённые на две группы несколько сантиметровой полосой пустоты.
Мужчина, не сказав ни слова, кивнул, и, как предполагала Элисса, на этом разговор был окончен, а в мыслях девушки возобновились движения: «Давайте разобьём одну обычную и одну на заказ. Тогда, раз всего по одной, он успеет сделать их за три дня, а так как одна на заказ, то без неё он не уедет. Хорошо, осталось подождать, пока он уйдёт. Может быть ещё раз напроситься? Нет, даже если согласится, то потратит много времени, объясняя, как заворачивать.»
Решив все детали, но не скрепив конструкцию воедино, Элисса перешла в госпиталь, надеясь, что перед тем, как посетить старосту, Олиссеус зайдёт сообщить жене об этом.
Так и случилось: вечером, когда до обеда оставалось не больше часа, в госпиталь вошёл мастер, лицо которого было менее сурово, чем обычно, даже уголки губ играли незаметной на лицах других, но бросавшейся в глаза тем, кто знал Олиссеуса, улыбкой. Он сказал жене, которая при его появлении приостановила разговор с Элиссой и посетительницей, которая задержалась после того, как ей на ушиб лекарь намазала смесь, за которой и уходила девушка, о том, что к завтрашнему отъезду всё готово, и мастер пошёл к старосте.
Тут Элисса нашла недостающую часть — Мелисса могла услышать грохот разбивающейся керамики и поймать её. В то же время действовать надо немедля, хотя Олиссеус ходил не быстро, и дом старосты находился далеко, с Изокрейтсом он всё же долго говорить не будет и сразу же вернётся в мастерскую. Элиссе в голову не пришло ничего удачнее, как сетовать на свою память о том, что она забыла передать Мелиссе, что когда она ходила в лес, то зашла в школу, и Василика попросила передать, чтобы, как только Мелисса не будет занята, то пришла к ней. Лекарь попросила Элиссу не волноваться о её забывчивости, но всё же укорила за беспечность, выпроводила приятельницу и пошла в школу.
Девушка стояла в мастерской в растерянности, не имея понятия о том, как уронить вазы. Вблизи от них стоял только стул и чуть дальше стол, но ни один из этих предметов ветер уронить не мог. В метаниях от одной мысли к другой, Элиссе предложили составить цепную реакцию, начало которой можно было объяснить дуновением ветра, а заканчивалась бы она падением стула.
«Начнём с того, что может уронить этот стул. — Элисса прокрутилась вокруг себя. — Достаточно много вещей. Может быть тогда лучше начать с того, что ветер может сдвинуть? Да, я так сначала подумала, но это только кисть. От неё достаточно много вариантов, но ни один не роняет стул или разбивает вазы. С той стороны, — она показала на выход из дома, — вообще ничего нет, значит остаётся эта часть. Постойте, у нас же могут быть помарки на условности и человеческий фактор, и если Олиссеус закрыл дверь не плотно, или она сама слегка приоткрылась, тогда при сильном ветре она захлопнется, ударит о стену, к которой прислонили метлу. Она упадёт, и её длинная рукоять заденет гончарный круг... но уронит ли она его? Может попробуем на практике? Нет, вдруг не получится. Думаю, мы сможем поставить её на место.»
Метёлка стояла за дверью, которую Элисса решила не захлопывать, а только уронила инструмент, конец рукоятки которого даже не задел гончарного круга. Девушка начала нервничать, времени оставалось меньше.
«Давай попробуем с кистями. » — возвратилась к первым мыслям Элисса и с начавшими трястись руками подошла к столу.
Она сталкивала кисть, которая, скатываясь по горе тканей, ударялась о вазы, но те даже не пошатнулись. Она пробовала и несколькими кистями, но и их силы не хватало. В последних попытках кисти заворачивали в другой угол стола, сталкивались с предметами, назначения которых девушка не знала, но похожи они были на небольшие отрубленные от ветки части, некоторые из которых были заострены с одной стороны, и сбивали их со стола. Но и с более длинной цепочкой все попытки были тщетны.
Под конец Элисса разнервничалась, отругала себя и ушла домой. А из хозяев первым вернулся Олиссеус только через пятнадцати минут после того, как девушка покинула его мастерскую. Он забеспокоился об отсутствии Мелиссы и успокаивал себя, любуясь упакованными и готовыми к продаже вазами. Ещё через примерно те же пятнадцать или двенадцать минут вернулась Мелисса и, рассказав мужу о том, что Василика просила её о помощи, ...
«Ей, кстати и правда была нужна помощь, но раз сопернице она об этом не говорила, то была обескуражена, когда Мелисса объяснила, что она пришла, услышав о просьбе от Элиссы, но её лжи не выдала, заботясь об и без этого занятой проблемами многих односельчан женщине.»
...пошла раскладывать обед, во время чего несколько раз удивилась, что Элисса ушла, не поев и не попрощавшись, а муж её об этом не заботился и с радостной улыбкой думал об утре завтрашнего дня.
Ночью Элисса не могла уснуть. Она то начинала думать о том, сможет ли она остановить Олиссеуса завтра, после чего снова ругала себя, а мысли молчали. Она ходила по комнате, высказывала самые нелепые идеи, будь то: выкрасть вазы, сломать телегу, выпустить коня, а в пылу бессонного бреда бросила о том, чтобы убить животное. После этой мысли она испугалась себя же, решила думать о том, как воспрепятствовать отъезду, легла на кровать и только начала засыпать, как вспомнила о том, что Олиссеус уедет с утра, и если она уснёт сейчас, то проснётся к полудню. Она тут же соскочила с кровати, пробежалась по дому, отгоняя дремоту, и села за стол, где от чего-то вспомнила, как за ним сидел Антипатрос, удивилась этому, но прогонять видение не стала. После этого исключительного для её жизни события, Элисса несколько минут пыталась придумать устный предлог, чтобы остановить Олиссеуса, но нашла только один из пунктов того, как она могла бы пригодиться ему в Платеях, а именно, решила зазывать покупателей в часы большей посещаемости рынка. Но даже после этих выводов, заглянув в окно, она не рассмотрела даже проблеска Солнца над горизонтом, в то же время Луна сияла высоко в чёрном небе. Элисса засмотрелась на движение небесного тела, после снова встала, бездумно, чувствуя будто бодрствует только её тело, а сознание спит, покружила в центре комнаты и, наткнувшись глазами на книги и конспекты, отданные ей Антипатросом, села читать. Так, хотя ей и было несколько скучно, она прождала до утра и, заметив, что корона Солнца брезжит над горизонтом, побежала к дому гончара.
Вид у Элиссы был неопрятный и встревоженный: волосы были не расчёсаны, часть их была разбросана по спине и плечам, другая, на которую девушка ложилась на подушку, примялась к голове и была похожа на дно чашки; оттенок нездоровости придавали ей красные глаза, обвёрнутые снизу почерневшей кожей, отвыкшей за месяцы здорового сна от ночной студенческой жизни, и всё это ярким пятном выделялось на бледном лице. Если же раньше эти отражения своей ночной жизни она скрывала косметикой, то здесь, не имея зеркал, Элисса забывала о бывшей привязанности к ухоженности своего внешнего вида и, даже не имея в мыслях интереса узнать о наличии в деревне бани, ...
«Которая, кстати, там была, но выстроена была в той части, куда Элисса, так же не имея предложений об этом, не заходила.»
... не мылась с прибытия.
Не доходя до улицы, на которой стоял дом гончара, Элисса свернула на соседнюю и пошла, заглядывая в щели между домами, высматривая нужную постройку. Отыскав её, девушка прислонилась к стене противоположного дома и заглянула за угол: лошадь была уже запряжена, а телега была частично заполнена: к ней Олиссеус всё ещё выносил из мастерской вазы.
«Что будем делать! Однозначно надо подождать пока он уйдёт. Можно напугать лошадь, она опрокинет телегу. Нет, разобьются все вазы. Я говорила, можем украсть. Нет, пока мы бежим туда, ищем вазу, потом возвращаемся, он может нас заметить. А ты помнишь, как выглядят те вазы? Да, и, кажется, уже вижу одну. Тогда давайте просто разобьём её, кинем камень. А ты попадёшь? Надейся, что попаду. Другого выхода сейчас нет. Постойте, мы же не хотели, чтобы было похоже на то, что это сделал кто-то специально. Да, но это единственный способ.» — Элисса решилась и, оглянувшись, подняла камень средних размеров.

Подождав, пока Олиссеус зайдёт в дом, она, опираясь о стену, пробежала к концу здания, за которым скрывалась, прицелилась, бросила и промахнулась — камень не долетел до телеги менее метра. Элисса вернулась на позицию за углом, взяла камень похожих размеров, подождала отлучения гончара, который принёс ещё одну вазу, и подбежала на то же место, откуда кидала первый раз, остановилась на несколько секунд, занесла руку, отставила её чуть дальше, чем при предыдущей попытки, и бросила. Тут же поняла, что на концентрацию затратила достаточно времени для возвращения Олиссеуса, и, не глядя, побежала назад и в это же мгновение услышала грохот разбивающейся глины, который придал девушке сил, она улыбнулась и с большей быстротой убежала домой, где, довольная своей ловкостью, решив обсудить это с мыслями вечером, уснула.
Как она и предполагала, раскрыла глаза Элисса, когда Солнце склонялось к горизонту, за несколько часов до заката. И с видом, будто весь день готовилась к перенятию учительского места у Василики, даже забыв о еде, она пошла к Мелиссе. В госпитале никого не было, поэтому Элисса, решив, что хозяева начали обед, прошла в следующую комнату, где один край её губ подёрнулся вверх, и, не зная как воспринять пустоту дома, Элисса перешла в мастерскую, в которой так же никого не оказалось, и чуть не вскрикнула от радости, увидев выложенные на полу вазы, которые покоились под столом на ткани и тем же материалом были накрыты сверху, из-за чего Элисса не сразу признала в это куче предметы — гарантии того, что Олиссеус остался в деревне.
