Цена молчания

Я не убежала от него - я убежала от того момента, когда увидела, как он закапывает тело, и в одно мгновение осознала: если я скажу хоть слово, если позволю себе дрогнуть или выдать себя, следующей, кого накроет земля, стану я.

Я молчала не потому, что любила его, и не потому, что боялась полиции или последствий. Я молчала, потому что он смотрел на меня так, будто уже всё решил за нас двоих, будто в ту секунду поставил последнюю точку: теперь мы связаны навсегда, без права на выбор и освобождение.

Сейчас я знаю лишь одно - я просто существую. Не живу, не чувствую, а именно существую, пытаясь собрать себя по осколкам, забыть его и то, что он со мной сделал, стереть воспоминания, которые въелись под кожу. Но для него я по-прежнему остаюсь и его прошлым, и его будущим. А значит, рано или поздно он вернётся в моё настоящее - и на этот раз уже не отпустит.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Год.

Прошёл целый год с того дня, когда мой мир окончательно раскололся на «до» и «после», оставив между ними пропасть, через которую невозможно перебраться. С того самого момента, когда человек, которого моя душа, разум и тело боготворили без остатка, решил внести свои жестокие коррективы в мою тихую, незамысловатую жизнь. Год с тех пор, как я ношу в себе страшный секрет - его прощальный подарок перед моим исчезновением.

И вот он - мой первый учебный день в Лондонском университете. По злой иронии судьбы я теперь студентка юридического факультета.

В чём именно заключается эта ирония, спросите вы? Скоро узнаете. А я... я предпочла бы никогда об этом не вспоминать.

Лондонский университет расположен почти в самом центре города и больше напоминает замок XIII века, чем современное учебное заведение: витражные окна, массивные каменные стены и воздух, пропитанный историей, которая будто впиталась в каждый угол. Огромная территория, несколько ухоженных садов и даже собственный заповедник - всё здесь говорит о статусе и исключительности. Это место не для всех. Сюда попадают лишь избранные. Под «избранными» я имею в виду «золотых детей» - тех, чьи родители обладают влиянием, связями и, разумеется, деньгами, потому что, как ни крути, в этом мире всё всегда упирается в финансовое благополучие.

Самое интересное - университет закрытого типа. Покидать его территорию разрешено только по выходным и во время каникул, что делает это место своеобразной ловушкой, особенно для тех, кто предпочёл бы одиночество и тишину.

Три с половиной года мне предстоит жить в кампусе - бок о бок с толпой заносчивых девушек, каждая из которых искренне считает себя выше остальных лишь потому, что её отец - «не последний человек». При этом сами они - пустота, обёрнутая в надменность, сгустки ярости, эго и презрения.

И вот я - двадцатилетняя Оливия Смит - сижу в машине перед воротами университета и наблюдаю, как медленно открывается калитка в мой персональный ад.

Что я здесь делаю?
Зачем я вернулась?

Мне следовало остаться в Америке, попытаться разобраться, почему меня не приняли в Гарвард, почему десятки других университетов даже не удосужились ответить, и как, чёрт возьми, я вообще оказалась зачисленной в Лондонский университет, если я никогда не отправляла им свои документы?

Но мои родители были счастливы. Особенно мама - её радость была почти осязаемой, словно именно этого момента она ждала всё последнее время.

Моя мама - Алия Смит. Высокая, красивая женщина с длинными золотистыми волосами и огромными ореховыми глазами, в которых всегда живёт свет. Она - вечная хохотушка, наполненная жизнью, улыбками и танцами без повода, способная радоваться мелочам так, будто мир никогда не причинял ей боли. Ей принадлежит часть акций компании «Ю-Берг», занимающейся драгоценными камнями, - наследство, доставшееся после трагической гибели бабушки и дедушки в авиакатастрофе.

Мой отец, Себастьян Смит, - её полная противоположность. Высокий, темноволосый, с ярко-зелёными глазами и сдержанными, почти холодными манерами. Он редко улыбается, ещё реже обнимает и почти никогда не говорит, что любит.

