Цена молчания

Иногда всё происходящее кажется мне ненастоящим, будто я не живу эту жизнь, а наблюдаю за ней со стороны, словно за плохо смонтированным фильмом, в котором сцены перепутались местами, а главный герой давно потерял нить повествования. Я много раз пытался понять, в какой именно момент и по какой причине стал тем человеком, которым являюсь сейчас, пытался докопаться до первоисточника, найти точку отсчёта, но чем дольше я смотрю назад, тем яснее становится одно — всё было предрешено задолго до Оливии, до Итана, до крови, лжи и страха. Причина этому — моя семья. Мой отец всегда был властным, жёстким, холодным в своих принципах человеком, который с детства внушал мне простую и, по его мнению, единственно верную истину: если ты чего-то хочешь, ты должен уметь это взять, удержать и защитить любой ценой. Именно так во мне и зародились одержимости — одержимость контролем, одержимость обладанием, болезненная потребность держать всё и всех в своих руках. Оливия стала частью этого внутреннего списка, самой важной его частью, и если бы я не был так порабощён собственной жаждой власти и контроля, возможно, ни она, ни я не оказались бы сейчас там, где находимся. Возможно, она была бы жива, свободна, счастлива — где-то в своём личном раю, а я не варился бы в этом персональном аду, который сам же и выстроил вокруг себя.
За окном моей комнаты в кампусе раздаются голоса, обрывки смеха, чужие разговоры и шаги — я безошибочно понимаю, что это студенты, ожидающие начала очередного занятия. У них есть лишние тридцать минут, и они, как всегда, считают своим правом заполнить это время шумом, суетой и бессмысленной болтовнёй, не задумываясь о том, что кому-то в этот момент жизненно необходимо простое человеческое спокойствие, тишина и возможность собрать себя по кускам. Этот гул раздражает меня, действует на нервы, словно кто-то намеренно царапает изнутри, напоминая, что мир вокруг продолжает жить так, будто ничего не случилось.
Я делаю глубокий вдох, сглатываю слюну, заставляя себя сосредоточиться, и мысленно отдаю себе приказ — пойти и поговорить с Амелией. Она — ключевая фигура, и мне необходимо склонить её на свою сторону, аккуратно, незаметно, так, чтобы она сама не поняла, в какой момент начала играть по моим правилам. Мне нужно, чтобы она сделала несколько ходов в моей шахматной партии, которая давно получила своё название — «Доказать виновность Гарри», и от того, насколько точно я выстрою эту комбинацию, зависит слишком многое, чтобы позволить себе ошибку.
Мои внутренние инстинкты кричат, требуют другого — рвать, ломать, идти напролом, уничтожая всё и всех на своём пути. Ярость, которая так и не нашла выхода, никуда не исчезла, она сидит во мне, свернувшись клубком, и жаждет стереть всё вокруг, лишь бы заглушить боль. Но, как бы ни было противно это признавать, мой отец прав: я должен уметь контролировать себя, иначе контроль возьмёт верх надо мной.
Я снова обыскиваю комнату в надежде найти хоть что-то — любую деталь, любую мелочь, которая могла бы стать зацепкой, но кроме уже найденного ноутбука Сары, ничего не обнаруживаю. Он лежит на моей кровати и невыносимо мозолит глаза, словно немой укор, напоминание о том, сколько ответов может скрываться за этим паролем. Пока что я сознательно отодвигаю его на второй план, понимая, что время для него ещё придёт.
Я подхожу к окну, медленно склоняю голову и начинаю анализировать обстановку и людей внизу. Очередное занятие только что закончилось, студентов стало заметно больше, двор наполнился движением, но среди этого хаоса я сразу замечаю того, кто мне нужен. Амелия. Я беру телефон и убираю его в задний карман джинсов — сегодня я сознательно обхожусь без университетской формы, тем более что посещать занятия пока не собираюсь, несмотря на обещание, данное отцу. Мне сейчас важнее другое.
Ещё раз прокрутив план у себя в голове, я выхожу из комнаты, закрывая за собой дверь. Нашей комнаты.
Самое худшее, что я могу сейчас сделать для Оливии, — это окончательно потерять контроль. Именно поэтому я заставляю себя стоять в стороне, в тени старого корпуса, не двигаясь, не вмешиваясь, просто наблюдая за Амелией, пока последние студенты лениво расходятся после занятий: кто-то спешит на следующую пару, кто-то — обратно в комнаты, кто-то залипает в телефон, даже не замечая, как рядом с ними рушатся чужие жизни. Проходит не больше пяти минут, но за это время я успеваю прокрутить в голове десятки сценариев, ни один из которых мне не нравится, и лишь когда пространство вокруг нее наконец редеет, я решаюсь.