Рассуждая, девушка села за стол в центральной комнате. Мысли мешались и думали о разном: «Куда они могли уйти? А скоро придут? Скорее всего скоро, уже темнеет, а мы сегодня ещё не ели. Олиссеус точно пошёл находить того, кто разбил вазу, но где Мелисса? Может быть, не будем их ждать? Искать пойдём? Может быть, они пройдут мимо нашего дома. Ты не настолько сильно хочешь есть...».
Хотя единого решения Элисса принять не смогла, но большинство согласилось идти на поиски, другие не могли протестовать, и аргументировали свое согласие тем, что им хочется увидеть злость, на которую способен Олиссеус.
По пути к дому старосты Элисса вспомнила, что через улицу стоит школа, и, чтобы не делать круг, она посетила учебное заведение. Занятия были окончены, Василика читала книгу, знала о произошедшем, но о том, где сейчас может быть мастер, понятия не имела. Элисса даже сначала решила уделить несколько минут разговору с девушкой, но подумала, что развлечётся этим меньше, чем встречей с Олиссиусом, и зашагала к дому старосты под раскатистые завывания желудка.
Дверь Элиссе боязливо открыла Агатта, но признав в посетительнице не надоевший предмет, навещавший их в лице скверного Олиссеуса, лицо раскрыла в облегчённой улыбке и впустила девушку в дом.
«Нет, ну также хорошо начинали без скучных диалогов! Тут несколько строчек, а она всё пишет. Я понимаю, что это произведение называется романом, но не опускаться же так беспечно до подробностей. Олиссеус ушёл от них несколько минут назад, с Изокрейтсом пробыл несколько часов, долю которых они просидели в доме, а другую часть ходили по домам соседей.»
Попрощавшись и извинившись за поздний визит, Элисса, несмотря на многочисленные упрашивания как самой себя, так и желудка, интерес которой частично заменился страхом, решила навестить мастера завтра и потащила своё обессиленное тело домой.
С утра бодрость не ощущалась, неистово болел живот, а его рёв заглушал даже мысли. Надеясь на то, что до начала занятий она имеет хотя бы час свободного времени, Элисса, уговаривая себя тем, что скоро поест, с последними силами дошла до второго своего дома. На улице, как и при первых секундах пребывания в госпитале, ничего слышно не было, зато из следующей комнаты доносились удары ложки о тарелку. Элисса, тяжело шагая, перешла госпиталь, постучала в дверь и не спеша её приоткрыла. Услышав за ней настойчивое «Входите, входите», девушка повиновалась и оказалась перед подошедшей к ней Мелиссой.
— Доброе утро, Элисса. — не убирая с лица, как предположила Элисса, застывшую на нем улыбку, сказала лекарь, пропуская гостью в комнату.
Элисса сделала самое удивлённое выражение, увидев Олиссеуса, и подкрепила его словами:
— Почему вы не уехали?
— Где ты была вчера? — если бы Элисса не могла следить за его движениями, а гадала только по тону голоса, то, услышав этот вопрос, предположила бы, что Олиссеус вскочил со стула и, будто укоряя её в чём-то, подбежал к ней, но простору взора Элиссы ничего не мешало, а Олиссеус сидел на своём, месте.
— Я сегодня преподаю в школе, а вчера перечитывала книги, которые дал мне Антипатрос. Это заняло весь день, я даже забыла о еде... А вы не знаете, занятия уже начались? — с видом усталым, который было несложно произвести, так как то же самое она чувствовала сейчас, обернувшись к Мелиссе, остановившись у стола, спросила Элисса.
— Скоро, но ты должна поесть. — забеспокоилась заботливая женщина, хотя Элисса считала, что лекарь чувствовала к ней некоторую привязанность, вызванную тем, что она будто вырастила за месяц ни на что неспособного ребёнка, отчего и чувствовала ответственность, но это предположение ничем не подтверждалось.
«Можно сказать, она просто хороший человек? Не думаю, что тот же Олиссеус стал бы весь день тратить не на единоличную работу, а на помощь другим, хотя оплачивались они не худшей монетой, и последняя имела больше привилегий.»
Пока Мелисса готовила для девушки завтрак, Олиссеус продолжил:
— Я заходил к тебе вчера, но тебя не было в доме.
— Я уходила вечером в школу. — хотя Элисса предполагала (так как ни разу ей ещё не представился шанс это проверить), что если она вставит несколько слов между репликами Олиссеуса, мастер выпустит на это обычную для него в любых случаях несоблюдения его правил, полный список которых вывели Мелисса и его немногочисленные друзья, агрессивно-повелительную реакцию, всё же не смогла себя удержать. — У вас что-то случилось?
Олиссеус не ответил, но задумался, а когда перед девушкой было расставлено несколько тарелок, спохватился:
— Выполнишь мою просьбу? Спроси у детей, кто играл вчера утром около моего дома.
— Тогда они были в школе.
— Нет, это было раньше, раньше, чем сейчас. — не решал отступиться Олиссеус, пока Мелисса оттаскивала от него тарелку, по которой он, не замечая своих действий, продолжал бить ложкой.
— У вас что-то случилось, а вы не хотите мне сказать. По вашим словам, это что-то ужасное, и это должны знать дети. — воскликнула Элисса, но мягко продолжила. — Я спрошу.
— Если никто не ответит, но в ком-то ты увидишь сомнения, расскажешь мне о нём. — добавил Олиссеус.
Получив несколько наставлений, Элисса, в момент переместившая еду в желудок, который переменил причину боли — теперь ему трудно было растянутся для того, чтобы уместить в себя всё, проглоченное Элиссой — пошла в школу.
«Это стоило бессонной ночи. И не уехал, и сам же дал предлог к сближению. А как мы выберем ребёнка? Может быть скажем, что никто из них не признался и не вёл себя так, что можно было что-нибудь заподозрить? Нет, «хулигана» должны найти мы. Я знаю, давайте Лигейю.» — подходя к школе, решила Элисса.
Антипатрос приравнивал проведение урока к искусству, они редко повторялись, и в ночь перед его отъездом, по просьбе Элиссы, он предложил несколько способов развлечения детского интереса к науке, из которых она вспомнила только два и выбирала по пределу своей фантазии — там, где требовалось больше рассуждения, она придумывала сказку, а в случаях, в которых невозможно было не опираться на сложные термины, она читала с конспектов учителя. Дети слушали её молча, но не столько от дружбы или любви, сколько от страха. И больше из всего того, что могла сделать Элисса, они боялись её взгляда, которому их подвергла девушка в первый учебный день. Применён он был к Лигейи и её соседу, которые во время речи Антипатроса перешёптывались за спиной Элиссы.
Во время повествования одной из сказок, ей подсказали спросить о том, не играл ли вчера утром кто-нибудь у дома Олиссеуса — хором дети ответили отрицательно.
К вечеру глаза Элиссы произвольно начали закрываться, и, когда в очередной раз во время чтения голова её чуть склонилась, а веки полностью замкнулись, она вздрогнула, будто по телу её пробежал ток, и закончила урок. Выгнав детей и потушив лампы, Элисса пошла домой, пока мысли не напомнили ей о просьбе Олиссеуса и о недопустимости пропуска обеда. Элисса пробудилась, глаза её ожили, а ноги, которыми она быстро и не останавливаясь перебирала, вскоре доставили её в госпиталь, а после перенесли на кухню, смежную со спальней, которые разделял стол, за которым обедали Мелисса и Василика. Только они поняли, что вошла Элисса, женщина принялась готовить для неё обед, но девушка, поблагодарив лекаря за спешность, предупредила, что сначала поговорит с Олиссиусом, и ей указали на дверь в мастерскую и предупредили, что гончар всё ещё сердит. В ответ Элисса успокоила Мелиссу улыбкой и словами о том, что выполнила просьбу мастера.
Вошла в комнату девушка осторожно, а сидевший за гончарным кругом Олиссеус тут же вскинул к ней вспотевшее лицо, с пульсирующими на висках венами, усталыми глазами и красной шеей, с крепко обхватившими глину руками и не замедляющими быстрых оборотов круга коленями, который встал с табурета только днем по просьбе жены и, съев несколько лепёшек, возвратился к работе.
— Я отвлеку вас ненадолго. — подойдя к Олиссеусу, предупредила Элисса.
— Ты узнала, кто это был? — перебил девушку гончар, отвернув от неё голову к вазе, которая, как могло показаться дилетанту, уже достаточно вытянута, чтобы снять её с круга.
— Да, но я только догадываюсь, потому что, как я предупредила вас с утра, никто не сознался. — закрыв за собой дверь, но оставшись при ней, ответила девушка.
— О ком ты думаешь?
— О Лигейе.
— Спасибо. — от благодарности Олиссеуса Элисса в мыслях заиграла своей значительностью, ведь до этого слышала обращения этих слов только к Мелиссе, старосте и Антипатросу.
— Вы же ничего не сделаете девочке. — будто опомнившись, воскликнула Элисса.
— Я только передам об этом её родителям.
Элисса кивнула, одобряя слова Олиссеуса, и вышла из комнаты.
«Нет, ещё рано говорить о помощи.» — заключила она, задержавшись перед дверью, когда хотела остановиться и продолжить разговор.
Пока Элисса обедала, Мелисса достаточно расспросила её о проведённом в школе дне, а Василика, ради удовлетворения понятий наставницы об её общительности, вставила пару своих вопросов.
