Глава 1, небольшое введение.
Глава 1, небольшое введение.
Воронеж
Август, 29
08:36
Когда Антон открывает глаза, за окном уже во всю стоит яркое летнее солнце. Сквозь незашторинное окно в маленькую комнатку пробивается тëплый солнечный свет; он светлой тенью ложился на сходившийся ковëр и тянулся до самого дальнего угла. Взбирался по старенькому деревянному борту кровати и, словно очарованный, лез в лицо светловолосому парню, спокойно спящему до этого момента, уткнувшись носом в одеяло. Путался в его всклокоченных сном волосах, укладывался на впалую щëку и всë норовил пробраться под ряд длинных ресниц.
Антон чуть морщится, и переваливается на другой бок, утыкаясь носом в стенку и скрываясь от надоедливого света. Из кухни доносится бодрый голос матери, хриплый, утренний бас отца и тихий шорох телевизора. Улыбается сквозь полудрëму, когда слышит приближающиеся к его комнате шаги, и зарывается глубже носом в подушку.
- Антон! - дверь в комнату с грохотом распахивается, и слышится недовольный, визгливый голос мамы. - Антон, это что такое?! У тебя через час поезд, а ты всë ещë валяешься в кровати! - женщина, подойдя к кровати сына, резко одëрнула одеяло вниз, раскрывая Антона до пояса.
- Ну мам! - недовольно воскликнул парень, всë же выбираясь из-под подушки и обращая на женщину прищуренный взгляд зелëных глаз.
- Без "ну мам"! - она стояла, нависнув над кроватью и уперев руки в бока, и выглядела, признаться честно, устрашающе. А ещë, если вы давно живëте или, может быть, жили с Майей Шастун, то вы прекрасно сможете предугадать еë дальнейшие действия, связаные с висящем на еë плече кухонным полотенцем, если вдруг Антон не соизволит сейчас же подняться с кровати. - Поднимайся давай! Чтобы я через пять минут пришла - постель была убрана, комната проветривалась, а ты стоял одетый и готовый! Ждëм тебя на кухню завтракать, - женщина мягко взъерошила и без того стоявшие торчком волосы сына, а после неожиданно потянула его за оттопыренное ухо, на что услышала громкое и возмущëнное "Ай, мама!", рассмеялась, щëлкнула сына по носу и вышла из комнаты, неплотно прикрыв за собой дверь.
Антон, как только дверь за мамой закрылась, тут же несдержанно фыркнул, трогая чуть пëкшее, раскрасневшееся ухо. Было не больно, но Шастуну-младшему жутко не нравилось, когда кто-либо так делал, будь то мама или дядя Игорь - хороший знакомый отца, часто, когда приходил к ним, приносил Антону целую плитку шоколада, но всë же он был заядлым пьяницей, и от него постоянно пахло алкоголем - который тоже не упускал возможности потягать Антона за лопоухое ухо и посмеяться с его в миг становившейся недовольной мордой и скуксившимся носиком.
Повалявшись ещë немного в мягкой и тëплой постели, Антон всë же заставил себя подняться с налëженных простыней, ведь получить от мамы полотенцем по голой спиняке не хотелось совсем.
Сделав всë так, как сказала мама - застелив кровать пледом и откинув нараспашку окно, чтобы проветрить комнату - Антон, отворив старенькую дверцу шифоньера, достал оттуда заготовленные со вчера футболку и длинные шорты до колен. Как только парень завязал бесполезные, совершенно недержащие, декоративные шнурки на поясе, в комнату, вновь громко хлопнув дверью, ворвалась мама, презрительно осматривая проделанную сыном работу, а после и самого сына.
- Пойдëм кушать, - самой себе положительно кивнув, ласково говорит женщина, и подходит вплотную к Антону, укладывая руки на его плечах. Она смотрела на него яркими, красивыми глазами со светлыми крапинками вокруг чëрного зрачка, и улыбалась своей красивой улыбкой, но во взгляде еë жëлто-зелëных глаз читалась тихая печаль.
