Случайная неслучайность.

Глава 2, в которой всë только начинается.

Тульская область
Август, 29.
16:35

Антон прихватывает губами тонкий фильтр сигареты, затягивается и выдыхает едко пахнущий дым. Наблюдает, как тот, сгрудившись, поднимается вверх высоко над головами столпившихся на перроне людей и рассасывается, разбивается на несколько частей, красиво растворяясь в воздухе.

Антон ловит на себе недовольный и укоризненный взгляд какой-то женщины, идущей с маленьким ребëнком, смотрящим на него во все глаза, но никакого внимания на это не обращает и вновь затягивается.

Как он и предполагал - выход из душного купе и полные лëгкие свежего воздуха(и не только воздуха) относительно ему помогли, освободив кипящую светловолосую голову от грузных мыслей. Сигаретка тоже так неплохо повлияла на затуманненое сознание, расслабляя, и обратно в маленькую комнатку Антон возвращался уже в приподнятом настроении и с каким-никаким спокойствием внутри.

Дверь с характерным и уже знакомым грохотом отъезжает, открывая глазам Антона достаточно занимательную картину: на маленьком столе стоят две большие сумки, от веса которых этот самый стол чуть ли не ломится пополам, а над головой Арсения, сидящего с до сих пор невозмутимым лицом, на второй полке копошиться какой-то парень. Слава вновь потягивает свой малиновый чай, развалившись с краю на кровати Антона.

Антон встретился взглядом со Славой, и в его глазах он увидел то же непонимание, которое было и в его зелëных. Парень на это лишь пожал плечами, мол, кто что знает, и вновь отпил из пластикового стаканчика.

Антон фыркнул про себя, чуть вздëрнул бровь вверх в негодовании и прошëл наконец к своей койке, усаживаясь на неë с грохотом и уставляясь прямо на сидящего напротив Арсения. Тому, по всей видимости, действительно было всë равно на происходящее вокруг. Он даже не обратил внимания на открывшуюся дверь и на вошедшего Антона, а на копошащегося парня у себя над головой вообще предпочëл забить.

Антон не устаëт поражаться его невозмутимости и пофигизму, ведь что тогда, пару-тройку часов назад, когда Антон тут сгорал изнутри от переполняющих и накатывающих огромными, сильнейшими волнами чувств, что сейчас, когда этот самый парень, даже ни с кем не поздоровавшись и не окинув хотя бы изучающе-презрительным взглядом, молча забрался на верхнуюю полку и затих.

Так, в такой достаточно напряжëнной обстановке и давящей тишине, они провели около получаса, до того момента, пока парень не спустился и не вышел за дверь купе.

- Пиздец, - выдал общую мысль Слава, и Антон слегка усмехнулся, поглядывая боковым зрением на только что закрывшуюся дверь.

Арсений зашевелился, привлекая к себе внимание Антона. Шастун проследил за тем, как парень с шорохом перелистнул страницу книги, поджимая одну из ног под себя и обхватывая ту рукой, опуская черноволосую голову на остро торчащее из-под не слишком длинной ткани шорт колено.

Вообще Арсений оказался очень худым. Антон, когда смотрел на его впалые щëки и запавшие, с серыми тенями вокруг глаза в первый раз, сначала и не заметил этого, но когда Арсений незадолго до остановки поезда встал, по всей видимости, в туалет(он Антону не отчитывался в своих действиях), Антон смог разглядеть словно специально продемонстрированные торчащие косточки ключиц из-под горловины растянутой футболки, и практически по-больному тонкие запястья. Эти самые шорты висели на нëм, как в принципе и на Антоне, как на вешалке, и в чëм-то да они были похожи.

Антон вновь зацепляется взглядом за его умиротворëнное лицо, наблюдая за тем, как при каждом лëгком движении поезда подпрыгивают его пушистые, чëрные волосы, как красиво переливаются на свету от бордово-коричневого цвета до чëрно-фиолетового. Смотрит, как длинные, аккуратные пальцы перелистывают страницы, как ухватываются за краешек переплëта книги, словно мëртвой хваткой, и вдруг почему-то думает, что так расслабленно и комфортно он себя еще никогда не чувствовал.