Следующим днём повторилось то же, но для того, чтобы не утомить себя и оставить большую часть сил для вечера, на котором Элисса решила начать значительно воздействовать на её отношения с мастером, девушка меньше пользовалась фантазией и больше читала. Детей, рассказав весь запланированный конспектом материал, она отпустила раньше и побежала к мастеру.
Отобедав с Мелиссой, по словам которой Элисса должна была встретить дорогой в госпиталь Василику, так как та ушла в школу, девушка спросила о настроении Олиссеуса, о котором поняла только, что оно менее скверно вчерашнего, но всё ещё не та легкая нелюдимость обычного.
Снова отогнав от себя просьбу о непосещении мастерской тем, что имеет дополнительные сведения к ответу, данному вчера Олиссеусу, Элисса пошла к двери.
«Подождите, я не могу не помнить, или вы говорили без меня, но я переспрошу, как мы заговорим с этим бешенным человеком о помощи? — от испуга важности предмета девушка остановилась, не доходя метра до стены, и последовала указаниям мыслей. — Нет, наконец он прав, и нам нельзя идти без плана. Возвращаемся и говорим с Мелиссой. Вы говорите, мы придумаем.
Итак, главное, что мы ему предложим, это помощь на рынке, значит о мастерской лучше не говорить. А я хотел на горшке порисовать. Давайте продолжим тот разговор, в котором он нам про рынок и сказал. То есть напомним ему о торговле, потом скажем, что там сложно привлечь покупателей, а потом можно добавить, что пока мы шли, то заходили в полисы и видели, как по рынку ходили люди и кричали люди, привлекая внимание к товару. Не забывай о легенде! Мы шли только по лесу.»
Выбрав первоначально предложенный вариант, Элисса подвела разговор с Мелиссой к самостоятельному завершению и ушла в мастерскую. Сегодня Олиссеус сидел за столом спиной к входу, а раскалённую вазу, после продолжительных метаний глаз, девушка заметила остывающей под ним.
— Я скоро приду. — не поворачиваясь, как решила Элисса, это было сказано для жены, зашевелился Олиссеус.
Девушка знала неловкость подобных ситуаций, проступила несколько шагов и спросила:
— Вы уже говорили с родителями Лигейи?
— Да. — к удивлению Элиссы, ведь мастер оказался первым человеком, который ответил, не выдержав паузы и тем же тоном голоса.
— Я беспокоилась о вас...

— Мне это не нужно.
— И я знаю, что ничем не могу помочь вам здесь, но я вспомнила о том, как вы описывали мне рынок в Платеях, и подумала, что для того, чтобы привлечь к вам покупателей, я бы могла ходить около вашей палатки, хвалить ваш товар и приглашать их посмотреть его.
— Мои вазы продаются лучше многих. — не уступал Олиссеус, смешивая краску.
— Вы не должны быть с кем-то наравне, вы должны быть величайшим из них.
«Она подслушивала мои речи?»
— Наравне с тобой я точно быть не должен, поэтому прекрати давать мне наставления и уходи, если большего сказать не можешь!
«Теперь и об этом повторы. Не хочу обременять этим лист. Надеюсь, далее вы сами будете понимать, когда, а это в большей часть случаев, Олиссеус выражает бурное негодование.»
— Я только пожелаю вам скорее закончить вазу и продавать всё по самой выгодной цене. Но всё же подумайте над моим предложением, пожалуйста, вы ведь хотите поскорее вернуться домой, а я помогаю вам...
— Из жалости? — перебил Элиссу Олиссеус, заканчивая предложение. — Ты жалеешь меня или сожалеешь о том, что сделала?
Девушка втянула шею и, хотя знала, что гончар её не видит, приняла прошлое положение.
— Я только хочу помочь. — голос её не дрогнул, чему Элисса безмерно благодарила себя.
Под аккомпанемент смеха мастера, она вышла из комнаты, уверила Мелиссу в том, что её муж скоро закончит работу, и с докучавшими мыслями о том, не мог ли Олиссеус догадается, что вазу разбила она, или видел её, а просьбу придумал, чтобы узнать бесчестность её, ушла домой.
Дорогой на завтрак Элисса обогнула половину деревни за тем только, чтобы успокоить мысли, которые не давали ей покоя, беснуясь о том, что сегодня последний день для того, чтобы навязаться за Олиссиусом, а также из-за того, что большая их часть не верила, что мужчина согласится взять её с собой ради рекламирования товара. С каждым метром взгляды голосов расходились во мнениях всё больше, а количество высказывающихся увеличивалось. Безыдейность, произошедшая от многочисленных предложений, среди которых никто не мог прийти к согласию довела до того, что девушка решила визуализировать сцену: правая рука выступала в роли Олиссеуса, левая- Элиссы. Девушка даже забыла о том, что и на часто пустующую улицу может кто-нибудь заглянуть- так несколько селян застали Элиссу, говорившую с собственными руками- но та была бесконтрольно вовлечена и публичности своих действий не заметила. По наитию мозгового штурма в голову Элиссы бросилась идея, заключавшая предлог в том, что она решила всё-таки переодеться в хитон и, чтобы его купить, едет в полис. Далее она придумала, что расскажет с утра об этом Мелиссе, а та настойчиво попросит мужа помочь Элиссе. Расхваливая себя, девушка побежала на завтрак. К ещё одной удаче, Олиссеус уже ушёл в мастерскую, и не было Василики, и Элисса могла, не беспокоясь о предъявлении посторонних замечаний, поделится с женщиной своим интересом о смене внешнего вида. Передав заботу о том, как ей уехать в Платеи Мелиссе, ведь женщина могла попросить не только мужа, но и любого, кто мог сегодня к ней прийти, Элисса пошла в школу.
Мысли женщин были схожи, но травница, заранее знавшая ответ Олиссеуса, даже не подумала подходить к нему с этим разговором. И в течение дня у каждого пришедшего в госпиталь спрашивала о том, собирается ли он в скором времени ехать в Платеи и, если отвечали «нет» (а все так и говорили), продолжала о том, не могут ли они отвести Элиссу в полис. Причины вторичного отказа разнились только в мыслях ответчика: те, кто приходил утром, не имели возможности отлучения из деревни или просто не хотели; послеобеденным посетителям же было известно об утреннем поведении девушки, и часть из них её боялась, другие смеялись.
День клонился к завершению, вскоре должны были закончиться занятия в школе, где Элисса преподавала с таким же энтузиазмом, как Василика и Антипатрос, в первые годы работы. Мелисса была растеряна — она не нашла больше предлога, чтобы не идти к мужу. Многое должно было сложиться, чтобы по формуле прошла реакция: Олиссеус старался скорее закончить рисунок, от того был слишком сосредоточен, Мелисса пыталась быть настойчивой. Мужчина пропустил большую часть её речи, не хотел ссоры и на то, о чём не знал сам, ответил согласием.
Обрадованная новостью Элисса зажала лекаря в объятиях, даже улыбнулась Василике. Под накрывшей её эйфорией девушка вымыла посуду, принесла воды, убрала высыпавшиеся в госпитале из банок травы и, когда до следующего дня оставалось несколько минут, была отослана домой Мелиссой.
Проснувшись после того, как Солнце несколько минут провисело над горизонтом, Элисса, взяв пустой мешок, который вчера ей отдала Мелисса, остановив девушку у выхода и надолго задержав тем, что не могла его найти, направилась в мастерскую. По прибытии её к дому Олиссеус уже выгнал лошадь и подкатывал к ней телегу. Расставление ваз он девушке не доверил и отверг любую помощь, потому Элисса ушла в госпиталь, получив в наказ, что мастер сам зайдёт за ней перед отъездом. Мелисса на работу ещё не вышла, и, так как слуху своему девушка во многом доверяла, Элисса решила, что женщина прибирает дом, и осталась в госпитале: прохаживалась по нему, переставляла баночки, книги- и в общем пыталась занять время тем, что могли ей предложить мысли. По прошествии получаса через кухню в госпиталь вошёл Олиссеус, неся в руках последние вазы, за ним шла Мелисса, и Элисса пристроилась к концу процессии. Все вазы расположились в тележке, путники уселись на её переднюю часть, попрощались с Мелиссой, по лицу которой нельзя было сказать, что она чем-то обеспокоена, и, взяв в руки поводья, Олиссеус стегнул лошадь.
Развивающуюся в дорожной однообразности скуку Элисса несколько раз перебивала разговором, который Олиссеус так же резко прекращал. Часы между непродолжительными диалогами девушка занималась наблюдением за природой и извилистой, но ровной дорогой, по выделенной в которой колее, иногда скрипя, катилась повозка. Подъезжая к Платеям, мастер напомнил Элиссе, что она предлагала ему свои услуги в помощи продажи ваз, участие в чём девушка немедля с ответом подтвердила.
В полисе Элиссе стало душно, палило солнце, так как прибыли они уже за полдень, и Олиссеус, не замедляя коня и выбирая наиболее широкие улицы, проехал до рынка. В общих чертах же Элисса заметила сходство Платей с тем представление полиса, которое она запомнила с прилагаемых в учебниках средней школы рисунков. Улицы обрамлялись чередами светлых каменных стен без окон и имели только вход, который вёл во внутренний двор. Многочисленные прохожие, количество которых удивило девушку, Элисса большим числом замечала мужчин, гардероб которых отличался только наличием или отсутствием шляпы, или трости, а открытостью некоторых тел она даже брезговала, рабов (с хозяевами и без) и, что не мало её удивило, женщин, часть лица которых была накрыта тканью, а хитон был завёрнут на них так, что небольшая часть его края волочилась по земле, ей встретилось немного.