- Ну мам, не расстраивайся, - тоже улыбнувшись и обняв женщину в ответ, чуть сгибаясь и утыкаясь носом ей в плечо, пытается подбодрить еë парень. - Я ведь в конце концов не навсегда уезжаю, а только на полгода. Тем более, на Новый год к вам приеду. Ну чего ты? Плачешь что ли? - спрашивает парень, вдруг почувствовав влажность на своей шее. Антон чуть отстранился, разгибаясь, смотря прямо в заплаканные глаза женщины. - Ма, ну ты чего? Я ж не умер, - и хохотнул в конце фразы.
- Да иди в жопу со своим "не умер"! - пихает его в плечо женщина, вытирая глаза тыльной стороной ладони. - Будут у тебя свои дети - поймешь. А сейчас завтракать, нам надо выехать максимум через пятнадцать минут.
Антон пожимает плечами и выходит вслед за мамой из комнаты.
Кухня его встречает ярким солнечным светом, лезущем через незавешенное гардиной окно, сладким запахом блинов, дымящейся кружкой чая на столе, и тихим ворчанием отца о том, что сын бессовестный засоня, а родители не спят с семи утра из-за его рейса, о котором "молодая башка", как иногда называл Антона Шастун-старший, предпочитает думать в самый последний момент и заставляет родителей переживать.
- И тебе доброе утро, па, - улыбается Антон на тихие, но достаточно хорошо различимые ругательства отца. Поцеловав сидящего за столом и намазывающего себе на блин, свëрнутый в треугольник, малиновое варенье, отца в висок, Антон пролез на своë место возле подоконника.
Мама поставила перед ним тарелку с уже подстывшими блинами и дымящуюся паром кружку чая.
- У тебя во сколько поезд? - всë не унимался Андрей. Он поглядел на сына с упрëком, за что тут же был осаждëн строгим взглядом Майи.
- В девять тридцать, - запихивая в рот треугольник блинчика, смазанного малиновым джемом, ответил Антон.
- Ты кстати так и живëшь в комнате один? - решила перевести тему мама, тоже надкусывая свой блинчик.
- Ага, - кивает Антон, и с громким чваком облизывает пальцы, на что мама закатывает глаза и цокает. - Ты знаешь, оно и хорошо. Так меньше шансов, что я с кем-нибудь пособачусь. Вон, Катька Добрачëва, однокурсница моя, живëт с какой-то вышибалой женского пола, так они чуть ли не дерутся каждый день. Так что я подумал и мысленно сказал "спасибо" Павлу Алексеевичу за то, что живу один, - парень усмехается, делая большой глоток из чашки и тут же обжигая губы, фыркая и ругаясь одними губами, на что папа даëт ему неплохой подзатыльник за ухо, а мама смеряет укоризненным взглядом.
В дальнейшем завтрак протекает обычно: родители обсуждают что-то про то, что молоко в пятëрочке через дорогу подорожало, и теперь придëтся ходить на рынок, потому что пятнадцать рублей - это вам не шуточки. Отец рассказывает о том, что у Мишки Алексеева, что живëт в соседнем доме, родилась внучка, что их на крестины приглашают, и так далее. Антон вполуха слушает тихое шипение телевизора и то, как приятный, хорошо поставленный голос ведущей новостей объявляет погоду в Мурманске.
Доев отведëнную ему порцию блинов, Антон моет за собой тарелку и допивает из кружки чай, идëт в свою комнату за вещами. Вещи упакованы в чемоданы ещë со вчерашнего вечера, и наглухо застëгнутые, готовые к тому, чтобы Антон их подхватил и отправился вместе с ними на вокзал, что он, в принципе, и делает.
До вокзала доезжают без происшествий. Антон сидит на заднем сидении, наблюдая, как за окном с немного покоцанной тонировочной плëнкой мелькают современные многоэтажные дома Воронежа, ничем не отличающиеся от муравейников. Как проносится в секунду Петровская набережная, и Антон смотрит, как размываются с каждым отдаляющимся километром мачты макета "Гото Предестинации". Как быстро пролетело лето...
Вздохнув, отворачивается от окна, слушая тихо шипящий голос из радио, играющего на фоне.
- Антош, ты билеты проверил? - оборачиваясь назад, спрашивает мама.
- Да, ещë на выходе, - кивнул Антон, отвлекаясь на телефон, что провибрировал в его руке, оповещая о новом сообщении. Ничего важного там не оказалось - лишь ещë один очередной спам.
