Цена молчания

С той ночи прошло несколько недель.
Время будто растянулось, стало вязким и тягучим, словно кто-то нарочно замедлил его ход, наблюдая, как я пытаюсь приспособиться к новому ритму, к жизни, которая уже никогда не будет прежней.

Я тогда действительно не поехала на вечеринку к Лео Уильямсу - в его коттедж за Лондоном, где музыка не смолкает до рассвета, а алкоголь льётся легче правды. По пятницам нам разрешали покидать территорию университета и возвращаться только к вечеру воскресенья, и многие этим пользовались. Но я - нет. Ни в ту пятницу, ни в следующие.

Несколько выходных подряд я оставалась в кампусе.
Формально - потому что «не хотелось».
На самом деле - потому что внутри меня поселилась странная, тихая хандра, похожая на туман. Она окутывала всё вокруг, делая привычные маршруты и ритуалы чужими, как если бы мир сам стал немного неправильным. Я скучала по дому, по родителям, по ощущению, что мир понятен и безопасен. Но у меня не было сил куда-то ехать, объяснять что-либо, притворяться, что со мной всё в порядке.

После той ночи Ной словно отдалился. Не резко - нет. Он не исчез, не стал холодным или грубым. Он просто... стал осторожнее. Между нами появилась дистанция, которую невозможно было измерить шагами, но она ощущалась в каждом взгляде, в каждом недосказанном слове, в каждом случайном касании, которое раньше значило больше.

И я не могла винить его.
Потому что сама делала то же самое.

Это было мучительное чувство: одновременно хотеть, чтобы человек был рядом, и бояться его близости. Хочется прикоснуться - и в ту же секунду хочется отстраниться, словно от ожога. Иногда мне казалось, что я разрываюсь на две части, и каждая тянет в свою сторону.

Вопрос с проживанием Сары так и не решился. Она всё ещё жила с нами в комнате, словно это было самым естественным положением вещей. На любые вопросы она лишь пожимала плечами, с выражением лица, будто речь шла о погоде:
- Какой-то сбой в системе. В базе указано, что я должна жить здесь.
И всё. Ни объяснений, ни эмоций.

С каждым днём мне становилось всё сложнее дышать в одном пространстве с ней - её присутствие казалось лишним звуком в слишком напряжённой тишине, каждый взгляд напоминал, что контроль ускользает, а границы, которые я привыкла устанавливать, становятся зыбкими.

Понедельник начался неожиданно спокойно.
Я проснулась рано. За окном было пасмурно, тусклый свет пробивался сквозь серые облака, словно не решаясь войти в комнату. Ной ещё спал - на боку, лицом к стене, дыхание ровное, глубокое, расслабленное. Сара сидела на своей кровати, склонившись над ноутбуком, её пальцы быстро бегали по клавишам.

- Доброе утро, - тихо сказала я, больше из вежливости, чем из желания разговаривать.
Она что-то пробормотала, не поднимая головы.

Голова болела - тупо, настойчиво, каждое сердцебиение отзывалось в висках. Мне не хотелось ни говорить, ни думать, ни отвечать на вопросы, которые могли возникнуть. Я ушла в ванную, закрылась там и долго стояла под горячей водой, позволяя струям смывать остатки сна и тяжесть мыслей. Вода была как защита: горячая, плотная, сдавливающая - и одновременно успокаивающая.

Когда я вышла, оделась и взяла сумку, до начала занятий оставался почти час. Возвращаться в комнату не хотелось. Я просто вышла на территорию кампуса и пошла, куда глаза глядят, без цели, без маршрута, позволяя шагам отрезать меня от мыслей, словно это было возможно.

Осень уже вступала в свои права. Воздух был прохладным, с лёгкой сыростью, листья под ногами шуршали глухо и тревожно. Я шла медленно, погружённая в себя, пока примерно через двадцать минут не заметила странное оживление у часовой башни.

Слишком много людей.
Слишком много машин.
Кареты скорой помощи стояли одна за другой, проблесковые огни выхватывали из тумана лица преподавателей, студентов и охраны. Все говорили тихо, собравшись в напряжённые группы, перебивая друг друга короткими, тревожными фразами.

Первая мысль была почти автоматической:
Тео.

Что, если его нашли? Что, если всё это время он был где-то рядом, на виду, а мы просто не хотели этого видеть?