Повозка катилась неспешно, и взгляды мужчин часто задерживались на Элиссе, первым из которых она отвечала улыбкой, а когда непривычное ей постоянное нахождение в центре внимания напомнило девушке о том, как несколько месяцев назад в университете ей так же не давало проходу чужое любопытство, вспомнила Вячеслава Владимировича и погрузилась в раздумья о том, как расспросить торговцев или посетителей рынка о мужчине так, чтобы в помощи они не отказали.
Олиссеус подъехал к рынку с обратной его стороны и остановил лошадь у арки, столы в которой были заставлены керамическими изделиями. Заняв оставшуюся часть витрины, мастер отцепил от лошади повозку и подкатил её к столу, а после того, как отказался от помощи Элиссы и отправил её выполнять обещанное, принялся расставлять вазы.
Начала кричать девушка, не отходя от мастера и небольшими шагами удаляясь к началу ряда. Выделив составлению монолога половину стола, Элисса необдуманно стала повторять его с начала и перестала следить за выполнением обещание, отдав его под контроль рту, все же остальные свои возможности девушка направила на осмотр помещения, что именно и представлял собой рынок- входили в него через ворота не имеющие дверей, поднимаясь по ступеням, но в длину строение не было ограниченно стенами, на их месте были выстроены, расставленные на небольшом расстоянии друг от друга, колонны, на которые упиралась сводчатая крыша. Обратив внимание к строению только первые минуты, так как из-за его просторности Элисса потратила немного времени, чтобы заметить его симметричность, девушка переглянулась на обитателей рынка. Одежда греков не отличалась разнообразием форм, зато класс человека легко можно было определить по ткани, качество которой было установлено для каждой социальной группы. Те, хитоны которых выглядели бледнее в сравнении с другими, ничем украшены не были и имели цвет неоднородный, составляли большую часть продавцов ряда, и Элисса вывела, что это рабы, принадлежащие хозяевам мастерских. Мужчины, в которых девушка замечала некоторое сходство с внешним видом Олиссеуса, которое отнесла к профессиональным признаками, в отличие от рабов вели себя менее сдержанно: некоторые, так же как и Элисса, зазывали к себе покупателей, за столами стояли и те, кто достаточно не уделял внимания прохожим и был занят разговором с соседом, занимались и прочем, чем могли занять себя люди, обременённые от рассвета до заката стоять на одном месте.
«И правильно, что не рассказала о внешности. Потому что зачем? Хотя я не принадлежу ни к одной расе, всё же не могу сказать, что у красивых эллинов был разнообразен комплект отличий лица.»
Но несмотря на различный подход к делу, покупатели с предлагающими им товар вели себя более одинаково. Хотя из-за шума, в достатке производившемся девушкой и теми, кто пытался привлечь внимание не входя из-за столов, Элисса не могла незаметно подслушать разговоры, совершавшиеся во время сделок, так как каждый раз, когда она значительно близко подходила к столам, рабы, стоявшие за хозяином, или продавцы отгоняли её, но всё же отрывки разговоров, которые она услышала, в которых даже невозможно было понять предыдущих слов, её заинтересовали. Все они сводились в одно умозаключение- класс, который занимали все покупатели, был выше, чем тот, к которому принадлежали все продавцы.
Чувствуя себя взволнованно, что усложнялось не только от того, что Элисса была единственным представителем женского пола на рынке, ну или по крайней мере той части, которую она видела, но и потому, что проходившие между столами так же признавали её как продавца и относились с пренебрежением, девушка решила поскорей пройти ряды, в которых её голос мог доноситься до Олиссеуса, к счастью, таких было всего три, и, замолчав, притворилась покупателем, привела себя в надменный вид, после чего первым посетила столы с одеждой.
Как догадалась Элисса, девушкам на рынке не было места. В первых лавках, где она захотела примерить хитон, ей отказывали, ссылаясь на то, что все представленные товары предназначались для мужчин. К концу стола, где продавцы не слышали её первичные просьбы, девушка ошибку свою исправила и, остановившись у более загруженного товаром продавца, занялась подбором хитона, взглядом примеряя его на себя. Мужчина, стоявший за столом, хотя и заметил девушку, продолжил разговаривать с соседом. Элиссе же его поведение стало интересно и она подслушала небольшую часть их разговора, в котором торговец, у лавки которого она остановилась, мужчина, на вид которому можно было дать лет не многим больше, чем Антипатросу, хотя имевшему более грубые черты, как, к примеру, ссадины на лице и ногах, в углах покрасневшие (но не от слёз) белки глаз, спрашивал у соседа, сколько бы тот мог заплатить за его мастерскую, купил ли он её и о том, могла ли свершиться сделка в ближайшие месяцы. Элисса стояла долго и внимание на неё обратил уже соседний продавец, который отвлёкся от своего ответа и спросил у девушки о том, сделала ли она выбор. Молодой человек отошёл от собеседника и с видом, в котором Элисса явно рассмотрела его нетерпение вернуться к разговору, остановился перед ней. Но повседневные заботы эллинов Элиссу не интересовали, она указала на выбранный хитон, услышав цену, долго высчитывала монеты, чему её вчера выучила Мелисса и, оплатив одежду, которую тут же нашла в собственных руках, удалилась ещё дальше от арки керамики.
Ряды столов стояли параллельно друг другу и колонном так, что их начало уходила к главному входу, поэтому пока Элисса пыталась найти скрытое от глаз общества место, она дошла по последних столов, в которых торговали фруктами. Найдя лишнее в том, чтобы проверять симметрию другого конца, Элисса зашла за колонну, подвернула джинсы до колен и скрыла футболку в куске мягкой ткани, попытавшись завязать его так, как ей казалось будет похоже на технику, которой пользуются те, на телах которых ткань висит изящными складками. Когда, после нескольких попыток, одежда мужчины крепкого сложения, заняла две трети части тела Элиссы, она возвратилась на рынок. Часть беспричинных и неописуемых переживаний иссякла, Элисса почувствовала большую связь с обществом, интерес к главной культуре прошлого возрос, и она принялась с любопытством расхаживать между столами, продолжая замечать однотипность людей и различие товаров.

Вскоре за увлечение Элиссе пришлось платить материально- желудок её напомнил о долгой безработности, и девушка купила несколько фиников и слив. Прогуливалась, завлечённая мыслями о том, что она- единственный человек, который, зная о существовании мобильной связи и о возможности космических путешествий, ходит по городу, давно не существовавшему, когда она родилась. В её сознание все встречавшиеся ей люди мертвы, из-за чего Элисса и не могла почувствовать укрепляющейся между ними связи. Она остановилась посреди прохода, вспенив о том, что должна исполнять обещанное Олиссеусу, и страх её был более выражен не из-за того, что она могла посчитать себя не обязательной, а из-за трепетания перед реакцией мастера. К счастью, от керамической арки её отделяли четыре ряда, один из которых она с удовольствием прошла молча, а, заворачивая на следующею, начала монолог. С этим же Элисса снова почувствовала уменьшение своего положения в обществе рынка, весёлость её убавилась, и она прибавила шаг.
Лавку Олиссеуса Элисса застала опустошённой на несколько товаров, а мужчину занятым продажей. После того как ваза была куплена, эллинец отошёл от стола и его место заняла Элисса.
— Что это? — воскликнул Олиссеус, осматривая девушку и, схватив её за руку, завёл за стол.
— Что ж ты сделала, развязывай это! — смешивая команды с упрёками, продолжал мастер, ударяя рукой о запутанные девушкой в узлы комки ткани.
Элисса, для которой всё произошло в мгновение секунды, мыслями растерялась, но руки повеление исполнили, и вскоре она снова стола в одежде, внешний вид которой за короткий период успел забыться. Недоумевая от того, что девушка не смогла повязать хитон, и к тому же купила его мужской вариант, Олиссеус ловко перекинул ткань через её плечо, одним из концов очертил талию, большую часть складками оставил свистать с пояса. А Элисса, даже не рассмотрев новый облик в зеркало, а только заметив его часть, наклонив голову, удивилась простоте исполнения и лёгкости получившегося вида одежды.
Не задержав девушку более чем на пять минут, которые Элисса просидела на повозке, которую Олиссеус оставил возле стола (лошадь мастер отвёл в конюшню, пристроенную к рынку специально для продающихся или помогающих в реализации товаров животных), мастер попросил её пройти и в другую часть здания, где, как он упомянул, под крышей находится небольшая часть женского рынка, и, хотя торговые ряды продолжались за колоннами строения, мастер уточнил, что покидать основную территорию не нужно.
Удивившись разделению продавцов и покупателей по половому признаку, хотя, как заметила Элисса, жёсткого контроля за нарушением распределения не было, и пара женщин промелькнула на недавнем её пути во фруктовой арке, девушка, пройдя несколько мужских отделов попала в женскую часть рынка. Различие в продукции было незначительное- видов одного продукта в женском ряду могло быть больше, чем в мужском и наоборот- поэтому Элиссу более заинтересовала причина обособленности прекрасного пола, красота которого скрывалась под тканью, закрывавшей большую часть лица. Подобный вид девушка сравнила с одеждой мусульманок, из всего тела у которых открытыми оставались только глаза. Но, хотя с первого взгляда оно заметно не было, вскоре в глаза Элиссе удалось найти значительное отличие- хитон спадал до пят и, казалось, окольцовывал ноги как юбка свободного кроя, но как только женщина начинала шаг, занесённая вперёд конечность выскальзывала из-под ткани, оголяясь до колен или выше. Таким образом, как вскоре заключила одна из более рациональных мыслей, сокрытие части лица от посторонних глаз производилось не из-за религиозных и прочих убеждений, а для того, чтобы утаить красоту лица, тогда как остальная часть тела могла не прикрываться одеждой.
Женщины на Элиссу внимания обращали незначительно и только потому, что их приводил в возмущение громкий голос девушки, а некоторые из них...
