Благословение

Произведения японского писателя Харуки Мураками всегда напоминали мне состояние, стирающее границы между сном и явью, между порядком и несуразицей, между скукой и бредом. Как-то раз, один из его героев по имени Осима произнёс слова, отложившиеся в моей голове на долгое время: «In dreams begin the responsibilities – ответственность начинается во сне. Иначе говоря, если нет воображения, то и отвечать ни за что не придётся.»

Черёд моей ответственности наступил этой особенной ночью. Проснувшись, я вскочила, взяла карандаш и первый попавшийся под руку листок. Я начала писать.

«Музыка воспоминаний никому не давала покоя. Мелодия, так сильно сроднившая души двух крайностей, обуревала непослушное сердце. Наступала теперь уже новая эпоха, границы которой рассыпались в новом и неизведанном пространстве вечности.»

С этих слов началась новая глава заключительной части «Элиты». Потеряв счёт времени, я позволила своей руке этим простым карандашом выложить на простую бумагу все мои мысли. Я ошибалась, не раз перечёркивала строчку за строчкой, без сожаления отбрасывала скомканные листы бумаги за спину. Всё происходящее не было чем-то легко объяснимым, однако все вопросы, которые задавались мне вновь и вновь, были оставлены на потом. Главная задача – дописать. Ни голод, ни утомительная жара, ни звонки в дверь не были способны меня отвлечь. Минуты сменялись часами. Строчки гуляли по страницам. Рука подрагивала от усталости.

«Дорогая Вилена Миккола,

Хочу вас успокоить заранее: высокочувственных разглагольствований в этом письме не будет. Я вам обещаю. Хотя, к сожалению, такова моя натура: эта горячность порою сильно обижает людей. Думаю, вы понимаете, к чему я веду.

Я прошу у вас прощения. Возможно, вам показалось, что я повёл себя излишне высокомерно по отношению к вам. Но, поверьте, к вам я отношусь ничуть не хуже, чем к самому себе. Теперь уж при себе я оставлю проблемы моего самоопределения. Мне лишь хотелось сказать, что моё отношение к вам предполагает исключительное уважение, и никаких плохих намерений у меня вчера не было.

Я искренне сожалею о том, что «Элита» осталась без концовки. В факте её отсутствия я решил довериться вам. Мы признаём этот опрометчивый поступок. С точностью могу сказать, что такого больше не повторится.

Донесу также пару новостей. Вот первая: «Забытую Англию» всё ещё не выкупили. Имейте в виду: это последний след Квинта, и он у нас. А вот вторая: у вас всё ещё есть замечательная возможность прийти за ней.

Номер и адрес у вас имеются. Я всегда на связи. Хорошенько обдумайте всё, о чём я писал выше. Время не ждёт!

С уважением,

Захар Перфидов»

Дочитав письмо, я сразу же набрала номер Захара.

- Я не держу на вас зла. Я лишь была расстроена, в какой-то степени даже разочарована. Но, всё-таки, спасибо, что написали мне.

- Что ж, рад, что письмо благополучно дошло до вас. Не думал, что это случится так быстро... Я мог позвонить вам, но не хотел отвлекать от дел.

- Знаете, а я ведь дописала всё до конца. Прямо сегодня.

- Неужели? Вы шутите надо мной? Надеюсь, вчера вы не восприняли все сказанные мною слова всерьёз.

- Нет-нет, всё хорошо. Я сделала это ради своего спокойствия.

- Удивительно! Я безмерно рад такому разрешению ситуации.

- У меня есть странные ощущения по поводу всего этого. Скажите, Захар, а вы сами-то читали Квинта?

- Да.

- И «Элиту» тоже?

- Если бы я дочитал её до конца, вчерашнего недоразумения бы не случилось. Но всё же мне приходилось иметь с ней дело. До двенадцатой главы.