Холод пробежал по спине. Я не поняла, откуда он - от утреннего воздуха или от мыслей, которые цеплялись одна за другую, как крючья, сдавливая грудь.

Я подошла ближе.

Сквозь толпу я увидела врачей. Они стояли на коленях, слаженно, почти механически, что-то обсуждали короткими фразами, быстро менялись положением, проверяли пульс, давление. На земле лежал человек.

Девушка.

Не Тео.

Живот скрутило так резко, что на секунду перехватило дыхание. Я шла дальше, будто кто-то тянул меня вперёд за невидимую нить, хотя каждая клетка тела кричала: не смотри, не подходи.

- Мисс Смит! - крикнул кто-то из преподавателей. - Не подходите ближе! Уведите её кто-нибудь!

Но я почти не слышала.

В ушах стоял гул, плотный и оглушающий, как если бы я оказалась под водой.

Слёзы хлынули внезапно - не постепенно, не осторожно, а сразу, резко, будто прорвало плотину.

Потому что я узнала её.

На земле, мертвенно бледная, с неподвижным лицом и раскинутыми руками, лежала Эмили.

Эмили Уилсон.

Мир словно треснул.

И этот звук - глухой, внутренний - я запомнила навсегда.

В какой-то момент из меня вырвался крик.
Не звук - а разлом.
Он шёл не из горла, а изнутри, из той самой точки, где копится боль, пока не становится невозможно дышать.

Этот крик разорвал воздух.

Вороны, сидевшие на ветках, взмыли вверх чёрной тучей. Деревья закачались от порывов ветра, будто кто-то нарочно усилил эту сцену, превратив её в кошмар. Всё вокруг стало нереальным, перекошенным, слишком громким и слишком живым на фоне неподвижного тела Эмили.

За эти несколько недель она стала мне ближе всех.
Ближе Сары. Ближе многих, кого я знала годами.

Эми была тихой. Закрытой. Она улыбалась - но эта улыбка всегда выглядела чуть натянутой, словно маска, надетая слишком рано утром и забытая снять вечером. Глаза выдавали её даже тогда, когда губы улыбались. В ней жила боль - глубокая, старая, спрятанная так тщательно, что никто не решался спросить напрямую.

А теперь она лежала на холодной земле.

Мой крик эхом прокатился по территории кампуса.

И в следующую секунду я почувствовала, как меня обнимают сзади.
Сильно. Крепко. До боли.

Мне не нужно было оборачиваться.

Я узнала его сразу.

Ной.

Его руки сомкнулись вокруг меня, будто пытались удержать не только моё тело, но и моё сознание, мою реальность, мою жизнь. Его грудь прижалась к моей спине, я почувствовала знакомый запах - тёплый, резкий, до боли родной. От этого стало только хуже.

- Оливия... - его голос был низким, напряжённым, срывающимся. - Посмотри на меня. Дыши. Слышишь меня?

Я вырывалась. Билась в его руках. Кричала.

Мне было больно так, как будто внутри меня что-то ломали повторно, не дожидаясь, пока заживёт старое.

- Отпусти! - сорвалось с губ. - Пусти меня!

Но он не отпускал.
Наоборот - перехватил крепче, почти болезненно, прижал к себе, как будто боялся, что я рассыплюсь, если ослабит хватку хоть на секунду.

Его губы коснулись моего виска - быстро, отчаянно, почти бессознательно. Потом щеки. Потом волосы.

От этих прикосновений по коже пробежали мурашки - не от нежности, а от ужаса. Потому что внутри меня всё кричало: он не имеет права. Не сейчас. Не после всего.

Он утащил меня прочь от башни, от машин скорой, от неподвижного тела Эмили.

Я почти не помню дороги - только обрывки: мои рыдания, его дыхание у моего уха, чьи-то встревоженные голоса, как волны в отдалении.

Эми стала мне близкой слишком быстро.
Мы были похожи больше, чем могло показаться.
Две раненые изнутри.
Две, которые улыбались, чтобы не объяснять.
Две, которые молчали о причинах.