И тут встает вопрос - что же подействовало так на настроение и самого Шастуна, что буквально пару часов, да даже грëбанных двадцать минут назад, когда он тяжëлой походкой выходил из вагона на перекур, он был готов вырезать весь мир из-за этого черноволосого, до жути бесючего паренька, а сейчас он сидит, смотрит на него во все глаза, и чувствует, как мерно и спокойно сердце отстукивает свой ритм в груди, и как тепло становится где-то глубоко внутри?

Головой вертит, прогоняя вновь ставшими тяжëлыми мысли, и переводит взгляд от всë ещë расслабленного Арсения в окно.
Погода почему-то там заметно начала портится, и сейчас в комнате уже не так жарко, как было до этого, когда они ехали по Воронежской области. На небе с невообразимой скоростью стали сгущаться серые, неприветливые тучи, город, окружающий поезд по обеим сторонам, стал окрашиваться в серый и словно потерял все красочные оттенки, которыми был напыщен до этого, и уже примерно через двадцать минут раздался первый, не слишком громкий, но достаточно различимый громовой удар, а после по трëхслойному стеклу купе застучали крупные капли дождя.

- Да уж, сразу ясно, что в Питер едем, погода портится, как по щелчку пальцев, - монотонного говорит Слава, тоже увлечëнный происходящим за окном, и Антон чуть слышно усмехается, вновь отворачиваясь к окну.

Так проходит ещë какое-то время - Антон зависает в соцсетях, иногда бубня под нос ругательства о том, что грëбаный интернет не ловит; Слава поднялся к себе на кровать и недолго ещë там шебуршал, после чего затих. По всей видимости - уснул. Арсений неотрывно листал книгу в нейтральной серой обложке, и было очень сложно(Антон бы сказал, что практически невозможно) различить, что же это за книга или хотя бы малую часть еë содержания.

Тот странный парень, подсевший к ним в купе на станции в Богородицке, больше не появился с того момента, как оставил вещи и ушëл, и у Антона появились предположения, что тот едет вместе с какой-то компанией, и ему просто в том купе, в котором они покупали места, не хватило для него и его пришлось закинуть туда, где было свободно так нужное место. Иначе как ещë можно объяснить практически двухчасовое его отсутствие? По вагону всë это время ему вряд ли бы кто разрешил шастать.

Антон особо мыслей на нëм не зацикливал - парень и парень. Иногда, непроизвольно и явно неожиданно даже для самого себя, кидал взгляды в сторону Арсения, по-прежнему листавшего с шорохом книгу и полностью поглощëнного этим процессом, наблюдал, как яркий свет из окна путался в его тëмных волосах и как аккуратно, словно мягко поглаживая, ложился на белоснежные(в прямом смысле этого слова; людей, кожей бледнее, чем у Арсения Антон ещë не встречал), впалые щëки, и, когда всë же ловил себя, застывшего и зачарованного за этим занятием, с трудом себя одëргивал, возвращая взгляд в потухший экран телефона.

Ближе к семи вечера стали закругляться и потихоньку стелить постели. Поезд прибудет на конечную точку около пяти утра, а до этого времени нужно хорошо отоспаться чтобы не проспать остановку, так что все дружно решили, что уже сейчас нужно ложиться.

Антон, выловив в коридоре сновавшую туда-сюда без конца и края девушку-контролëршу, попросил еë о ещë одном комплекте постельного белья, потому что, как оказалось, как раз-таки на его кровать и не доставало простыней.

Девушка попросила подождать немного, и метнулась в тамбур, после чего, по истечению нескольких минут, вернулась с упакованным в плотный полиэтиленовый пакет комплектом в руках.