Несмотря на то, что отныне «Элита» была законченным произведением, чувство незавершённости упорно отказывалось меня покидать. Оно требовало читателя – того, кто смог бы дать оценку: согласиться, или напротив, опровергнуть мою идею. Мне же всё до единой мелочи теперь казалось совершенным, и главной моей задачей теперь представлялось распространение плодов моих фантазий.

- Вы можете оставить сегодня рукопись в музее, - добавил Захар после небольшой паузы, - если у меня будет свободное время, я ознакомлюсь с тем, что вы написали.

- Правда? Вы даже не представляете, как я вам благодарна! Спасибо! Миллион раз скажу – огромное вам спасибо!

В восемь часов вечера электропоезд вёз меня в уже излюбленное мною место. Вновь мне повезло застать Ивана прямо там: он протирал страницы каким-то раствором. Войдя в кабинет, я медленно и торжественно прошлась в другой его конец, и, гордо вскинув голову, положила свои собственные рукописи на стол. Я взглянула на Ваню. Он всё так же сидел, склонив голову над листами бумаги. За моим появлением не последовало никакой реакции.

- Как ты думаешь, что я принесла? – обратилась я к нему, пытаясь привлечь внимание.

Вопрос остался без ответа. Иван даже не взглянул в мою сторону.

- Что с тобой?

Я подошла ближе, пытаясь уловить его взгляд. Мою безмерную радость медленно начинало вытеснять едкое чувство тревоги.

Он посмотрел на меня. Я вздрогнула. Перед собой я увидела до безобразия измученное лицо. Уже знакомая мне чёрная рубашка смотрелась сильно помятой, потрёпанные волосы неаккуратно спадали на лоб, а карие глаза, сверкавшие днём ранее, сделались потускневшими, вместив во всю свою глубину море тоскливой усталости.

- Прости меня. Прости, что не ответил сразу, - он говорил не как обычно, несколько жалобным голосом, - что ты принесла?

- Подожди-ка, - я села прямо рядом с ним и схватила его за руки, - с тобой-то что стряслось? Не болен ли ты?

- Да, пожалуй, приболел. Не выспался. Ты не беспокойся. Так что у тебя там?

- Помнишь, я рассказывала тебе, что «Элита» оказалась оборванной, без концовки?

- Так.

- Я дописала её сама. Знаю, должно быть, трудно поверить, но я испытывала сильную в этом потребность. Не смогла бы я жить спокойно с мыслью о том, что такой сюжет пропадает без логического завершения.

- А я и не удивлён, Вилена. У меня нет ни капли сомнения в том, что хорошее произведение ты превратила в шедевр.

- Не смущай меня. Вот ты... Читал бы ты такое?

- Вилена...

Теперь уже он взял меня за руки и окинул меня обеспокоенным взглядом. Всем своим нутром я ощущала его неистовое волнение. По телу проскользнула дрожь, по лбу прошёлся холодок. Вопросы задавать было страшно, в то время как ответы во всей своей жестокости подступали к своему собственному раскрытию.

- ... ты меня возненавидишь, но я должен признаться.

- Что? В чём ты должен признаться?

- Я читал.

- Читал что?

- Всё, что ты написала. До единой строчки. Всё, за исключением того, что ты принесла сюда сегодня.

- Что это всё значит? Ты втайне читал мои диссертации? Собирал школьные сочинения? К чему ты клонишь, Ваня? Объясни!

- Работы величайшего писателя, который теперь уже, без сомнений, кардинально изменил мою жизнь... Я читал всё до единого произведения, включая бестселлеры, которые ты видишь в книжных магазинах, вплоть до черновиков, которые так навязчиво за деньги суют тебе эти ребята. Я читал это всё, Вилена.

- Я не понимаю. Допустим, ты читал всё это, в то время как я выкупала то же самое за огромные деньги. И причём же тут вещи, написанные мной?