Машина вскоре заворачивает на привокзальную парковку, проползает первые пять метров в поиске свободного места, и в итоге втуливается между двух легковушек, заезжая передними колëсами на бордюр.
Дверь со стороны Антона распахивается, он выходит из машины и направляется к багажнику. Открывает небольшой отсек и вытаскивает оттуда свой рюкзак, закидывая его на плечо. Сумку достаëт подошедший Андрей, перехватывая ту из рук сына, на что Антон ему благодарно кивает и с хлопком закрывает крышку багажника.
- Ты когда доедешь - обязательно напиши мне, - говорила мама, когда они уже стояли на перроне, и крепко его обнимала; дышала в шею горячим дыханием, в руках сжимала ткань его футболки.
- Хорошо, мамуль. Обязательно позвоню, - улыбнулся Антон, обнимая маму в ответ.
Отец стоял рядом, улыбаясь, а в глазах его блестели слëзы. Антон, заметив это, протянул к нему руку, приглашая в объятия. Тот, поставив сумку на землю, подошëл к ним, укладывая голову сыну на плечо и обнимая их обоих. Послышался внезапный всхлип.
- Ну что вы, в самом деле? Я обязательно приеду к вам в конце семестра! Я ведь не навсегда уезжаю, ма! Ма, ну не плачь, - Антон ласково провëл ладонью по мягким волосам матери, и глянул на отца, который то и дело утирал тыльной стороной ладони мокрые глаза. - Боже мой, ну что это такое? Я ведь теперь нормально уехать не смогу! Ма! Па! Прекращайте давайте, а то я тоже щас плакать буду, и превратимся мы все вместе в мокрую, слезливую кучку!
Мама, последний раз сжав сына в крепчайших объятиях, отстранилась, доставая из кармана летнего платья платок и вытирая им лицо. Отец, поцеловав сына в висок, тоже отстранился, подхватывая стоявшую до этого на земле сумку и вручая еë сыну.
Антон целует каждого из родителей на прощанье, забирает у отца чуть ли не весившую больше него самого сумку и, достав из маленького кармана рюкзака билет, направился к нужному ему вагону.
Антон протянул стоявшей у входа в вагон девушке-контролëрше билет, улыбаясь. Та ответила взаимной дружественной улыбкой, проверила билет и кивнула, отдавая его владельцу. Антон кивнул в ответ и прошëл в вагон, в последний раз окинув взглядом стоящих, прижавшись друг к другу, родителей и послав им воздушный поцелуй.
***
10:46
Антон опускается на свою полку, вытирая ладонями мокрое после умывания лицо, и грузно выдыхает. Он уверен, что сейчас температура в купе не меньше двадцати градусов по цельсию. Старенький кондиционер со своей задачей не справляется, а если и справляется - то на назший балл, лишь плюëтся водой, когда кто-нибудь из едущих вместе с Антоном парней пытается что-то с ним сделать.
Ходящая девушка по узкому коридору вагона, которую Антон иногда ловил пожаловаться на неисправность кондиционера, лишь пристыженно пожимала плечами и, склонив голову в незнании что делать, просила прощение за доставленные неудобства.
Антон лишь качал головой, понимая, что хрупкая девятнадцатилетняя девушка(а что ей именно девятнадцать, Антон уверен, потому что старше она не выглядит совсем) в этой ситуации бессильна, возвращаясь обратно в комнату ни с чем.
Не смотря на то, что Антон полностью и довольно ясно понимает, что девушка здесь и правда не при чëм, он всë равно на неë немного злится. И на заебавшую жаркую погоду Воронежа. И на долбучий, неисправный кондиционер. И на прилипающую к взмокшей спине футболку. И на душащую, не дающую нормально вдохнуть, духоту. И на свою беспомощность в этой ситуации.
- Я открою форточку, никто не против? - Антон поднялся со своего места, оглядывая едущих вместе с ним парней, погребëнных под одну и ту же участь, что и он. После того, как отрицательного ответа со стороны каждого не последовало, а лишь согласные кивки, Антон, перевалившись через маленький, почти бесполезный(как он считал) стол, потянул на себя маленькую ручку. Та с приглушëнным скрипом поддалась, и Антон откинул маленькое окошко нараспашку, впуская в салон хоть немного свежего воздуха.