«Всего две.»
... сделали крикунье замечание. Эта часть рынка была меньше предыдущей и Элисса, которая решила, что с женщинами здесь могут обходиться по устоям, схожим с законами шариата, подумала, что информацию о мужчине-пришельце им будет не известна, и, быстро прошагав между рядами, подошла к колоннам, где вспомнила о наставлении мастера и, не останавливая многочисленного повтора монолога, вернулась к лавке Олиссеуса, откуда больше не была отправлена на повторный призыв покупателей.
К вечеру...
«Уделим немного внимания географии. Греческие острова расположены ближе к экватору, чем самая южная точка страны родной автору, потому, если выражаться более просто, хотя она бы мне этого не простила, день и ночь здесь начинаются раньше. А Элисса не заметила, как сильно увлеклась наблюдением, потратила почти четыре часа на первый и полтора на второй обходы рынка. Так общее время к её возвращению подходило к шести часам вечера, и уже начало темнеть, поэтому усидела она за столом не более получаса.»
... была распродана половина выставленных на стол ваз, которые теперь без остатка в тележке заняли всё оставшееся место на столешнице, и пара заказанных была выдана их владельцам, которых случайно заметили мастера, уверявший их, что хотел сам доставить изделия завтра в их дома.
Солнце заходило и начинало холодать, что заметила Эллиса по озябающим ногам, потому что сначала не обратила на похолодевший воздух внимания, так как большую часть её тела укрывал сложенный в несколько раз хитон, тогда девушка вспомнила, что Олиссеус ни разу не высказался о том, где они будут ночевать, и, пока мастер перекладывал вазы в телегу, а она стояла, держа лошадь, спросила:
— Я думаю, вы часто ездите в Платеи. Там, где я жила, путешественники не заходили. — аккуратно и с заботой к собственному созданию переносивший вазы Олиссеусу будто не слушал Элиссу, но девушка продолжала. — И я не знаю, где у вас принято останавливаться переночевать. Вы позаботились об этом, мне спросить у кого-нибудь, кто, может быть, знает о том, где здесь...- девушка спешно удержала себя, чуть не произнеся «гостиница», и остановилась в поиске синонима,- ночуют приезжие?
Несмотря на вид отрешённый и поглощённый собственными размышлениями, Олиссеус ответил сразу же после окончания слов Элиссы:
— На эти дни мы остановимся в доме моего друга.
Переложив все вазы, мастер запряг лошадь, но за повозку уже не сел, не дал это сделать и Элиссе и повёл обеих за собой. Дорогой, Олиссеус неожиданно заговорил:
— В доме иди за мной, ничего не говори до того, пока я не разрешу. Ты видела женщин на рынке, запомнила их скромное поведение? — в ответ все голоса девушки рассмеялись, но Элисса, шедшая сбоку от мужчины, только кивнула и приняла более сдержанный вид- перестала размахивать руками, которые беспризорно болтались во время ходьбы, сложила их у бёдер и выпрямила спину. — Хорошо. Постарайся сегодня не говорить вообще, если будут спрашивать, отвечай наклоном головы. Моего друга зовут Тимокл, а его жену- Азия, у них также есть сын, но я не знаю, живёт ли он сейчас с ними. Азия проведёт тебя в женскую часть дома, там ты и будешь жить три дня. И лучше без надобности не покидай гинекей.
«Не думала, что у них всё настолько плохо. Как нам не разговаривать, если надо узнать... Тише, сейчас не до разговоров, обсудите это ночью. »- начали возмущаться голоса Элиссы, но девушка быстро их остановила, так как Олиссеус продолжал.
— Завтра я пойду отвозить заказанные вазы и даже если пойду на рынок, то только в то же время, что и сегодня, поэтому утром можешь походить по городу, но от дома далеко не уходи и попроси, чтобы тебя одели специально для выхода. Но всё же, если ты заговоришь на улице, и с тобой не будет никого из семьи Тимокла, тебя могут попросить, чтобы ты назвала им своего патрона...
— Что это значит? — резко вставила Элисса, вслушиваясь в нарастающую серьёзность тона Олиисеуса.
— У тебе нету времени дослушать? Это покровитель метека. Ты- метейка...
— Да, мне рассказывал Антипатрос- предупредила объяснение девушка.
— Но мы не нашли тебе патрона, а он быть обязан. Поэтому отвечай тому, кто спросит, что родители твои афинцы, но уехали в Истрию, где ты и родилась, и говоришь с акцентом потому, что общалась там не только на греческом, но и учила языки живших там племён.
— А если он попросит меня сказать что-нибудь, я могу выдумать.
— Это твоё дело.
С кратким экскурсом в жизнь эллинцев Олиссеус закончил, и более они ни о чём не говорили.
Последние световые лучи тонули за горизонтом, а они всё ещё не дошли до ночлега. Элисса шла, всматриваясь в посеревшие стены тех же домов, которые сияли белоснежностью днём, но более о домах античного времени судить ничего не могла, и так же ей ничего не вспоминалось из учебников. Зато, несмотря на темноту, платейцев на улицах меньше не становилась, и девушка шла, боясь налететь на людей, выныривающих перед ней. На следующих улицах, куда сворачивал Олиссеус горела пара факелов, достаточно освещая путь. С этим удобством они шли недолго, и вскоре мужчина остановился у деревянной двери и постучал висевшим на ней металлическим кольцом.
«Многим из вас, как и Элиссе, не известно устройство греческого дома, в школьные учебники его не включили, да и кто по своей воле будет интересоваться прошлым? Элиссе, так как открывший им дверь (которая запиралась только на ночь) раб шёл быстро и, провожая гостей в дом, не оставил ей время рассмотреть расстановку внутреннего двора (а завтра и в другие дни она не обратит на него исчерпывающего внимания), которой, несмотря на свою неприветливость со стороны улицы, внутри был совершенно просторным для взгляда: представьте достаточно большой участок, конечно в пропорции, которую позволял полис, полностью окольцованный по периметру высокой стеной, имеющий только один вход, по обеим сторонам которого расположились конюшни. От них с отступом в несколько метров выстраивались небольшие колонны, которые скрывали под тенью крыш галереи и портики, в углах которых досточтимо умещались жертвенники покровителям семьи. Придомовой участок, хотя и был невелик по сравнению с общей площадью участка, придавал положительный настрой гостям в отношении хозяев дома, раздражая глаза и нос приятным ароматом цветущих растений (хотя ночью этого видно не было, а бутоны уснули, Элисса, не представляла то, чего лишает её поздний приезд, раздавила несколько цветов), для любования которыми между ними расположили грузные, невысокие каменные лавки. Дом автор сама опишет далее со взгляда Элиссы, а я перенесусь за здание, где оставшаяся часть участка не уступала размерами придомовому саду. Только сейчас здесь устоялся, хотя пытался уноситься слабым ветром, запах гари, вылетавший из окон и открытой кухонной двери. В общем виде эту территорию, до которой гости, да и сами хозяева добирались только в исключительных случаях, использовали рабы для того, чтобы выбросить кухонный пищевой мусор, сажу или укрыться от строгих глаз хозяина. Думаю, этой небольшой подробности вам хватит, чтобы заполнить картину своего воображения несколькими деталями.»
Раб, открывший дверь достаточно скоро после стука, так как его хозяин только что проводил обедавших у него гостей, некоторых из которых запоздавшие могли встретить на освященной факелами улице, передал лошадь подбежавшему невольнику и, без представления мастера, признал в нём друга своего господина и провёл пару в дом. Элисса шла за Олиссиусом смирно и не быстро, и хотя некоторые мысли её были крайне любопытны, всё же она более переживала за сохранность ей пока не известного статуса и, стараясь не прислушиваться к многочисленным уговорам мыслей, головой поворачивать отказалась и пропустила несколько дверей, встретивших их после входа в дом, которые вели в комнаты для гостей, куда после встречи с Тимоклом ушёл Олиссеус. Но не все помещения в доме разделялись специальными ограничениями, и их территория была определена устно, но соблюдалась каждым. Спустя несколько шагов раб ввёл их в столовую, которую из сада перенесли в дом из-за надоевших хозяину насекомых, составляющую центр дома. По краям её Элисса снова из-за своей осторожности не заметила несколько алтарей, ...
«А это может быть и к лучшему.»
... которым бы она удивилась, если не испугалась их украшения. Но центр комнаты, на который девушка не могла не поднять взгляд, поразил её не меньше: невысокими столиками, собранными в один длинный, был занят центр комнаты, его опоясывали широкие мягкие лавки, угол спинок которых немногим не доходил до девяноста градусов. Во главе необычной композиции, совершенно не аккомпанируя общему тоны, возвышался трон хозяина дома, сидящим за которым, и застали Тимокла гости.
— Олиссеус!- воскликнул мужчина, подскочив со стула, и с протянутой для рукопожатия рукой подбежал к другу, хотя подобная резвость была так же не складна, как меблировка комнаты. Тимокл был так же сух кожей, как и Олиссеус, возрастом он был более чем на восемь лет старше гончара, но телом был сложен более плотно. Лицо, выбивавшее более черт престарелого возраста, было смугло и светлым тоном выделялся лоб, что, как подсказали Элиссе, могло произойти из-за ношения шляпы с небольшими полами, тень от которых закрывало лицо не полностью.
Приветствуя друга, Олиссеус не поскупился на несколько комплиментов, хотя они не были льстивы. Несмотря на присутствие Элиссы в нескольких метрах от себя, Тимокл спросил о ней мастера, который не стеснялся друга и рассказал ту историю девушки, в которую сам верил.

