Хосслер и Мурмаер - Между двумя трибунами

Глава 1. Трибуны и первая искра

Вечер опалён был уличными лампами и прожекторами стадиона. Воздух пахнул скошенной травой, потомом и горячим сахаром от палатки с пончиками у входа; где-то далеко гудел университетский мегафон, где-то над головами студентов реяло эхо песен и кричалок. Т/И сидела на верхней скамье вместе с Райли — её лучшая подруга сидела рядом, как всегда в приподнятом настроении, с суматошной прической и громким смехом. Они пришли за Джейем Хосслером; поддержка друга была формой ритуала, мягкой привычкой, которая согревала сердце больше, чем любое знакомство.

Т/И не любила быть в центре внимания. Она привыкла наблюдать — за людьми, за движениями, за тем, как сердцебиение толпы ломает тишину зала. Ухоженная, тёмная кожа, аккуратная причёска и выверенная осанка — она была собрана как будто по уговору с миром; идеальная фигура и спокойный взгляд выдавали в ней человека, привыкшего держать дистанцию. Но в момент, когда мяч угнался вдоль поля, и игроки взяли новую позицию, что-то у неё внутри дрогнуло.

Пэйтон Мурмаер был заметен издалека. Высокий, с широкой спиной и шеей, отливающей мускулами, он двигался по полю как машина, отточенная до максимума. Грубоватая манера, резкие движения — всё это делало его похожим на человека, который не привык тратить слова попусту. Его карие глаза отливали чем-то тяжёлым, почти неприветливым, но когда он набрасывался на мяч, в этих глазах появлялось другое — сосредоточенность, азарт и редкая для спортсмена деликатность в отношении игры. Т/И впервые заметила его, когда он перехватил передачу и, в прыжке, отбил мяч так, что воздух вокруг него будто зажужжал.

Их взгляды встретились быстро и случайно — через поле, через шум трибун и сотни тел. Это было как маленький разряд: Пэйтон поднял голову — и их глаза, встречаясь, задержались на секунду дольше, чем нужно для чистой формальности. Внутри у Т/И что-то щёлкнуло; она почувствовала не просто интерес, а тёплую искру, которая обещала больше, чем простое восхищение. Райли, почувствовав перемену, толкнула её локтем и, шёпотом хихикая, сказала: «Видишь? Кто-то тебя заметил».

После финального свистка стадион начал медленно пустеть; игроки шли к тоннелю, болельщики обсуждали красивые моменты матча. Райли устроила импровизированный план: «Пойдём за кулисы, пусть увидит тебя в живую». Т/И сначала отказалась, но изнутри что-то подталкивало: любопытство, желание понять, что стояло за тем взглядом. Они спустились вниз, пробившись через толпу, и оказались у линии поля.

Пэйтон стоял не слишком далеко, с полотенцем через плечо, вокруг него кружилась группа товарищей по команде. Он разговаривал тихо, но его голос, даже у человека с грубой манерой, обладал той особенностью, что притягивает — ровный, немного низкий, придающий словам вес. Рядом с ним был Джей Хосслер, который махнул в их сторону, узнав в толпе знакомое лицо.

Случай оказался более земным, чем ожидала Т/И: мяч, отскочив в сторону, зацепил её шарф, и Пэйтон, заметив это, шагнул к ограждению. «Эй, этот шарф?» — спросил он, протягивая руку через заграждение как будто простую вещь. Она подошла ближе, почувствовав напряжение в воздухе. Её сердце — уже не просто от толпы — постукивало в груди громче обычного. Они разговаривали сначала о мелочах: о матче, о тактике, о том, как Джей успевает делать невозможное на поле. Но в каждом ответе проскальзывало что-то личное — короткое, едва заметное.

Пэйтон улыбнулся впервые: это была не широкая улыбка, а сдержанная, чуть усмешка у уголка губ, которая сразу показала: за грубостью скрывается человек с внутренним стержнем. Т/И ответила смущённой улыбкой в ответ, удивляясь собственной лёгкости. Райли, не выдержав, вмешалась с шуткой, и смех разрядил атмосферу. Перед тем как они разошлись, Пэйтон оставил ей короткое: «Если захочешь — приходи на следующую игру. Я буду там». Это была не просьба и не команда — скорее предложение. И Т/И почувствовала, как внутри зарождается ожидание, которое грело сильнее, чем стадионный свет.

Когда они уходили, Т/И оглянулась ещё раз. Пэйтон стоял у скамейки и смотрел в ту сторону, где исчезали трибуны. Между ними повисло слово, ещё не произнесённое — но уже обещавшее историю.