В комнате и правда стало легче дышать: пять минут спустя никто из присутствующих больше не давится жарким, душащим воздухом, и кто-то из ребят даже достал из своего рюкзака термосок с чаем и пластиковые стаканчики. Не правда ли странно пить горячий чай в жаркую погоду? Да, Антон думает, что действительно странно, но кого это ебëт, когда всë пространство собой заполняет сладковатый, слегка пряный запах чая из термоза, а на стол опускается упаковка крекеров с солью? Вот именно, что никого.
- Будешь чай? - спрашивает его невысокий шатен, протягивая пластиковый стаканчик, наполненный ароматной жидкостью. - С малиной?
"С малиной в лето ещë странне", - думает Антон, но вслух произносит совсем другое:
- Не отказался бы, - улыбается, принимая в руки стакан.
"Почему бы и нет?" - думает про себя, вдыхая дурманящий запах перетëртой с сахаром малины.
- Слава, - представляется парень, протягивая Шастуну руку и дружелюбно улыбаясь во все тридцать два.
- Антон, - Антон отвечает на рукопожатие, представляясь в ответ.
С соседней нижней койки слышится шебуршание, и Антон обращает в ту сторону внимание, замечая, как из-под стола выныривает черноволосая макушка, а после и сам обладатель смолëных, слегка завитых локонов. Парень чуть приподнимает уголки губ, и кладëт на маленький стол плюсом ко всему там лежащему плитку чëрного шоколада.
Слава радостно улыбается, словно ребëнок(хотя выглядит тут старше всех) и протягивает брюнету стаканчик с чаем, который тот, широко улыбнувшись(от чего на его щеках проступили умилительные ямочки), принимает.
- Слава, - повторно представляется он, протягивая руку парню напротив. Тот еë с удовольствием пожимает.
- Арсений, - голос его - слегка с хрипотцой и словно простуженный - приятно оседает на затворках сознания, отдаваясь тихим эхом и заполоняя собой все мысли Антона. Почему-то хочется услышать этот голос ещë раз, запомнить то, как раскрываются губы, произнося каждую буковку, то, как голос плавной трелью льëтся из уст парня - и Антон, неожиданно даже для самого себя, выдаëт на грани слышимости:
- Арсений? Красивое имя...
И ни разу не соврал. Имя действительно красивое. Не слишком длинное, и не слишком короткое, звучное, громкое. Как будто это имя только и суждено носить какому-нибудь известному, обязательно красивому человеку.
Сочитание букв "рс" приятно оседает на языке, "й" на конце имени дополняет своеобразную композицию, создаëт образ - и Антону действительно нравится, как звучит это имя. Хочется повторять его раз за разом, чтобы сладковатый привкус, словно от мëда, оседал на кончике языка, оставался там и подолгу задерживался, словно воспоминание, но Антон одëргивает себя, когда замечает то, как смотрит на него брюнет.
- Спасибо? - скорее и правда вопрос, чем утверждение. И неуверенный вопрос, заставляющий Антона самого засомневаться в том, что то, что он сказал минуту ранее - красивое имя, Арсений - было правильным.
Антон просматривает в глазах парня недопонимание, негодование и вопрос - и ему очень хочется объяснить брюнету - Арсению - что всë, о чëм он мог себе надумать - неправда, полнейший бред и что эти несколько не очень удачных(наверное) слов просто неконтролируемо сорвались с языка - но рядом Слава, наблюдающий за их странными переглядками, который вполне понимает всë, что происходит вокруг, и которому не пять лет, поэтому виновато пожимает плечами, отводя глаза в пол.
Больше он не смотрит в его сторону - стыдно. Стыдно, хотя стыдиться особо нечего - он ведь просто подметил красоту его имени, он ведь не сказал что-то про самого Арсения! Не сказал про пронзительный цвет его голубых, красивых глаз, не сравнил их с океанами, хотя мог! Не сказал про гармонично смотрящиеся черты лица, про мягко прорисовывающиеся скулы! Так, стоп, блять... Ещë этого ему не хватало!
Антон мотает головой так яростно, что отросшие, светлые пряди на его голове прытко скачут из стороны в сторону, и он замалым не заезжает лбом в ножку верхней полки.