Антон благодарно кивнул, скрываясь за дверью купе. Расстелить простынь и заправить подушку в наволочку не составило труда. Одеяло Антон решил не заправлять, потому что, хоть ночью и не настолько жарко, как днëм, всë же мучиться от жары и духоты под этим самым одеялом не хотелось вовсе.

Тот самый странный парень пришëл в купе только тогда, когда все присутствующие там уже лежали на своих местах в преддверии сна. Он, грузно дыша и гулко топая, взобрался по лестнице на свою койку и включил яркий свет фонарика телефона.

Послышалось недовольное шебуршание с верхней полки над головой Антона и тихое кряхтение, а после и глухой шëпот Славы с просьбой о том, чтобы пришедший парень был потише. Тот лишь фыркнул, кинул короткое и явно недружелюбное "щас", и вновь зашуршал.

Антон уткнулся носом в подушку, прячась от яркого света фонарика. Казалось, тот наглый и невоспитанный парень специально светил ему, Антону, прямо в глаза, параллельно шебурша и мешая наконец окунуться в забытие сна.

Спать хотелось неимоверно, хотя, если так посмотреть, то Антон за этот день ничего такого особенного и сверхъестественного не делал, но длительная поездка в почти что одном и том же положении из-за роста неплохо так утомила своей неизменчивостью и скукотой.

Когда же парень всë-таки угомонился и улëгся, в комнате наступила долгожданная и спокойная тишина, и слышно через еë плотную оболочку было только стук колëс поезда, едва уловимый треск ламп из коридора, приглушëнное жужжание кондиционера и мерное дыхание с соседней койки.

Антон вдруг распахнул глаза, уставляясь перед собой размытым, полусонным взглядом. Он усердно вслушивается в эту окутавшую собой тишину, и действительно улавливает в ней тихое, практически на грани слышимости, сопение.

Заглянув под стол, упëрся взглядом прямо в умиротворëнное лицо Арсения. Тот спал спокойно, но иногда дëргал верхней губой или хмурил брови. Губы его, искривлëнные какой-то неясной никому эмоцией, сжаты в плотную тонкую линию, и в тусклом свете луны из окна, свет которой едва поступал в маленькое отверстие окошка, казались ещë бледнее чем утром.

Волосы парня, примятые и всклокоченные, падали на лоб, прикрывая собой трепещущие ресницы. Синяки под глазами, которые, при первом взгляде Антона на них, ужаснули его, выглядели в ночном свечении ещë более глубже, чернее и страшнее.

Антон перевëл взгляд ниже, останавливаясь на торчащем и постоянно дëргающемся кадыке. Его шишка выделялась на бледной коже так сильно и торчала так точно, что самому Антону пришлось сглотнуть набежавшую вмиг слюну.

Антон отворачивается от парня к стене и ещë долго лежит с мыслью о плотно сжатых, бледных губах и бегающем кадыке, и почти уже проваливается в сон с этой картинкой перед глазами, как слышит из-за спины тихое шуршание, а после и уже достаточно отчëтливый, хотя и до сих пор аккуратный, топот ног по полу и открывание грохочущей двери.

Вышел Арсений. Это Антон точно понял. Только тот ходил так тихо, стараясь не издавать особо громкие звуки, и так долго и медленно открывал катающуюся дверь. Он так же тихо и пришëл, проскальзывая в маленькую комнатку, словно тëмная тень.

Шарохался тот около десяти минут, за которые Антон успел на половину провалиться в сон, но тут же резко открывает глаза, выпадая из приятного блаженства, когда вновь слышит, как дверь купе с протяжным скрежетом открывается, давая мерзкому жëлтому, приглушëнному свету проникнуть через образовавшуюся щель.

Арсений тихо, практически неразличимо шагая, подходит к своей койке, чем-то негромко, боязливо-осторожно шебуршит, тяжело дыша, и вновь скрывается за дверью купе.