— Она совершенно не знает приличий. — закончил Олиссеус, проводимый Тимоклом к столу, пока Элисса оставалась стоять рядом с рабом, о котором, после того как в комнате промелькнуло несколько невольных, заметила, что одежда на нём была большего качества, и держал себя мужчина как в обществе рабов, так и среди свободных граждан отрешённо. Но на греков видом раб похож не был и всё ещё не произнёс ни слова.
— Это и к лучшему- займёт Азию. — хозяин кивнул рабу, и тот прошёл в следующую комнату.
Деревянная дверь не успела закрыться, как в столовую внесли несколько блюд и поставили перед Олиссиусом, а Тимоклу подали кратер с вином и стакан. Разговор двух возможно давно не встречавшихся друзей начался с интереса о благополучии семей; мастер начал о всё той же размеренность жизни в деревне, что совершенно не было интересно Элиссе. Так девушка несколько минут простояла почти в проходе, совершенно незанятая мыслями, и с медленно напускающейся дремотой.
Пробудить Элиссу удалось голосу Олиссеуса, который представил её приведённой рабом Азии. Женщина не была красива и, так как Элисса сравнивала Тимокла с Олиссиусом, то его жену решила противопоставить супруге мастера: лицом, как и Мелисса, женщина строга не была, но и украсить его тоже было нечему- видимо, от скрупулёзной работы углы её глаз сложились кожистой гармонью, скатывающийся к выступающим яблочкам щёк, но к рту разглаживались, что не могло не указывать на то, что с раннего возраста Азия улыбалось редко- от многих признаков Элиссе сложно было определить её возраст, так как девушка боялась прибавить женщине лишних лет, от чего остановилась на той же пропорции, которую применила к Тимоклу. Хитон, по которому Элисса научилась определять положение эллина (а за рабами девушка отметила присущую только им часть туалета, когда правые плечо и рука тканью не покрывались) составляла неплотная ткань, поблёскивавшая отсветом ламп, вследствие чего не могла являться частью гардероба, которую носила каждая женщина. Ростом Азия, как и все эллины, была невысокого, и Элисса, для которой миниатюрность её тела была предметом частых насмешек в школе, привольно чувствовала себя в новом обществе.

Пока девушка рассматривала новое лицо, Азия выслушала поручение мужа и, неспешно, скорее от физической невозможности двигаться более быстро, чем по причине недружелюбного расположения, взяла Элиссу за локоть и вывела из комнаты. Девушка молчала и была введена на кухню, где заботились о приготовлениях к завтраку и сортировке остатков обеда, откуда поднялась на второй этаж, который отводился для женского населения дома.
— Ты будешь обедать? — наконец обратилась Азия к Элиссе, когда они остановились в центре небольшого коридора, в стены которого входило множество дверей.
Хотя девушка всё ещё придерживалась наставлений Олиссеуса, но теперь, проведя некоторое время с человеком, внушавшим меньший страх, чем Тимокл, Элисса посчитала необязательным относится так же почтительно к человеку, с которым обходятся небрежно и ответила на тихий голос женщины, хорошо слышимый в небольшом помещении.
— Нет, спасибо. Я сильно устала, покажите мою комнату.
На втором этаже гостевые спальни располагались над комнатами того же назначения мужской части, где Элисса была оставлена более без разговоров до утра. Многим новая спальня походила на дом Тэрона: имела кровать, сундук, небольшой столик и табурет- и предметы, расставленные недалеко друг от друга, занимали всю площадь комнаты. Переодевшись- стянув с себя футболку и джинсы- Элисса легко повторила запомнившиеся движения Олиссеуса и оставила хитон на голом теле. Занятия полезнее, чем отход ко сну, девушка не нашла и, сдув с лампы огонь, легла в кровать.
«И что нам там говорили про Греческую демократию? — но мысли решили высказать всё, о чём Элисса запрещала говорить им вечером. — Мне казалось, что у них должно быть равноправие и прочее. Но если женщин ставят чуть выше рабов, кто заговорит с нами на улице? Нет, вспомните деревню- как жили там- может быть такое обращение только в этой семье. И рынок они разделили для удобства. Не забывайте, что у нас осталось только два дня, а скорее всего полтора. Не думаю, что стоит загадывать о том, чем займёмся утром. Я не собираюсь у них работать, если ты об этом. Я не знаю, что нам придётся делать, но Тимокл сказал, что займёт нами свою жену, поэтому я не думаю, что нас оставят в одиночестве.»- договорившись о временном безразличии к завтрашним мероприятиям, которые уже были запланированы Азией, мысли стихли, и вскоре Элисса смогла забыться на несколько часов.
Время забвения, в сравнении с привычным для неё периодом сна, длилось недолго, и не позже часа по прошествии восхода Солнца Азия постучала в дверь перед тем, как вошла. Но Элисса спала нечутко и, уставшая от суматохи рынка, глубоко провалилась в бессознание. Женщина открыла окно, после чего негромкими словами начала воздействовать на слух девушки и, не заметив результата действий, покачала её за плечо. На этот раз мысли проснулись быстрее Элиссы и, интересуясь будущим сегодня, разбудили свою обладательницу. Элисса, для того чтобы не смутить Азию кривизной своего лица, случавшейся с ней во время пробуждения, запрокинула голову на бок, зевнула и открылась женщине, имея на фасаде приятную улыбку.
— Извините, что я так долго спала. — потревожилась высказаться Элисса, так как одна из мыслей решила, что Азия может укорить её за долгий сон.
Но в ответ хозяйка дома только справилась об удобстве сна и попросила гостью скорее прийти в полное сознание.
— Не беспокойтесь, я больше не усну, и разум мой свеж для нового дня. — встав с кровати, от которой Азия отошла сразу после того, как Элисса открыла глаза, девушка поправила лежавшую на ней шкуру и встала перед хозяйкой дома.
— Пойдёмте на кухню, нам надо приготовиться к завтраку.
«Как я понимаю, к тому, который не для нас.»- вспомнив деревенскую трапезу, когда и Мелисса и Василика ждали, пока поедят мужчины, разочаровалась Элисса, но с видимым переполнением утренней радости, когда настроение не огорчено тяжестью жизни, последовала за Азией.
Из коридора гостевых комнат они перешли в общий, где встретили несколько рабынь, у которых Азия спросила о готовности блюд и, получив ответ различный для каждого из названых позиций, поспешила к лестнице, в то же время не забывая наблюдать за следовавшей за ней с отставанием всего на пару шагов Элиссой.
Казалось, кухню заполнили все жившие в доме рабы обоих полов. Но, только спустившись, наступая на последние ступени, во взгляд Элиссе первым бросился стоявший в углу раб, открывший вчера входную дверь и сопроводивший Азию, и, в отличие от остальных, перемещавшихся по всему простору кухни, у него двигались только глаза. Как только из-под пола второго этажа вышла Азия, переполох остановился, все поздоровались с хозяйкой и после её ответа возвратились к прежним делам, но с уже меньшим шумом.
Сперва Элисса пыталась обходить шедших на неё рабов, но вскоре посчитала эти действия лишними и, так же как шедшая впереди неё женщина, продолжила, более не отклоняясь от прямой дороги. Азия прошла в самый центр кухни к большому столу, за которым работало несколько поваров, командовавших рабами. У них Азия строго, что было смешно слушать в сравнении с её внешним видом, спросила о готовности блюд и, получив точные ответы о количестве порций и времени подачи, чем удовлетворилась, перешла в столовую.
По контрасту двух комнат можно было заметить, как рабы отданы одному делу, ни секундой не отвлекались на работу окружающих. И здесь всё живое остановилась для приветствия Азии и через секунду вернулось в прежнее положение. Большею частью столовую прибирали рабыни: они раскладывали столовые приборы, протирали мебель, чистили шкуры.
Удостоверившись в готовности к скорому завтраку, Азия повернулась к Элиссе и хотела начать разговор, но о чём-то вспомнила, из-за чего пауза действий казалась неестественной, и отвела девушку в сторону.
— Могу я узнать, сколько дней вы у нас пробудете? — смущаясь собственного вопроса, поинтересовалась женщина.
— Две ночи.
Азия задумалась и отступила несколько шагов, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Прождав возвращения хозяйки к разговору, события которого более не развивались, Элиссу одолела мысль узнать о том, какое место занимает раб, которого преследует зрение девушки, и она ушла на кухню, где она помнила последнее местонахождение мужчины.
Обсуждая его внешность по воспоминаниям, Элисса угадала его сорокадвухлетний возраст. Целостная композиция тела раба была изящна. Ткань хитона не могла найти места, чтобы беспрепятственно прикоснуться к коже мужчины, так как поднималась небольшим рельефом мышц. Лицо его средних лет выделялось среди подобных, но более старых или наоборот- молодых. Хотя мелькало перед взглядом Элиссы это со вчера, но в доме она забылась, и теперь, заметив, как приятно её глазу было видеть обрамлённый чёрной бородой подбородок мужчины, так как-либо её седой цвет у Олиссеуса и Тимокла не завладевал её вниманием, либо она отсутствовала, как у Антипатроса и пробегавших молодых рабов.
Нашла Элисса его на том же месте и без сменившейся позы. Договорившись с мыслями по дороге, она, считая, что гости имеют право на многое, решила спросить интересующее прямо, заключив, что терять ей в газах этого человека нечего.
— Доброе утро. — Элисса подошла к мужчине достаточно близко, чтобы её голос можно было расслышать за громом посуды и голосов командовавших поваров.
— Здравствуйте. — раб опустил до этого скрещенные руки и повернул тело в сторону девушки, но лицо оставил без эмоций учтивости и несколько раз за те доли секунд, что он говорил, успел бросить взгляд вдаль за Элиссу.
— Могу я узнать ваш класс и как мне к вам обращаться. — насколько девушка могла, она смягчила голос к более наивному, чтобы вопрос не звучал грубо, но он не вызвал никакого отклика в движениях лица и тела мужчины.