Он не хочет признавать того, что посчитал какого-то там парня красивым. Но разве это ненормально? Ненормально говорить окружающим, какая у них привлекательная внешность, какое красивое, необычное имя? Говорить про действительно редкий, голубой цвет глаз? Антон уверен, что это - нормально, но лишь взглянув в эти невинные, словно ребячьи, глазищи, то всë вышеперечисленное кажется настолько сокровенным, интимным, откровенным, сексуальным, что хочется забрать все свои слова назад, потому что - слишком. Просто слишком. Арсений кажется совсем ребëнком со своими неглубокими ямочками на щеках, со светлыми крапинками в глазах, со своим совершенно несоответствующим образу ребëнка хрипловатым голосом. Настолько слишком, что Антон настолько глубоко уходит в свои мысли, и даже не замечает, когда его зовут по имени.
- Антон? Я присяду? - спрашивает Слава, и почему-то Антон тут же подмечает эту невъебенную разницу между голосами парней - хотя голос Славы наверняка звучит даже более грубее, ниже, не смотря на его поплывшую и немного странную улыбку. Антон плевал на этот факт, потому что он не такой. В нëм нет этой сокровенной хриплоты, он не мешается с улыбкой и милыми ямочками, глаза не отблëскивают на солнце так ярко, как глаза Арсения, и именно это и кажется Антону чем-то очень интимным, чего подмечать и даже рассматривать в чужом человеке - чуть ли не настоящее преступление! Это как шлëпнуть девушку друга по пятой точке(или самого друга) - то же самое будет! - Анто-он?
- А? - отзывается Антон немного дëргано, и уставляется ничего не понимающим взглядом на Славу. - Чего? Не услышал просто, - голос его дрожит, и это Антону очень не нравится. Он прочищает горло.
- Говорю, можно присесть? - с улыбкой, словно разговаривает с ничего ещë не понимающим ребëнком, говорит Слава и указывает пальцем на место рядом с Антоном.
- А, да, конечно! Садись! - тут же спохватился Антон, убирая с соседнего места свою дорожную сумку. Вспоминает, как собирал еë вчера вечером, и думает о том, что был вообще не готов к такому пиздецу, который творится сейчас у него в башке. Хочется сделать надрез, вытащить черепно-мозговую коробочку и хорошенько еë встрясти, чтобы прогнать порядком заебавшие мысли из головы прочь.
Он поворачивает голову, и смотрит за тем, как Арсений, устремив свой взгляд в окно и наблюдая за мелькающими деревьями, одиноко растущими среди полустепи Воронежской области, кусает печенье с характерным хрустом, запивает его чаем из пластикового стаканчика, и совсем не смотрит в сторону Антона.
"И слава богу", - думает Антон, тоже отворачиваясь от Арсения и беря из открытой упаковки одно печенье, в один укус съедая его полностью. Ещë не хватало, чтобы Арсений смотрел на него, как на последнего идиота.
И всë же, Антон до сих пор не понимает - что же он такого увидел в глазах напротив, что стало до безбожности стыдно? Что же такого было в этих голубых омутах, смотрящих в упор, что Шастуну пришлось пожалеть о своих словах? Что же такого в самом Арсении, что Антон думает о нëм едва ли не каждую свободную секунду?
Так, стоп... Ещë этого для полной комплектации пиздеца нам не хватало - с хуя ли Антон о нëм думает? С хуя ли его мысли крутятся вокруг черноволосого, голубоглазого паренька, а? С хуя ли он думает о нëм, о его глазах, отражающих в себе пейзаж за окном, о его бледных, искусанных губах, обхватывающих с удовольствием печенье? С хуя ли он вообще на него смотрит?
Антон вновь яростно мотает головой, отгоняя от себя странные, мучавшие его последние десять минут мысли.
"Так нельзя, - думает Антон, и его глаза вновь возвращаются к сидящему у окна, подогнувшему под себя худые, не менее длинные, чем у самого Шастуна, ноги, спокойно смотрящему вдаль и с хрустом жующему крекер парню. - Блять, так нельзя!"
Антон чувствует, как внутри гулко колотится сердце. Чувствует внезапно подкатившее и вставшее поперëк горла чувство тошноты, запоздало понимает, что у него дрожат руки, и тут же, словно испуганная чем-то или кем-то птица, вскакивает со своего места, замечая на себе озадаченный взгляд Арсения и непонимающий - Славы, и выбегает в коридор.