Но, как он всегда повторяет, его язык любви - не слова, а поступки. Одно правильное действие, по его мнению, стоит тысячи пустых фраз. И я ему верю, потому что именно так он всегда и жил.

Именно эти двое сейчас сидят со мной в машине, пока водитель медленно въезжает на территорию университета, и с гордостью обсуждают, какая я молодец, что «решилась отправить документы в ЛУ», будто это было смелым и осознанным выбором.

Вот только в этом и заключалась проблема.

Я не отправляла документы ни в один университет Британии.

Последний год я жила в Америке. Сбежав туда, я окончила колледж с безупречными результатами, получила рекомендательные письма и была уверена, что на этот раз всё сложится идеально. Я подала заявки в лучшие университеты Северной Америки, и Гарвард был моим приоритетом, моей целью и, возможно, последней надеждой.

Но - ни одного ответа. Ни одного подтверждения. Даже после звонков мне говорили одно и то же: мои документы не поступали.

А затем, в один самый обычный день, я получила письмо.

Лондонский университет.

Сообщение о зачислении. О том, что все мои документы находятся в полном порядке и что они рады принять меня в свою «семью», словно я всегда должна была оказаться именно здесь.

Была ли я в шоке?
Шок - слишком слабое слово.

Выбора у меня не было. Ждать ещё год я не могла. Моё решение было импульсивным, почти отчаянным, продиктованным усталостью и страхом остаться в подвешенном состоянии. Зато я сделала родителей счастливы - а иногда этого оказывается достаточно, чтобы убедить себя, что ты поступаешь правильно.

Когда мы подъехали к главному зданию, я, с трудом сдерживая подступающие слёзы, попрощалась с родителями, стараясь выглядеть спокойной и собранной, хотя внутри всё дрожало. И - о чудо, которое я запомню надолго, - отец обнял меня, крепко и по-настоящему, так, будто хотел передать этим жестом всё то, что никогда не умел сказать вслух.

Клянусь, в тот миг мне показалось, что в уголках его глаз блеснули слёзы - едва заметные, почти неуловимые, но от этого ещё более настоящие. А может быть, я просто отчаянно хотела в это верить, потому что мысль о том, что даже он чувствует страх за меня, делала расставание чуть менее невыносимым.

Теперь я стою у входа в кампус, словно застыв между прошлым и будущим. На мне нежно-розовое шифоновое платье, которое вдруг кажется слишком лёгким для этого холодного, каменного места, а мои тёмные, длинные, волнистые волосы подхватывает резкий порыв ветра, беспорядочно разметая их по плечам и спине. И по какой-то необъяснимой причине глаза - такие же ореховые, как у мамы, - наполняются слезами, будто тело реагирует быстрее разума, заранее понимая то, что я пока отказываюсь признать.

Я начинаю плакать, не в силах сдержать это внезапное, давящее чувство, которое накрывает меня с головой. Слёзы льются сами собой, и я не могу ни остановиться, ни заставить себя сделать шаг вперёд, будто мои ноги приросли к земле, а весь мир вокруг замер в ожидании моего решения.

И самое страшное во всём этом - я не понимаю, почему именно сейчас мне так больно, откуда берётся этот страх и что именно внутри меня ломается, когда впереди, казалось бы, должна начинаться новая жизнь.

Я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем сквозь шум мыслей и собственное дыхание я услышала за спиной знакомый голос, растянувший моё имя так, как умела только она, будто боялась спугнуть момент:

- Оли-и-и-ивия...

Голос был женским, родным и до боли знакомым, и в ту же секунду что-то внутри меня дрогнуло. Я медленно обернулась - и увидела её, словно кусочек прошлого внезапно прорвался в настоящее, не спрашивая разрешения.

Лучик света из моей прежней жизни.
Сара Уолкер.