— Я- метек.
«Как мы? А я бы по его виду и не сказала. — отреагировали волнением мысли.- Значит он тоже приехал сюда. Ты думаешь не о том, значит мы сможем легче найти с ним общий язык, а так как он достаточно долго, я думаю, живёт в Платеях, то и поможет узнать о Вячеславе Владимировиче...»
Совещание произошло до того быстро, что разговор не остановился, и Элисса продолжила его, поинтересовавшись именем собеседника, о том сколько лет он живёт в Платеях и почему, если он свободный человек, то живёт не в своём доме. А пока разговор неспешно раскачивался от одного вопроса к другому, одна из мыслей стеснительно произнесла: «... Не буду говорить за всех, но зачем мы продолжаем поиски ВВ? Мы их и не начинали, а пора бы. Да, но ты меня не понял. Зачем нам искать его? И что мы сделаем, когда найдём его? Вы всё ещё хотите вернуться в Москву, покинуть Грецию? Я когда-нибудь думала, что смогу жить за три тысячи лет до того, как родилась? И насмехалась бы над собой, если это было правдой. Сможем ли мы адаптироваться к тем условиям: к грязному, пыльному городу, к шумным, обозлённым людям? Нет, я не хочу возвращаться, а тем более искать его. Я уверена в нашем с Антипатросом будущем, в том, что я смогу найти себе здесь работу и проведу, я уверенная, жизнь лучше, чем в Москве, да это зависит даже не от города, просто проживу лучше, чем в двадцать первом веке.»

Пока мысль выражала протест, часть сознания Элиссы, привлечённая к участию в разговоре с Давом, узнала, что он познакомился с Тимоклом в детстве, когда был рабом его отца, после смерти которого, унаследовав землю и мастерские, Тимокл отпустил его и стал его патроном. Но Дав не решился менять свою судьбу и остался жить у бывшего хозяина, который возложил на него обязанности управляющего рабами и хозяйством, которые после свадьбы разделила с ним Азия.
Явно не подробный рассказ занял у Дава немного времени и закончился вместе с тем, как начали подавать завтрак, после чего заметив, что, если у Элиссы остались вопросы, они договорят после завтрака, метек ушёл в столовую, а девушка, у которой заложило нос от дыма, и живот разревелся от голода, поднялась в свою комнату.
Оставшись наедине, где Элисса рассчитала, что её не побеспокоят около получаса, занялась разрешением нового вопроса, вбившего острый клин в её сознании. Новая точка зрения набирала сторонников, и спорила с теми, кто не искал перемен, но были и те, кто не мог определить свои интересы. Примирить стороны было невозможно и бессмысленно. Дальнейшая стратегия существования девушки могла пойти только по одному пути развития. Вскоре отделившаяся часть (та, что не могла выбрать сторону) выдвинула собственную программу, состоявшую из того, что они согласны с традиционным планом в том, что Элисса не должна останавливать поиски, но от себя добавила, что и насильно заниматься ими не будет, то есть бегать по полису, расспрашивая прохожих о мужчине; у одних они поддержали пункт о том, что они не будут возвращаться, но, напомнив, что изначально они должны были переместиться в параллельный мир, прибавили, что хотят продолжить начатое.
Элисса, не принимавшая участия в дискуссиях, выслушивала каждого выступающего вдумчиво, а после того, как аргументы стали повторятся, попросила мысли замолчать и очистить пространство для высказывания её решения, на принятие которого у неё потребовалось около десяти минут. Взвесив противоречия крайних взглядов, Элисса пришла к выводу о том, что программа, образовавшаяся последней, больше всех схожа с её взглядом. Две партии были разбиты, но всё же нашли утешение в том, что их часть вошла в общий план.
Спустя полчаса, как мысли Элиссы успокоились и возвратились каждый к решению своих вопросов, а она сама, выглянув из окна в сад, который удивилась увидеть, так как не думала о его существовании, спустилась в столовую, где надеялась, что мужчины окончили завтрак.
И правда, и Олиссеуса, и Тимокла в комнате уже не было, а со столов уносили блюда. Встретившись взглядом с Азией, которая наблюдала за работой, Элисса подошла к хозяйке дома.
— Скоро ли нам подадут завтрак?
— Надо подождать ещё несколько минут.
— Вы не представляете, как я голодна — я не ела со вчерашнего дня. — Элисса хотела занять себя разговором, но мало о чём могла его продолжить.
— Но я предлагала вчера вам обед. — Азия заволновалась заявлением девушки и пошла на кухню.
Элисса ненамеренно осталась одна и, так как голод её стал проявляться сильнее, уже говорить не хотела и чуть не села на трон, от чего её отвлёк Дав, указав девушке на то, что это место может занимать только хозяин дома, и перевёл Элиссу на кушетку.
«Мне слишком хочется уже вернуться в деревню, а автор решила описать нравы греков. Если вам об этом интересно- почитайте научную литературу. Мы же, кто более поглощён сюжетной составляющей романа, не можем забирать у развития его сюжета драгоценные строки. Но всё же подробности о быте греков и социальной их жизни включены во всё повествование, оканчивающееся возвращением Олиссеуса ко второму завтраку, поэтому немного о действии...
Элисса позавтракала в компании Азии, Дава и нескольких рабынь, после чего её провели по дому рассказывая о его строении, что я уже описывал вчера, хотя они останавливались на каждом предмете более подробно, что заключалось в дополнительной информации связанной с его историей и их ролью, которая отводилась ему в семье. Выйти за ворота Элиссе не разрешили и возвратили в дом, где Азия, уступила несколько минут обсуждению дневных расходов с Давом, после чего увела Элиссу в гинекей, где сама, окружённая занятыми тем же ремеслом рабынями, начала шить, к чему вашей героине не могли привить интерес с детских лет, но, считая, что может повести себя неприлично, отделившись от коллектива, девушка села рядом для наблюдения. Спустя час и тридцать две минуты Азия попросила сидевшую ближе всех к ней служанку спуститься и узнать у Дава, пришло ли время. Через четыре минуты не спешившая женщина вернулась и передала, что метек просит Азия спустится на кухню. Конечно же она позвала с собой и Элиссу, которая начала дремать от тишины действия. С Давом они распорядились о закупке продуктов и о блюдах, которые будут подавать ко второму завтраку, время до которого женщины скоротали тем, что Элисса задала множество вопросов о повседневных заботах гречанок. Но их прервало неожиданно скорое прибытие Олиссеуса, который, попросив, чтобы ему приготовили еду раньше, чем к установленному времени, и поторопив с окончанием второго завтрака Элиссу, отправился с девушкой на рынок.

После этого были последние подробности, поэтому теперь могу передать слово автору.»
Всё уже менее, чем вчера, интересовало Элиссу, обстоятельства рынка повторялись, и она, добросовестно выполнив свою работу- пройдя тот же маршрут, не отвлекаясь от призывов заглянуть в ряд керамики к мастеру Олиссеусу, которому снова пришлось занять последнее место. К концу дня Элисса высчитала, что за сегодня была продана половина от количества ваз, с которыми они приехали, отчего начала беспокоится о сроках их возвращения. Олиссеусу же свои опасения она высказывать не хотела, так как знала, что после этого обременит себя не только скверным характером мужчины, но и разговором на повышенных тонах голоса, поэтому весь путь до дома Тимокла отвечала на вопросы мастера о проведённом без него утре и уточняла некоторые аспекты правил, о которых задумалась на рынке.
В доме к их прибытию был приготовлен обед, на который сегодня хозяин, весь день находившийся за городом в одной из своих мастерских, гостей не пригласил, уделяя внимание исключительно другу, который не могли начать из-за отсутствия Олиссеуса. Как только они вошли в дом, Тимокл сорвался с трона, подхватил гончара и пригласил его к столу, а Элиссой занялась Азия, которая поинтересовалась, будет ли девушка обедать, и не евшая ничего со с второго завтрака девушка не отказалась. Они вошли в столовую, где внимание Элиссы привлекло новое лицо, полулежа сидевшие напротив Олиссеуса, по правую руку Тимокла.
— Это друг семьи? — первым, что пришло к ней в мысли, шёпотом, который заглушал громкий смех хозяина дома, поинтересовалась Элисса у стоявшей рядом с небольшим составом прислуги и флейтистами Азии.
Женщина попыталась скрыть первоначальное удивление и ответила также прямо, как спросила девушка.
— Это мой сын, Биррий.
Элисса устыдилась своей непочтительности и, присмотревшись к мужчине, переспросив подлинность своей догадки у мыслей, снова повернулась к женщине.
— Может быть я ошибаюсь, но я видела его вчера на рынке.
— Да, слава Весте, он вернулся несколько недель назади, принялся за ремесло отца...
«Он же говорил, что продаёт свои мастерские и земли. Но его отец жив, значит это пока что его имущество. Может быть и об этом спросить? Зачем? Когда нас вообще стала волновать жизнь других. Это их конфликт, и решить они должны его сами.»- голоса в голове, шум разговаривающих и стрекочущая игра флейт- всё закружило сознание Элиссы.
Голодная девушка не могла устоять на ногах и решилась узнать у Азии, можно ли ей поесть на кухне. Женщина не могла не заметить изменившийся цвет лица Элиссы и дрожание её голоса и согласилась на её просьбу. Насытившись тарелкой лёгкой овощной похлёбки и парой фиников, девушка ушла в гостевую комнату, где долго пролежала, думая о том, как ускорить продажу злополучных ваз.