Ваня вновь на некоторое время замолк и отвёл взгляд. Закрыв своё лицо руками, он тихо произнёс:

- При том, Вилена, что писатель, которого ты так любишь – это ты сама.

К моему горлу подступил ком. Сердце же словно провалилось в самый низ, оставив меня, холодную и онемевшую, наедине с только что сказанными словами. Дыхание постепенно затруднялось, пока дрожь намеревалась спуститься до самых кончиков пальцев.

- Ты, наверное, смеёшься надо мной, да? – спросила я с ничтожной надеждой, преодолевая накатывающую бурю недоумения.

- Посмотри на меня! Как, по-твоему, я способен шутить в таком состоянии?

Ваня резко вскочил со стула и подошёл к окну, будто страх всё ещё не позволял ему повернуться в мою сторону.

- Ты хочешь сказать, что всё это... Написано мной?

- Да. Квинт – это ты. «Элита» твоя. Непрочитанная «Забытая Англия» твоя. Всё твоё. Вокруг тебя выстроилась тирада лжи и обмана: твоя жизнь построена на этом уже несколько месяцев. Умоляю, не пойми меня неправильно. Я пытаюсь тебе помочь. Тебе придётся меня выслушать. Пути обратно нет. Теперь уж точно нет.

Он на секунду взглянул на свои наручные часы, затем на меня. Ваня продолжил говорить:

- Я знаю, всё кажется нереальным, невозможным, возмутительным. Но тебе необходимо довериться мне. Я расскажу всё с самого начала.

- Могу ли я верить тебе после всего несуразного бреда, что я выслушала сегодня в этой комнате?

Недоумение сменилось злостью и неистовым раздражением. Одно отныне мне было известно: Ваня обманывал меня. В порыве эмоций я встала, схватила рукописи и направилась к выходу. Ничего не сказав и хлопнув дверью, я рванула на улицу.

Позднее, в десятом часу, тёплый дождливый вечер по капелькам собирал мои слёзы, успокаивающе покачивая ветви деревьев свежими дуновеньями лёгкого ветра; всё то время, что я ступала по узкой улице, он лицезрел истину и с пониманием ограждал мою уставшую голову от шумной городской суеты. После всего произошедшего я уже и не знала, как довериться самой себе. Теперь сомнения поджидали меня на каждом углу.

Иван догнал меня, я же продолжала медленно ступать по влажному асфальту. Промокший с головы до ног, впопыхах он немедля заговорил.

- Пару месяцев назад, сдав экзамены, я устроился работать сюда, в музей. К нам регулярно поступали предложения от этой паршивой шарашкиной конторы, уже хорошо тебе известной. Не раз они заявлялись в музей: наши встречали их приветливо. Захар показался мне, как и всем моим коллегам, добропорядочным и надёжным человеком. Со мной же он общался гораздо чаще, чем с остальными. Чёрт его знает, что заставило Захара в качестве помощника выбрать именно меня – сам дьявол столкнул меня с ним нос к носу. Одним словом, эти господа своими манерами и предложениями о сотрудничестве вызвали у всех доверие. Эта изувеченная фраза: «Мы же с вами друзья»... Вряд ли ты можешь себе представить, с какой силой меня воротило, когда я слышал те же слова, обращённые сладеньким голоском в твою сторону. Так, исключительно из навязанной дружбы и любви к Квинту я и согласился на дополнительную подработку, без расспросов о том, в чём она заключалась. Каково было моё удивление, когда я узнал, что Квинт – вовсе не тот образ бородатого мужчины из девятнадцатого столетия, известный всем и каждому, а девушка! Совсем молодая девушка, которая живёт здесь и сейчас, в двадцать первом веке... Более того, прямо в моём городе.

Я остановилась и посмотрела на Ивана.

- Но я не могла написать всё это. Это просто невозможно, понимаешь?

- Я всё объясню, хотя всё, что я делаю сейчас, мне строго-настрого запрещено. Умоляю, не пугайся. Пойдём обратно.