Антон, проводив глазами нечëткий силуэт парня в коридор и проследив, как за ним так же тихо и осторожно закрываетая дверь, вновь откидывается на подушку, устало прикрывая глаза.

Перед глазами плыли белые пятна и взрывались бесцветные салюты, сознание падало в бездну и ударялось о пол, Антону казалось, что он летает где-то под потолком и уже совсем не здесь. Стук колëс поезда остался где-то позади опусташëнной головы Антона, все внешние звуки утихли и стали едва различимыми, но эту иддилию, состоящую из тихого шума в ушах и чëтко ощущаемого пульса в висках, вновь нарушает проскользнуший внутрь парень.

Антон вымученно стонет и даже материться себе тихо под нос, недовольный тем, что его так внаглую выловили из состояния покоя и умиротворëнности. Он, по-прежнему что-то недовольно бурча едва слышным шëпотом, поворачивается на источник шума и ещë пару секунд глядит тому в спину, соображая и собираясь с мыслями, а потом громко и достаточно грубо выпаливает:
- Ты угомонишься сегодня, или нет?

Парень чуть дëргается от его гневного, резкого комментария и раздражëнного тона. Дыхание его учащается, что отлично различимо по шуму выдыхаемого и вдыхаемого воздуха; он громко начинает сопеть, что-то тоже очень неразборчиво ворчит, подрывается с места, чуть ли не снося стоящую на столе бутылку воды, и вновь выбегает из комнаты, на этот раз достаточно звучно хлопая дверью.

Антон в который раз откидывается на подушку, больно ударяясь головой о торчащий борт кровати, но не обращая на это внимания. Затылок простреливает болью, но Антон лишь хмурится и чуть сползает вниз, дабы не лежать на жëтской железяке, раздражëнно выдыхая.

Злость на Арсения вновь возвращается и набирает обороты. Но теперь это не та злость, что переполняла его несколькими часами ранее, когда хотелось Арсения прибить за то, что внутри Антона навëл кипишу, а сам, главное, остался спокойным. Теперь на него хочется наорать, может, даже долбануть по затылку за то, что мешает нормально спать, и всë равно, чего он там про него подумает.

Антон сжимает руки в кулаки, зарываясь носом в подушку, но это не помогает вновь вернуться в то ощущение полëта, в котором он пребывал некоторое время назад. Тряска вагона действует на нервы, хотя, по сути своей, должна влиять на человека успокаивающе. Гудение ламп из коридора как будто только усилилось, и теперь раздражающе стучит по ушам. Дыхания парней, едущих вместе с Антоном в одном купе, которое раньше не тревожило его вовсе, сейчас кажется самым громким звуком, и Антон кажется начинает понимать, почему Гитлер развязал Вторую мировую войну - сам готов пойти на крайние меры, чтобы угомонить собственный пыл.

И, кажется, находит решение своей проблемы - ведомый чем-то немыслимым, тем, чем обычно не пользуется, встаëт со ставшей неудобной койки и так же тихо, как до этого это делал Арсений, выскальзывает в коридор.

Глаза приходится резко зажмурить из-за режущего, кажущегося ярким света коридорных ламп. Антон чуть поморщился, оглядываясь по сторонам.

Основной свет, ещë более противный, чем этот, прикрутили, и сейчас узкий коридор освещает белый, едва рассеивающий темноту свет. Двери во все купе плотно закрыты, из-за какой-то даже слышен отчëтливый, грубый мужской храп. Антон глянул на старенькие, с трудом работающие, но всë же электронные часы, висящие над проëмом в тамбур в конце коридора, на циферблате которых приглушëнно-зелëным светилось время - 22:34.

- Сука, - тихо выругался себе под нос Антон. Так поздно ложиться он не собирался вовсе, потому что знал, что проснуться ему будет очень сложно. Но, видимо, все его планы рухнули из-за одного черноволосого придурка, который мечется по поезду туда-сюда, всë никак не угомонится и мешает уснуть. И Антон, хмуря брови, проходит по длинному коридору вплоть до его конца, намереваясь застать там это всклокоченное чучело и хорошенько настучать ему по этой самой растрëпанной макушке, чтобы наконец улëгся и затих.