Утро началось с мысли о желанном возвращении. Элисса прождала Азию, вспоминая придуманный вчера план, в котором она хотела попросить помощи у Биррия, выставив, например, несколько ваз у его лавки, или чтобы он рекомендовал своим посетителям зайти и в лавку Олиссеуса. Но как встретится с этим скрытным мужчиной, которого за два дня Элисса наблюдала в доме несколько минут, она рассказать себе не могла.
Вскоре после этих размышлений Элисса уже спешно выходила из дома, так как и Олиссеус хотел поскорее вернуться в деревню. Мужчина решил занять наилучшее место в самом начале ряда, для чего собрался с раннего утра. Дорогой Элисса высказала своё предложение о прошении помощи у сына друга мастера, но Олиссеус согласился только с последним, когда Биррий должен был раздавать устные приглашения. Девушка согласилась и с этим и, пока гончар выставлял вазы на четвёртом месте с начала ряда, пошла к столам с одеждой, где, по словам Олиссеуса, уже должен был торговать Биррий. Сидевшим в молчании в отсутствии соседей его нашла Элисса.
— Здравствуйте, Биррий.- встав перед столом, начал она.
— Предложишь торг или расскажешь?
«Итак, кто-нибудь понял, о чём он? — пришедшая только для того, чтобы попросить помощи, возмутилась Элисса, с лица которой слетела улыбка, и она оставила взгляд на лице мужчины, пытаясь найти на нём ответ. — Что тебе непонятно? Торг- об одежде, а ещё предлагает познакомиться. И он говорит об этом с лицом настолько плоским, будто по нему проехал поезд? Если бы я на обеде в своем доме встретила незнакомую девушку, которую видела на рынке, то тоже бы не знала, как начать разговор с красивой незнакомкой.»
— Меня зовут Элисса. Мы с вами интересно встретились, неправда? — она сделала лицо более мягким: подняла уголки губ так, чтобы округлились яблочки щёк, а на правой проступила неглубокая ямочка, натянула кожу лба, сдвинув назад уши. — Если вы беспокоитесь о неслучайности нашей встрече на рынке, то я даже не знаю, как вас разуверить. Я помогаю Олиссеусу и работаю в школе, а уже завтра я должно начать преподавать, но мы продали только половину привезённых ваз. Олиссеус не хочет возвращаться в деревню с товаром, но и я одна вернуться не могу. Вы можете нам помочь? Мы только попросили бы вас рекомендовать каждому вашему покупателю кувшины Олиссеуса- вы бы очень помогла нам, оказав эту незначительную услугу.
— Ладно. — на его лице проскользнула усмешка, но тут же исчезла, оставив после себя бесчувственное выражение, которое Биррий отвернул к ящикам, в которых лежали ещё не выгруженные на стол товары.
«Может быть продолжить разговор? Нет, нет, нам не до него. Согласился, и хорошо, но мы за два дня продали только половину, а остатки должны продать за один! Надо лучше призывать этих скряг. Тогда нет смысла заходить в женские ряды... А вот на улицу выйти можно.»- решила Элисса и, ослушавшись мастера, перешла колонны.
В ранний час люди уже стали наполнять улицы, проходя по ним группами или в одиночестве, но даже последние вскоре находили собеседников. Элисса не щадила себя и под выжигающим дневным Солнцем перебегала из-под сокрытого под крышей рынка на площадь. Олиссеус, занятый увеличившимся спросом на его изделия, не замечал долгого отсутствия помощницы и только раз, пока она присела отдохнуть, вручил ей монету и предложил девушке купить себе фруктов. Но несмотря на количество приложенных усилий к наступлению вечера- того положения солнца, при котором в прошлые дни они заканчивали работу- оставалась пара непроданных ваз. Элисса и не надеялась уговорить мужчину вернуться домой без их реализации, так как мастер был целеустремлён в своём намерении не приезжать в следующий раз со старым товаром, о чём настойчиво повторял Элиссе утром и днём.
Не скоро, но к их воспрявшему духу, утомившемуся за день, посетивший их через полчаса мужчина купил все оставшиеся вазы. Элисса и Олиссеус покинули рынок одними из последних, и, не замечая черноты неба, ярко освещённого луной, девушка предложила сейчас же выехать в деревню, но мастер отказал, ссылаясь на слепящую темноту и возможность по дороге встретить грабителей, но понимая то, как важно Элиссе завтра же быть в школе, уточнил, что выедут они ранним утром и успеют к началу занятий. Элиссу слова Олиссеуса привели в более спокойные чувства, и они заторопились к дому Тимокла, где без обеда легли спать, перед чем мастер предупредил друга, что покинет его завтра, а Элисса попросила Азию приготовить ранний завтрак.
Утром были долгие проводы, на которых не присутствовал спящий Биррий. Дольше всех конечно же не могли расстаться Олиссеус и Тимокл, которые то обнимались, то пожимали руки, то уверяли друг друга о скорой встрече, которую мастер пророчил через несколько месяцев, а хозяин дома уверял, что приедет сам через пару недель. Проведя так несколько минут Олиссеус опомнился о том, что своими любезностями задерживает Элиссу, и, простившись с другом в последний раз, покинул его дом.
Пустая повозка легко катилась по безлюдным улочкам Платей, и лошадь несла её быстро и бесшумно, ...
«Это, конечно, если сравнивать с тем, как она звенела тогда, нагружённая вазами.»
... в направлении к выстроенным вокруг полиса защитным стенам, возвышавшимися на пять метров, через которые небольшие государство можно было покинуть сквозь единственные ворота. Высота сторожевых башен увеличивалось, и Элиссе, мысли которой начали упрекать девушку за бездумное путешествие, казалось, что, свернув ещё за несколько домов, они выедут на улицу, ведущую к выезду.
Они ехали молча, и заливистый плач нескольких громких голосов испугал лошадь, от чего та заржала и остановилась на середине улицы, из впередистоящего дома которой вышла необычная процессия: впереди, держа в обеих руках высокую чашу, шла женщина, за ней четверо мужчин несли носилки, на которых на белом одеяле лежало тело, завёрнутое в белую тунику и плащ, который не был ничем привязан, поэтому полы его ниспадали; следом шагал десяток мужчин, выражавшие свою печаль сдержаннее женщин, числом примерно того же, которые не только рыдали, что могли слышать даже на соседних улицах, но они вздыхали, падали, били себя в грудь, а загоревшие их лица опухли и истинный их цвет смешался с прилившей кровью; колонну замыкали несколько флейтистов, усердствовавших всеми силами, чтобы выдуть из своих скрипящих инструментов мелодию, аккомпанирующую женщинам.
Выйдя из дома, они пошли вперёд на следующую улицу, и Олиссеус, прождав шествие погнал лошадь вперёд, ворча о том, что эта встреча не могли сулить ничего хорошего, а Элиссу это спасло от навязчивых мыслей, и она продолжила следить за второй частью похоронной церемонии, которая пошла по параллельной улице, противоположно движению повозки. Приближаясь к концу, плотность расположения платейских домов уменьшилась и теперь их разделяли пустые переходы, в которые и всматривалась девушка. Процессия шла быстро, но и встревоженный Олиссеус стал погонять лошадь сильнее, поэтому, когда они уже приближались к злополучному дому, отнявшему у них минуты дороги, повозку окутал едкий запах удушливых благовоний, а Элисса, в это время с увлечением ожидавшая появления процессии в арки другой улицы, вскрикнула, чем напугала не только лошадь, но и мастера.
— Что с тобой! — возмутился Олиссеус, но девушка его не слышала.
«Это он! Не может быть! Но я вижу его! — твердила она, спрыгнув с повозки и следуя за колонной. — Вячеслав Владимирович, как? Зато мы его нашли. Как ты глуп — нету шутки в том, что он мёртв!»
Элисса уже бежала за носилками, лежавшее на которых открытое лицо мужчины, видимыми для неё чертами было похоже на её бывшего преподавателя. Улочка была не широка, но и процессия не занимала много места, потому Элисса, пробежала по краю, обогнала конец и остановилась у носилок, положив на них руки, чем остановила колонну. Эллины были в исступлении- похороны должны были закончиться до полного рассвета. Женщины зарыдали громче, а мужчины пришли в движение и выдвинулись в направлении девушка. Пока бежала, Элисса не могла удержать мысли в голове, и они стали вырываться через рот, и вот она могла рассмотреть бездыханное тело платейца, но это был не Вячеслав Владимирович. И снова мысли Элиссы смешались: они ликовали, а после, когда к ним пришло осознание содеянного, растерялись. Мужчины к этому времени уже оттаскивали Элиссу от носилок, к подъехавшей повозке Олиссеуса, на упрёки которого она не могла ответить на протяжении всей дороги, так как для начала пыталась разобраться с собой. Не обращая внимания на голоса упрёков, повторявшие сказанное ей платейцами, Элисса прислушивалась к более спокойным мыслям, с которыми снова начала переживать за судьбу Вячеслава Владимировича и за незримое своё будущее.
Их путь от самых Платей и до деревни лежал по лесу, но одну- большую часть- они преодолели по соединявшему полисы выкатанному траку, а после сворачивали на просёлочную колею, что значило скорое прибытие. И, подъезжая к деревне, как посчитала Элисса, так как по второму участку они ехали уже измеримо её чувствами долго, сквозь стволы деревьев забрезжил оранжеватый свет.
— Смотри, какой восход. — приободрил девушку Олиссеус, указывая на то, что она и так заметила, так как сидела лицам именно в ту сторону.
— А в Платеях он был обычным. — вырвалось у Элиссы с меньшим энтузиазмом, используемым ей в подобные моменты на Родине.
— Боги милостивы к тебе- они хотят тебя приободрить. — заботливо воспротивился Олиссеус.
Но Элисса ничего не ответила.
Вскоре они почувствовали запах гари и первых людей, бежавших им на встречу с испачканным сажей лицами.