Светловолосая, коротко стриженная, в смешных больших круглых очках, которые всегда сползали на кончик носа, несмотря на все её попытки выглядеть серьёзно. Та, кому были чужды мода и материальные ценности, кто никогда не гнался за брендами и статусом, потому что для неё искренность и настоящие чувства всегда стояли выше всего остального.

Мой отец называет её латентной социопаткой, и я до сих пор не понимаю, почему он пришёл к такому выводу. Скорее всего, он просто не знает её так, как знаю я, не видел её в моменты слабости, не слышал, как она смеётся и как умеет быть рядом, когда весь мир рушится.

Сара - моя отдушина, моя точка опоры и моя родственная душа. И именно её мне отчаянно не хватало весь этот год, пока я училась дышать заново и притворяться, что со мной всё в порядке.

Мы не виделись, не писали и не звонили друг другу тринадцать месяцев - слишком долгий срок для людей, которые когда-то делили всё. Мне нужно было исчезнуть, раствориться, абстрагироваться от прошлого и сосредоточиться на себе, даже если это означало потерять связь с самым дорогим человеком.

Сара подбежала ко мне и крепко обняла, словно боялась, что я снова исчезну, если она ослабит хватку хотя бы на секунду, и тут же засыпала вопросами - где я была, почему пропала, почему не выходила на связь и почему заставила её переживать так долго.

Я отвечу ей.
Обязательно отвечу.
Но позже.

Сейчас мне нужно было сделать самое простое и одновременно самое сложное - найти свою комнату и наконец остаться наедине с собой, прежде чем прошлое окончательно догонит меня.

Сара повела меня в главный холл женского кампуса, просторный и холодный, наполненный эхом шагов и запахом старого камня, где каждая деталь словно напоминала о строгом порядке, установленном задолго до нашего появления. За стойкой сидела седовласая, безупречно элегантная женщина - миссис Доусон, чьё присутствие ощущалось так, будто именно она держит в руках невидимые нити, управляющие этим местом.

Она была главной здесь, во всех трёх кампусах - женском, мужском и семейном, причём последний предназначался исключительно для пар и супругов, а получить право на совместное проживание без официального брака было почти невозможно, если не обладать особыми привилегиями или связями. Миссис Доусон отвечала за порядок и распределение, и хотя с виду казалась строгой и даже холодной, в её голосе иногда проскальзывала мягкость, тщательно спрятанная под выверенной интонацией, словно хорошо отрепетированная маска.

Впрочем, маски здесь носили все. В том числе и я.

Я представилась, назвав своё имя чётко и спокойно, хотя внутри всё сжималось от странного предчувствия. Миссис Доусон посмотрела на меня внимательно и как-то необычно - почти вопросительно, будто сверяла меня не с бумагами, а с собственными мыслями. Не сказав ни слова, она прошла мимо, слегка задев меня плечом, и уже на полпути остановилась, медленно обернувшись.

- Какой беспорядок... снова всё не на своих местах, - произнесла она с лёгким раздражением, после чего кивнула в сторону выхода. - Пойдёмте, юная леди.

Мы вышли из женского кампуса и направились к другому зданию, меньшему по размеру, но не менее величественному, с теми же массивными стенами и высокими окнами, словно здесь всё было создано для того, чтобы подавлять и внушать трепет. Поднимаясь по каменным ступеням, я тащила за собой чемодан, который с каждым шагом казался всё тяжелее, мысленно проклиная отсутствие помощи и всё сильнее ощущая, что что-то идёт не так.

Внутри миссис Доусон попросила меня подождать и исчезла за одной из дверей, оставив меня в тишине, которая давила сильнее любого шума. Вернулась она довольно быстро, и, не удостоив меня лишними пояснениями, повела наверх, где мы остановились на втором этаже перед закрытой дверью.

- Итак, это ваша комната, - произнесла она, протягивая мне ключи с таким видом, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. - Вы будете жить в семейном кампусе. Правила здесь такие же, как и в остальных: если нарушит один, ответственность понесут оба.