Я подхожу сзади почти бесшумно, слишком близко, чтобы она успела среагировать, и в тот момент, когда она делает шаг вперед, моя ладонь уже закрывает ей рот. Я чувствую, как ее тело дергается от неожиданности, как напрягаются мышцы под тонкой тканью одежды, но я не даю ей ни единого шанса закричать. Одним коротким, выверенным движением — без грубости, но и без сомнений — я смещаю ее в сторону, туда, где угол здания утопает в густых, давно неухоженных кустах. Здесь нас не видно, здесь не слышно, и здесь можно говорить спокойно. Если, конечно, она позволит.
Когда я убираю руку, Амелия резко разворачивается ко мне лицом. Она не кричит — и это единственное, что сейчас играет в ее пользу, — но ее глаза выдают все: чистый, инстинктивный, животный страх. Она смотрит на меня так, как смотрит загнанный зверек, уже понимая, что убежать не получится, и лишь надеясь, что охотник по какой-то причине решит его не убивать.
— Я хочу поговорить, — произношу я ровно, почти спокойно, будто мы встретились здесь случайно, а не так, как вышло на самом деле. — Просто поговорить. Если ты готова к разговору — кивни. Но будь честна с собой: даже если ты не готова, разговор все равно состоится. Разница будет лишь в методах, а они тебе точно не понравятся.
Я пожимаю плечами нарочито небрежно, давая словам повиснуть в воздухе. Амелия несколько секунд смотрит на меня, будто пытаясь прочитать между строк, а потом медленно, неуверенно кивает. Ей не хочется проверять, на что я способен, и, если быть до конца честным, я действительно лишь пугаю. Я знаю про Лео. А значит, есть граница, за которую я не перейду.
— Тогда слушай внимательно, — продолжаю я, понижая голос. — Нравится тебе это или нет, но Гарри Уилсон виновен в исчезновении Оливии. И не только в этом. Тебе не нужно сейчас перегружать свою голову деталями, оставь это мне. Но знай: он подставил Лео. И он лично признался мне, что знает, что случилось с Оливией. В смерти Сары он тоже замешан — я уверен в этом настолько, что мне даже не нужны доказательства. Иногда достаточно просто знать.
Я делаю паузу, наблюдая, как она сглатывает, как напряженно сжимает пальцы.
— Я понимаю, что сейчас многие считают преступником меня, — продолжаю я уже жестче. — Но если ты действительно хочешь, чтобы Оливию нашли, а тот, кто втянул Лео в это дерьмо, понес наказание, если тебе правда не наплевать на него, — ты поможешь мне.
— Откуда ты знаешь про Лео? — перебивает она, и в ее голосе впервые прорывается не страх, а искреннее удивление. — Он тебе сказал?
Я смотрю на нее с холодным раздражением.
— Это все, что ты вынесла из того, что я сказал? — медленно произношу я. — Давай еще раз. Вдохни. Подумай. И попробуй выдать что-то более осмысленное.
— Почему я вообще должна тебе верить? — резко отвечает она, срываясь. — Все вокруг считают тебя виновным. Ты нападаешь на меня, затаскиваешь сюда, а потом требуешь доверия. С чего ты решил, что можешь так делать?
— Потому что Лео мне верит, — спокойно отвечаю я. — И доверяет. Чего, между прочим, я бы советовал и тебе. Меньше всего на свете мне хочется подвергать тебя опасности, но—
— Ты мне сейчас угрожаешь? — вскрикивает она, отступая на шаг.
— Для начала научись слушать и дослушивать, — резко обрываю я. — Опасность не от меня. Опасность в том, что тебе придется зайти в комнату Гарри и забрать его ноутбук. У меня уже есть ноутбук Сары, но если там не окажется нужной информации, то у Гарри она точно есть: видео, фото, записи — что угодно. Хоть что-то. И риск заключается в том, что если он тебя поймает, твоя судьба может оказаться не лучше судьбы остальных.
Я вижу, как меняется ее лицо. Страх смешивается с осознанием, с сомнением, с вынужденным принятием. Мы говорим почти пятнадцать минут — точнее, ходим по кругу, пока она наконец не выдыхает:
— Хорошо. Я сделаю это. Но не потому, что ты мне приказал. А потому что хочу защитить Лео. Я не хочу, чтобы ему еще что-то угрожало. Скажи, с чего начать.
Я усмехаюсь — коротко, хищно, даже не пытаясь это скрыть. Мне плевать, какой образ она сейчас складывает у себя в голове. Я не нуждаюсь в оправданиях.
— Для начала тебе понадобятся его ключи, — говорю я. — Как ты их возьмешь — не моя проблема, но без них ты в комнату не попадешь. Потом ты заходишь к нему, забираешь ноутбук. Если увидишь что-то еще подозрительное — бери. Но ноутбук обязателен. После этого приносишь его мне. Дальше я передам оба компьютера человеку, который умеет вытаскивать то, что спрятано глубоко.
— А если там ничего нет? — возмущается она. — И как, по-твоему, я должна украсть ключи? У нас все занятия забиты, мы не болтаемся без дела.
— И это я тоже должен продумывать за тебя? — холодно усмехаюсь я. — У вас сегодня спорт, верно? Проникаешь в мужскую раздевалку, забираешь ключи, потом сбегаешь с занятий, воруешь ноутбук и звонишь мне. Все. Я забираю технику, мы доказываем виновность Гарри, и каждый возвращается в свой мир.