Там, прикрыв за собой дверь, подходит к окну и опирается руками на железные тонкие перила, опускает голову на прохладное стекло и чувствует, как начинает закипать непонятной злобой к Арсению. Он сжимает руки на поручнях, кривит губы и жмурит глаза - хочется кого-нибудь ударить.
Вдруг появившиеся из ниоткуда непонятные чувства, вызванные в нëм при взгляде на черноволосого паренька, он не может объяснить даже самому себе. Ничем не может. Пытается вбить себе в голову, что парень просто красивый, что ничего в этом такого реально нет, но вспоминает его голубые, смотрящие словно в душу, глаза, и, блять, понимает, что видел в тот момент в этих глазах то же самое.
Тело, с головы до пят, словно его только что окатили ледяной водой, пробивает мурашками. Антон крупно вздрагивает.
Голова кипит как чайник, и мысли с противным свистом, оповещающим о кипении того самого чайника, врываются в голову с такой силой, что бьют в сознание.
Арсений чувствовал в тот момент то же самое, то же необъяснимое, что и чувствовал Антон. Чувствовал, просто тщательно скрыл.
Вспоминает то, как заискрились тогда голубые глаза, как задрожал зрачок, как затрепетали ресницы. Как густые, красивые брови слегка изломились, и вспомнил, как в момент поменялось выражение лица Арсения.
Арсений почувствовал это ещë раньше, и поэтому так странно смотрели его голубые глаза.
Антон грузно и тяжело выдыхает. В голове и на языке крутится лишь одно звонкое, громкое, отчëтливое и так хорошо описывающее всю ситуацию "блять".
Тем не менее, в Арсении столь бурной реакции не проснулось - он сидел в углу кровати, беззаботно жевал печенье, смотрел в окно и казался полностью спокойным. В отличии от чуть ли не сошедшего с ума Антона, который места себе не мог найти.
"Ну и хули?!" - действительно - а хули? Чего это Антон так встрепенулся? Чего это так завëлся? Чего это так разнервничался из-за какого-то там Арсения? И - главное - из-за чего? Из-за того, что тот просто взглянул на него каким-то "нетаковым" взглядом? Сам, что ещë более противное, остался спокойным, а у Антона внутри едва не вулкан взорвался!
Антон вновь мотает головой, уже который раз за это утро. Сука, сейчас ведь только утро, только каких-то там одиннадцать часов, а им вместе ещë ехать по совместительству около десяти! Успокаивает лишь тот факт, что они больше никогда не увидятся, а эта ситуация - всего-навсего очередная проделка судьбы, решившей поиздеваться над не готовым к этому всему Антошей.
И от этого становится ещë смешнее и противнее от самого себя - Антон, и будет прогинаться под этим натиском шуток заскучавшей судьбы? Антон, и будет маяться от ебаной иронии? Да срать, боже мой. Плевать с высокой колокольни. Глубоко похуй, нахуй не надо. Они никогда больше не увидятся, блять, а Антон тут уже драму целую устроить успел.
От самого себя и своей вспыльчивой фантазии начинает мутить, и Антон, нащупав в кармане чудом спрятанную там пачку сигарет, удивлëнный своей везучестью, достаëт одну из них и отходит в тамбур, закуривая.
- Молодой человек, у нас здесь не курят, - и минуты не прошло, как его дëргает за рукав футболки молодая контролëрша, у которой Антон спрашивал про неработающий кондиционер. - В поезде так же едут дети, а никотиновый дым - не самое лучшее, чем можно надышаться.
- Я вас понимаю, - Антон кивает. Девушке грубить не хотелось, всë же она находится на рабочем месте и имеет полное право предъявить ему претензию, тем более прямо напротив Шастуна на стене висит предупреждение о запрете курения. - Буквально минуту, и я уберусь, - и улыбается в конце так, что любой ребëнок позавидует, хотя буквально минуту назад был набит до верху желанием кого-нибудь хорошенько избить.
Девушка кивает, и скрывается за дверью тамбура. Антон, как и обещал, докуривает сигарету, заглядывает в пустую туалетную комнату и выбрасывает в урну бычок, возвращаясь в комнату.
Перед тем, как открыть дверь, глубоко вдыхает и выдыхает, чувствуя, как начинают неметь пальцы.