Моя причина - Ной Тейлор, моя любовь и моя погибель одновременно, тот человек, который больше года назад лишил жизни Итана Кларка, закопал его тело в лесу, спрятал тайну так глубоко, что казалось, сама земля могла хранить её навсегда, и приказал мне молчать, жить дальше, дышать, учиться, улыбаться, делать вид, будто ничего не произошло, будто этот ужас не оставил шрамов ни на теле, ни в душе. Теперь эта боль внутри меня выросла втрое, распирала грудь, давила на рёбра, сжимала сердце и не давала вдохнуть до конца, и я больше не могла смотреть на него, не могла позволить себе ощущать его прикосновения, потому что каждое касание казалось запачканным, будто его руки всё ещё несли на себе следы чужой крови, и мне казалось, что он виноват во всём, даже в том, что случилось с Эмили, хотя я понимала разумом, что это несправедливо, понимала логикой, фактами, цепочками причин и следствий, но разум больше не имел над мной власти, и мысли метались в голове, как крысы на тонущем корабле - в панике, в хаосе, без направления, лишь бы спрятаться, лишь бы не утонуть вместе со мной.

Я не помню, как оказалась в комнате, не помню, как меня уложили на кровать, не помню, кто проводил рукой по моей спине, кто нес стакан воды и кто положил таблетки на мою ладонь, помню лишь, как дрожали пальцы Ноя, когда он оставлял их на краю моего стола, как его взгляд - растерянный, испуганный, слишком живой для человека, который всегда привык всё контролировать - пытался найти во мне хоть часть того спокойствия, которое я больше не ощущала, и это пугало меня сильнее, чем сама смерть, потому что теперь я понимала, что никакой контроль невозможен, что ничего не вернуть и не исправить, что всё, что осталось, - это пустота, и эта пустота была похожа на падение без дна, без мыслей, без времени, без воздуха, без какого-либо якоря, который мог бы удержать меня на поверхности.

Когда я проснулась, первым ощущением было тепло, точное и неожиданное, словно кто-то вложил часть себя в мою ладонь, сжимал её осторожно, но уверенно, и это тепло было почти болезненным, потому что оно напоминало о том, что мир всё ещё существует, что кто-то всё ещё жив, кто-то всё ещё рядом, и этот кто-то оказался Сарой, которая лежала рядом, лицом ко мне, спала, но в её лице была детская, почти наивная спокойность, а под глазами - припухлости, краснота, следы слёз, которые говорили о том, что она плакала много, до изнеможения, до того состояния, когда боль вырывается наружу, а силы остаются только на дыхание, которое ещё не смогло превратиться в крик. Она открыла глаза и несколько секунд просто смотрела на меня, будто убеждаясь, что я здесь, что я жива, что я не исчезла, как могла исчезнуть Эмили, которая теперь лежала где-то в больнице, возможно, навсегда изменила свою жизнь одним прыжком, оставив после себя пустоту, такую же густую и плотную, как та, что поселилась у меня внутри.

- Эми... - её голос сорвался сразу, будто горло не выдержало и первого звука, - Эми в больнице, она... в коме. Никто не знает, придёт ли она в сознание... - и она замолчала, сглотнула, будто пыталась проглотить весь этот ком, застрявший в груди, но слова всё равно посыпались, как осколки, острые и болезненные: - Зачем она это сделала? Зачем... зачем она прыгнула?

И Сара заплакала, тихий плач постепенно перешёл в рваную истерику, в судорожные всхлипы, от которых сжималось горло, не хватало воздуха, и я лежала рядом, ощущая её боль каждой клеткой, каждый удар её сердца отдавался эхом внутри меня, и мы просто лежали вместе, не разговаривая, не объясняя ничего, потому что слова были лишними, потому что мир стал слишком жестоким, слишком быстрым и слишком чужим для наших крохотных душ, пытавшихся удержаться на поверхности.

Я не могла поверить, что она прыгнула. Она сделала это сама. Я знала, что ей было больно, видела это по взглядам, по попыткам улыбнуться, по опущенным векам, по нервным движениям, и хотя я не знала, почему, всё это было очевидно. А вчера... вчера она ругалась с Гарри, своим братом, громко, резко, до сорванного голоса, и, возможно, именно это стало последней точкой, возможно, она чувствовала себя такой же одинокой, как я сейчас, и эта мысль была невыносимой, потому что я знала, что молчание убивает медленно, тихо, но не менее точно, чем любой удар, который оставляет след на коже и на душе.