Мы направились в сторону музея.

- Когда я впервые приехал на улицу Сахновецкого, у нас с Захаром состоялся долгий разговор, из которого я узнал очень многое. Хотя, конечно, это всё обладало некоторой секретностью, я считаю своим долгом обо всём тебе рассказать.

Несколько месяцев назад на улице Придонская случилась страшная автокатастрофа, в которой выжил только один человек. Это была ты. В тяжёлом состоянии тебя доставили в больницу. Всё, благо, обошлось, но этот случай сильно повлиял на твои когнитивные навыки: сильнейший вред был нанесён твоей кратковременной памяти.

- Постой, кто был в машине?

- Насколько мне известно, пара молодых людей – девушка и парень. Я полагаю, кто-то из твоих друзей был там.

- Скажи, об этом знают мои родственники?

- Знают, - другой мужской голос раздался со стороны чёрного джипа, стоявшего у тротуара.

Я обернулась: в машине у открытого окна сидел Захар Перфидов.

- Я и есть ваш родственник, дорогая моя. Уж скажу вам, раз на то пошло: завтра вы всё равно забудете.

Его появление безжалостно нарушило постепенно назревавшее спокойствие, порождённое нарастающим доверием. Схватившись за руки, мы замерли на месте.

- Язык проглотили, что ли? – издевательским тоном произнёс мужчина, секундой позже сильно закашлявшись.

Я с ужасом посмотрела на Ивана. Жуткий звук кашля, напоминающего смех, заново всплыл в моей памяти.

- Это были вы, - сказала я, - вы звонили мне той ночью.

- Признаю, был слишком обеспокоен. Так разволновался, что набрал не тот номер. Слова мои адресованы были далеко не вам.

Мужчина вышел из машины, захлопнул дверь, и, невзирая на проливной дождь, опёрся о машину, сложив руки у себя на груди.

- А моему коллеге, - Перфидов перевёл взгляд на Ивана, - позвольте теперь мне продолжить рассказ.

Где-то около пяти лет назад я узнал о том, что в скором времени вы должны были оказаться здесь, в этом городе. Тогда мы как-раз стартовали: заключали сделки с писателями и издательствами. Вы были сказочно талантливы: ваши писательские способности не ведали никаких границ. Вокруг ваших первых двух книг с каждым днём всё сильнее нарастала буря обсуждений разношёрстного характера. Увы, такая слава не приходилась вам по душе. Так и возник ваш псевдоним, а вместе с ним и новый образ, ограждающий вашу личность от избыточного внимания аудитории.

Знаете, ваш отец приходится мне братом. Он очень хотел, чтобы по вашему приезду мы с вами повидались. Однако я долго настаивал на том, что до последнего я не потревожу вашу интеллектуальную идиллию, пока вы сами не соизволите пойти ко мне навстречу. И, поверьте, если вы загляните в свой бумажник, увидите маленькую бумажную вставку с телефонным номером. Моим номером. К сожалению, я ни разу не получил от вас ни единого сообщения. Уверяю вас, я не держу никакой обиды: до этого я видел вас совсем ещё младенцем, а вы и вовсе навряд ли уже помнили о моём существовании.

Но в один день прекрасная возможность была предоставлена нам обоим. Салеваров, вероятно, уже поведал вам об этой ужасной катастрофе. Ваши родители, узнав об этой новости, тут же примчались в город и были рядом с вами, пока вновь проснувшееся сознание не открыло вам глаза. Затем настал и мой черёд. В одно время уже я был вашей единственной опорой, неспроста возложив на свои плечи гору ответственности. Я был вынужден пообещать им, что сделаю всё, что в моих силах. В конце концов, мы с вами – всё ещё одна семья. Навещая вас каждый день после их отъезда, я приметил одну интересную вещь: по истечению трёх, а то и четырёх дней, всё произошедшее напрочь стиралось из вашей памяти. Вы помнили родителей, вы помнили своих погибших друзей – Антеро и Сицилию, вы помнили свой университет, но вы, однако, напрочь забывали обо мне, обо всём случившемся на Придонской, и, на удивление, помнили все произведения Квинта, но воспринимая их так, будто вы не имеете к ним никакого отношения. Вы – лишь простая читательница, сторонний наблюдатель, ярая фанатка плодов чьего-то впечатляющего творчества.