В голове бьëтся одна мысль: "Просто пережить это дерьмо и всë", но наличие этой мысли всë равно никак не облегчает ситуацию.
Антон злится теперь на самого себя. В купе сидит какой-то ëбаный попутчик, о котором Антон, по приезде в Питер, забудет и не будет вспоминать ещë очень долго, на которого, по большому счëту, ему вообще должно быть похуй, а он тут стоит, в коридоре, держится за ручку двери вспотевшими ладонями, собирает удивлëнные взгляды прохожих и мнëтся, словно девка молодая перед первым сексом! Никак не может собрать воедино ебаное двадцать пять раз мужество и открыть чëртову дверь!
Всë это кажется настолько странным, что он на секунду прекращает верить в происходящее, думая, что всë ещë спит у родителей в квартире, но тут из-за этой самой двери, с размаху еë открыв, выходит что-то бодро говорящий Слава и едва ли не врезается в Антона, преградившего ему путь.
- Ой, а мы как раз тебя хотели идти искать! - радостно заявляет шатен, пропуская Антона внутрь, чуть отойдя от прохода. - Где ты был? - не унимается Слава, и садится на край койки Антона, уставляясь на него выжидающим взглядом.
- Курил, - немногословно отвечает Шастун, проходя к своему месту у окна и с грохотом заваливаясь на сидение. Ответ получился недружелюбным и в каком-то смысле даже грубым, из-за чего Антон прикусывает язык. Грубить Славе совсем не хотелось, и когда он не слышит больше шебуршания сзади себя, заставляет себя обернуться и обеспокоенно сказать: - извини. За грубость. Пожалуйста.
- Ничего, - Слава вновь расплывается в улыбке, и глаза его - бордово-кофейные - наливаются ярким, почти детским блеском.
- А разве можно здесь курить? - хрипло спрашивает голос с соседней койки, и Антон чувствует, как ëкает что-то внутри, когда он вновь различает в этом голосе знакомую хрипотцу, от которой с ног до головы пробивает мелким разрядом тока. Не сложно догадаться, кто говорил, ведь так?
Антон оборачиваться на источник звука не смеет. Вернее, не находит сил. Он пилит взглядом в дверной проëм, рассматривает незамысловатые узоры на поласе, тянущегося вдоль коридора. Смотрит за тем, как мелькают за окном деревья, уходящие своими верхушками в небо, за тем, как мечутся птицы, летят за поездом, словно за последней надеждой.
Чувствует, как по спине ползут проклятые мурашки, как по позвоночнику пробегается холодок и как застывает, упираясь, словно колючие иголки, в пятки.
Антон долго не отвечает, и Арсений уже отворачивается к окну, не дожидаясь ответа, как парень глухо проговаривает:
- Можно. Если договориться, то можно, - и, с трудом повернув голову в его сторону, смотрит на него, встречаясь со взглядом голубых глаз.
Арсений чуть щурится, и в глазах его отражаются мелькающие без конца деревья за окном. Он смотрит на Антона спокойным взглядом, и Антон наконец расслабляется, понимая, что Арсений либо ничего странного в поведении Шастуна не заметил, либо его это реально не колышет.
Становится действительно проще дышать. И нет, теперь это ощущается совсем по-другому, не так, когда Антон открыл форточку, запуская в маленькую комнатку свежего воздуха, нет. Лëгкие больше не забивают камни сомнений, мучительные и выводящие из себя мысли о том, а что же подумают о нëм посторонние покидают замученную, светловолосую голову, и Антон расслабленно, громко выдыхает.
Он откидывает голову на спинку сидения и прекрывает глаза. Слава ещë что-то спрашивает у Арсения, кажется, что-то тоже на счëт курения, но Антон их уже не слушает.
Голова, словно отрубленная и безобразным образом кинутая в кастрюлю, перекипела и теперь ощущается настолько горячей, что перед глазами Антона начинает всë плыть.
Он просит парней о том, чтобы те разбудили его, как они будут к Туле подъезжать, объясняя тем, что там в поезд подсядут ещë люди, и поезд будет стоять около двадцати минут, и что можно будет выйти на нормальный перекур, а сам, устроившись поудобнее на спинке своей койки, прикрывает глаза и минуты спустя, под мерный стук колëс поезда и под жужжание неисправного кондиционера, проваливается в сон.