Чужая среди своих

Несколько часов спустя, когда за окном поезда уже разливалась предрассветная серость, и редкие огни станций сменялись бескрайними снежными полями, проводник объявил о скором прибытии в Казань. Полина Филипповна, проснувшись, пожелала мне удачи и покинула купе первой, оставив меня наедине с моими мыслями.
Казань встретила меня резким, ветром и серым, заснеженным пейзажем, не слишком отличающимся от московского. Вдалеке виднелись купола церквей, но моё внимание было приковано к толпе на перроне. Среди лиц, ищущих своих близких, я пыталась угадать знакомые черты. Отец предупредил, что дядя встретит меня.
Дядя Кирилл , крепкий мужчина с обветренным лицом, узнал меня сразу. Он обнял меня, неуклюже похлопав по спине. От него пахло морозом и чем-то неуловимым.
— Аврелия! Как же ты выросла! — Его голос был громким, но тёплым. — Ну, поехали, дома тебя уже ждут.
По дороге домой, в старенькой, но ухоженной «Волге», я пыталась узнать о братьях.
— Как там Вова и Марат? — спросила я, стараясь выглядеть непринуждённо.
Дядя на мгновение напрягся. — Да всё нормально. Растут. Вова уже совсем взрослый мужик, сейчас на Афгане служит, а Марат... ну, Марат есть Марат. Парни они хорошие, но время... время сейчас такое.
Его уклончивые ответы лишь усилили мои подозрения. «Время такое» – эта фраза казалась универсальным оправданием для всего, что не поддавалось обычному объяснению.
Дом дяди и тёти оказался уютным, но куда более скромным, чем я привыкла. Сразу же, как только я переступила порог, на меня набросилась тётя Диляра, прижимая к себе и причитая о том, как я похудела и как долго они меня не видели.

— Аврелия, твоя комната прямо и направо, — сказала мне тётя.

Я отправилась в неё. Комната оказалась очень уютной: около окна располагалась кровать, слева от неё стоял шкаф, а напротив — письменный стол. После того как я осмотрела помещение, принялась разбирать свои вещи и раскладывать их по местам. Это заняло у меня около двух часов.

Закончив, я отправилась на кухню. Там уже хозяйничала тётя Диляра, которая готовила ужин.

— А когда Марат придёт? — спросила я у Диляры.

— Скоро должен прийти, — ответила мне тётя. — Он всегда поздно возвращается, гуляет с друзьями. Ты садись, ужин почти готов.

В этот момент я услышала, как открылась входная дверь. Пройдя в коридор, я увидела парня в синей куртке, который был выше меня сантиметров на пятнадцать.

— Привет, — негромко сказала я.

— Аврелия! Привет! — радостно воскликнул парень и крепко меня обнял. — Как давно мы с тобой не виделись!

— Всё, Марат, ты меня сейчас задушишь! — сказала я, смеясь. — Боже, как же ты вырос, прям возмужал!

Он неловко отстранился, его щеки слегка покраснели, но в глазах мелькнула гордость.
— Да ладно, тебе, Аврелия, — протянул он. — Это ты как будто не изменилась совсем. Ну, пойдём, Диляра уже ужин на стол накрывает.

Мы прошли на кухню. Тётя Диляра стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Увидев Марата, она улыбнулась, но в её глазах читалась лёгкая усталость.
— О, Марат, наконец-то! Я уже думала, что ты сегодня без ужина останешься , — она обернулась к нам. — Садитесь, дети.

Мы сели за стол. Разговор за ужином был неспешным, но я чувствовала незримое напряжение. Тётя Диляра спрашивала Марата о школе, о друзьях, но он отвечал односложно, избегая подробностей. Я замечала, как её взгляд останавливается на его руках, на побитых костяшках, и не могла не думать о том, что рассказывал отец о своём брате, её муже. О том, как улица затягивает.

После ужина Марат быстро попрощался, сославшись на то, что ему нужно «кое-куда сходить». Тётя Диляра лишь вздохнула.
— Всё он по друзьям своим бегает, — сказала она, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. — С Вовой тоже, не угомонится никак.

Я вернулась в свою комнату. За окном сгущались сумерки, и улицы Казани, которые днём казались просто серыми и неприветливыми, теперь казались полными тайн и опасностей. Я слышала приглушённые голоса, иногда резкие окрики. Здесь не было московского шума машин, здесь был другой шум — шум жизни. Я долго не могла уснуть, прислушиваясь к каждому звуку, пытаясь понять этот новый, чужой для меня мир.

Утром, когда я проснулась, Марата уже не было. Он ушёл рано утором в школу. Тётя Диляра налила мне чай и поставила на стол булочки.
— Не переживай, он всегда такой. То к одному, то к другому. На улице их жизнь, — она покачала головой.

Мне не сиделось на месте. Я хотела увидеть, что это за «улица», которая так манила моего брата. Наскоро позавтракав, я вышла из дома. Ветер был колким, но солнечный свет пробивался сквозь облака, освещая обшарпанные фасады домов. Дворы были тихими, почти пустыми. Мне казалось, что сам воздух пропитан ожиданием чего-то.

Пройдя несколько домов, я увидела знакомый силуэт. Кучка парней стояла в коробке для хоккея, их лица были сосредоточены. Среди них я узнала Марата.Чуть в стороне от Марата, немного поодаль от основной группы, стояли двое парней, которые выглядели заметно старше остальных. Я остановилась на почтительном расстоянии, наблюдая. Они не замечали меня, полностью поглощённые своим разговором.

Внезапно из-за угла вышел парень в длинном пальто и меховой шапке. Он громко выкрикнул: «Мараат!» Марат тут же подошёл к нему и начал что-то говорить на повышенных тонах. Вскоре Марат вернулся к хоккейной коробке.

К нему тут же подошёл кудрявый парень, явно интересуясь, кто был этот визитёр. Затем парень в пальто сам шагнул на хоккейную площадку и, обращаясь ко всем, объявил, что хочет пришиться к их группировке. Сразу после этого между Маратом и новичком завязалась драка. Я наблюдала за всем этим, затаив дыхание. Это было не просто драка, это был ритуал пришивание к группировке. Проверка на прочность, демонстрация силы и воли. И когда кудрявый парень пожал руку новичку, стало ясно – он прошёл. Он теперь был «свой».

Марат, тяжело дыша, первым протянул ладонь. В его глазах читалось уважение, смешанное с усталостью. Новенький, оправившись от ударов, кивнул ему в ответ, на его губах играла скупая улыбка. И только тогда я разглядела его лицо получше: внимательный взгляд, в котором было что-то, что отличало его от остальных. Он выглядел не так грубо, не так жестоко, как большинство здесь, но его готовность драться говорила о другом.