Так и зародилась в моей голове новая идея. Мне было известно, что в вашем распоряжении почти всегда имелась немаленькая сумма денег: талант одарил вас несусветными богатствами, особенно в период выпуска того самого бестселлера, о котором историки и простые обыватели спорят и по сей день. В очередной раз познакомившись с вами, я решил провести эксперимент: предложить вам купить ваши же рукописи. Конечно, вы не знали, что это написали вы же сами, и прочитанное приводило вас в величайший восторг. Дело, однако, дошло до недописанных работ. Как и в этот раз, обходилось не без некоторого подобия бунта, но, в конце концов, вы брались за то, чтобы продолжить незаконченную историю самостоятельно. На радостях, забыв обо всех обидах, вы прибегали ко мне, выкладывая на мой стол стопки исписанной бумаги, чтобы узнать моё мнение. Я, как вы уже поняли, любезно соглашался. И вот, наступал момент, когда ваша память стирала всё до мельчайших подробностей, и в одиннадцать часов какого-нибудь дня вы заявлялись на улицу Сахновецкого за тем, чтобы прочитать оставленные вами шедевры заново. Вы покупали их снова и снова.

Вновь из чистого любопытства я решил нанять человека, который мог бы наблюдать за изменениями вашего состояния, если таковые могли иметься, и сообщать мне о них. Я нашёл его – вашего нового товарища по несчастью, который, как мне показалось, был из тех, кто с лёгкостью клюёт на такие многообещающие предложения. Спешу вас предупредить, что, выслушав вашу историю, он немедля согласился с нами посотрудничать.

- Вилена, не пойми меня неправильно, - начал говорить Ваня.

- Продолжайте, - обратилась я к Захару.

- А теперь-то говорить совсем нечего. Могу перед вами раскаяться, но будет ли в том смысл? Ко всеобщему сожалению, вы давно уже не властны над собой. Иван, будь добр, скажи, который час.

- Одиннадцать часов и тринадцать минут, - тихо произнёс он.

- Вот и всё. Сорок семь минут, и вы будете как новенькая. Четвёртый день, в конце концов. Вы спросите: чего я тут распинаюсь перед вами, рассказываю все эти истории? Интересно было взглянуть на вашу реакцию: можете считать это ещё одним экспериментом. Скажите, рукописи ведь уже оставлены в музее? Ах, вот они! Ещё у вас!

- Да, у меня, - ответила я, - и нигде я их больше не оставлю, пусть и забуду обо всём на свете. Теперь они будут всегда со мной.

- Что ж, ваша воля! Посмотрим, как вы запоёте завтра, - посмеялся Перфидов.

- Завтра я запою от счастья, потому что больше ничего не буду о вас знать.

Я с надеждой посмотрела на Ваню, снова крепко сжав его руку. Он сжал мою руку в ответ, и я с облегчением вздохнула. Неожиданное появление возможности понять даже самую мимолётную мысль сквозь призму одного только взгляда отворила двери подсознания двух людей. Так же, как он, упиваясь жалостью собственного стыда, осознавал только что содеянное в надежде на благосклонность наших двух судеб, я прокручивала в голове всё только что услышанное снова и снова. Раскаяние, хоть оно и не требовалось, произошло без слов - теперь мне это было в точности известно. Известно было и то, что вопросы на все ответы были получены раз и навсегда.

Уверенность согревает. Я обязательно забуду обо всём самом страшном, и ничто не помешает мне снова: я спасена.