Она молчит секунду, потом неожиданно кивает:
— Это безумно… но может сработать. Тебе повезло. Сегодня у нас как раз спорт последним занятием. Я скажу, что мне плохо, и сделаю все, как ты сказал.
— Амелия, — перебиваю я, — избавь меня от подробностей.
Мы обмениваемся номерами, и она уходит, не оглядываясь. Я же направляюсь обратно в кампус, к комнате, которая больше не кажется убежищем. По дороге меня начинает трясти — губы слегка подрагивают, ладони холодеют, и я не до конца понимаю, от страха ли это или от предвкушения. Если Гарри падет, я стану на шаг ближе к Оливии. Прошла уже неделя, и надежда на то, что она жива, почти умерла. Но даже если мне суждено найти лишь ее тело… это все равно будет конец. А любой конец — это форма воссоединения.
Какое-то время я просто лежал на кровати, не двигаясь, уставившись в потолок, позволяя мыслям медленно, почти лениво, перетекать одна в другую. Я прокручивал в голове все, что у меня есть сейчас: обрывки фактов, подозрения, чужие страхи, свои ошибки, и тот хрупкий, почти призрачный план, на котором держалась моя вера в то, что Оливию еще можно найти. Я вспоминал, кем был до этого кошмара, кем стал сейчас и кем мне придется быть дальше, если все пойдет не так, как я задумал. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что больше всего боюсь не тюрьмы и даже не смерти, а пустоты — жизни без нее, в которой каждый следующий день будет лишь копией предыдущего, лишенной смысла.
Под боком завибрировал мобильный телефон. Резко, навязчиво, почти агрессивно. Я бросил на него тяжелый, почти ненавидящий взгляд, будто это был не бездушный кусок пластика, а живое существо, посмевшее выдернуть меня из собственного сознания и тем самым вывести из равновесия. На экране высветилось имя Амелии. И вопреки всему — усталости, напряжению, внутренней ярости — во мне вдруг вспыхнуло что-то теплое и острое одновременно. Радость. Восторг. Почти детский. Я поймал себя на глупом сравнении: будто я снова мальчишка, которому на Рождество подарили щенка, и он еще не знает, сколько ответственности и боли скрывается за этим счастьем.
— Ты закончила? — спросил я сразу, как только принял вызов, не утруждая себя приветствием.
— Какой ты галантный, — с едким сарказмом отозвалась Амелия. — Прямо сердце тает от твоей заботы. Знаешь, мне вот любопытно: ты всегда предпочитаешь решать свои проблемы руками других людей?
Я уже собирался что-то ответить, но она не дала мне вставить ни слова.
— Ладно, — продолжила она быстрее, — пока ты там перевариваешь услышанное и выходишь из шокового состояния, я скажу главное. Да, ноутбук у меня. Так что давай без лишних пауз — где встречаемся? И поторопись, мне еще ключи нужно вернуть на место, пока никто ничего не заподозрил.
— Подходи к семейному кампусу, — спокойно ответил я. — Я сейчас спущусь.
Я сделал короткую паузу и добавил уже с откровенной насмешкой:
— И да, если что-то можно сделать чужими руками, не запачкав при этом свои, я с радостью этим воспользуюсь.
Не дожидаясь ответа, я сбросил вызов, резко сел, а потом вскочил с кровати, будто внутри меня щелкнул тумблер. Все лишние мысли исчезли, уступив место действию. Я схватил куртку и направился к выходу.
На улице я простоял не больше трех минут, когда из-за поворота почти бегом появилась Амелия. Она резко остановилась передо мной, тяжело дыша. Ее лицо было красным, словно у человека с внезапной аллергией на клубнику, глаза блестели — то ли от злости, то ли от адреналина. Выглядело это настолько комично, что на мгновение мне захотелось достать телефон, сделать снимок и сохранить его на случай особенно паршивых дней, когда понадобится хоть что-то, способное вызвать улыбку. Но я быстро отмахнулся от этой мысли.
— Ты плохой игрок, Ной, — сказала она без прелюдий. — Плохой напарник. А если судить по всему, как друг ты тоже так себе.
Она почти швырнула мне ноутбук в руки, даже не потрудившись убедиться, что я его поймал, развернулась и, уже отходя, бросила через плечо:
— Очень надеюсь, что из-за тебя мне не прилетит. Не горю желанием сидеть в тюрьме за воровство.
Я молча смотрел ей вслед, наблюдая, как ее фигура растворяется среди университетских зданий. На губах сама собой появилась улыбка — странная, не совсем радостная и не совсем злая. Возможно, я улыбался тому, что еще один человек увидел моих внутренних демонов во всей красе. Амелия их боится — я это чувствую. Но при этом они ее притягивают.
Я усмехнулся про себя. Отличная партия для Лео. Нужно будет обязательно ему об этом сказать… если, конечно, у нас всех еще будет «потом».