И, не дожидаясь моей реакции, не давая возможности задать вопросы или хотя бы перевести дыхание, она развернулась и направилась прочь по коридору.

- Семейный кампус?! Это ошибка! - крикнула я ей вслед, чувствуя, как в голосе звучит паника.

- У меня не бывает ошибок, - донеслось в ответ, сопровождаемое уверенным стуком каблуков, который ещё долго отдавался эхом в пустом коридоре.

Мои руки задрожали, и это предательское дрожание усиливалось с каждой секундой, пока я пыталась справиться с замком, который поддавался не сразу, будто нарочно испытывал моё терпение и выдержку. Когда дверь наконец открылась, я сделала шаг внутрь - и застыла на месте, не в силах сразу осмыслить увиденное.

Комната была просторной, светлой и непривычно огромной для студенческого жилья, с высокими потолками и широкими окнами, впускающими слишком много дневного света. Две отдельные кровати стояли по разным сторонам, аккуратно застеленные, словно никто ещё не решился оставить здесь след своего присутствия. Два шкафа, одинаковые и симметричные, один письменный стол, диван с журнальным столиком и мини-кухня, больше подходящая для кофе и быстрых перекусов, чем для настоящей жизни. Всё выглядело слишком продуманным, слишком правильным и от этого - пугающе идеальным, будто эта комната была подготовлена заранее и вовсе не для меня.

Слева располагались две двери, ведущие в ванную и санузел, и я уже собиралась проверить их, чтобы хотя бы на секунду отвлечься и вернуть себе ощущение контроля, когда за спиной раздались шаги - уверенные, неторопливые, знакомые до дрожи.
А затем я услышала голос.

- Надо же... кто вернулся, - протянул он с насмешкой, от которой у меня похолодела спина. - Маленький котёнок решил порадовать своим присутствием? Не понравился питомник в Америке - и ты вернулась к хозяину?
Я медленно обернулась, чувствуя, как воздух в комнате становится тяжелее с каждым вдохом.

Ной Тейлор.

Он стоял в дверном проёме, словно всегда имел право быть здесь, в чёрном поло и тёмных джинсах, выглядя пугающе спокойно и уверенно. Казалось, за прошедший год он стал ещё выше, ещё массивнее, ещё опаснее, или, возможно, это просто страх и воспоминания исказили моё восприятие, превратив его в нечто большее, чем он был на самом деле. Сто девяносто два сантиметра уверенности, силы и угрозы, которые невозможно было игнорировать. Его чёрные волосы небрежно спадали на глаза, а взгляд... взгляд не был злым.

Он был мягким. Почти нежным.
И именно от этого становилось в разы хуже.

- Ты всегда умела исчезать красиво, - продолжил он, медленно приближаясь, словно хищник, не торопящийся к добыче. - Ни звонка, ни сообщения. Я даже начал думать, что ты решила оставить меня без прощания.

Внутри всё сжалось и перевернулось, к горлу подкатила тошнота, но не от страха - нет, страх был слишком простым объяснением. Это было что-то глубже, темнее, смешанное с воспоминаниями, которые я отчаянно пыталась похоронить.

- Не подходи ко мне, - выдохнула я, сама не узнавая собственный голос.

Он лишь усмехнулся, будто мои слова его забавляли.

- Ты всё ещё думаешь, что можешь мне приказывать? - тихо спросил он, остановившись слишком близко, нарушая личное пространство, отбирая воздух. - Ты ведь сама сюда вернулась, Оливия.

Он протянул руку и костяшками пальцев приподнял мой подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. Жест был почти ласковым, отточенным и до ужаса привычным, словно он делал это сотни раз раньше и был уверен, что имеет на это право.

И это стало последним, что я смогла выдержать.

Комната поплыла перед глазами, свет погас, звуки исказились, превращаясь в глухой, далёкий шум, а тело перестало слушаться, будто связь между разумом и реальностью оборвалась.

Мир исчез, уступив место темноте.

Раздался глухой звук падения.

Но упала не я.