Антон не успел перешагнуть порожек, разделяющий коридор и маленькую будку тамбура, как ему навстречу из-за двери, ведущей в туалет, вылетает Арсений. Он с разгона(и где он его только взял - пространство настолько маленькое, что здесь бы и ребëнок нормально не разбежался) впечатывается всем корпусом Антону в грудь, стукаясь макушкой ему о подбородок, и тут же отлетая назад, ударяясь затылком о железную дверь.

Антон громко матерится, тут же хватаясь за ушибленную челюсть, чуть растирая, чтобы не так остро чувствовать боль.
Арсений, судорожно метая взглядом, прижимает руки к груди, смотрит на Антона широко распахнутыми, почерневшими глазами с расширенными зрачками, и сжимает пальцами пачку сигарет.

Антон смотрит непонимающе на него, на то, как он буквально дрожит. И непонятно от чего - от сквозняка, что тянется через незаделанные пеной окна, от страха, или от чего-то ещë.

Арсений скомканно извиняется, поглаживая яростными и быстными движениями предплечья, и Антон невольно обращает на них внимание - в промежутках, когда тонкие пальцы не касаются бледной кожи, видны розоватые, ещë не налившиеся кровью полосы, неясно, чем оставленные, и Арсений, ощущая, куда же глядит Антон, тушуется ещë больше и как будто делается из своих сто девяносто сантиметров(Арсений достаточно высокий, Антон это заметил сразу, и всего лишь на полголовы ниже самого Шастуна) совсем маленьким, словно ребëнком. Только ребëнок этот с израненными руками, с пачкой дешëвых сигарет, зажатых между пальцев, с перекошенным неизвестной эмоцией лицом, со стоящими в глазах слезами, и пахнущий грустью, печалью. Болью...

Антон смотрит на Арсения, и понимает - у печали и боли запаха нет, но как тогда обозвать ауру, которая кружит вокруг Арсения плотной оболочкой и пахнет так неприятно - сыростью, гнилью, старостью?

Арсений, всë ещë что-то бурча под нос, проскальзывает мимо Антона из маленького закоулка тамбура в длинный коридор и, не обернувшись, быстрым шагом и гулко топая, понëсся, запинаясь о свои же ноги, к их дальнему купе, в конце громко закрыв дверь.

Антон непонимающе смотрел ему вслед, так и не сделав того, за чем шëл. Когда он увидел Арсения - перетормошенного всего, со взъерошенными волосами, с сумасшедшим взглядом и перекошенным лицом, весь запал дать ему пизды испарился, словно по щелчку пальцев.

Такое поведение со стороны Арсения Антон никак не мог ожидать - он казался мертвенно спокойным, совершенно невозмутимым, не подëрнутым ни одной эмоцией, парнем, не меняющий своего серьëзного выражения лица буквально никогда, сложного на выражение чувств и так далее, и наблюдать, как он, этот строгий парень с пустым взглядом, ведëт себя, словно в истерике, мечется, не находя себе места, шугается, и всë никак не может успокоиться - все представления о якобы "аристократично-холодном молодом человеке" рушатся абсолютно так же, как и сам Арсений.

Арсений рассыпался на глазах Антона, словно ударившийся о пол графин, издав такой иллюзированный лязг, что Антон аж дëрнулся. Дëрнулся от осознания, что перед ним только что треснула непрочная маска серьëзности и сдержанности, издав этот самый жалкий звук.

Арсений теперь вызывал в Антоне ещë больший интерес, который никак невозможно подавить. Хочется посмотреть, что же будет дальше, или узнать причину его такого поведения. Антон понимает, и, более того, понимает отчëтливо, что лезет в личное пространство совершенно к незнакомому парню, и осознаëт, что это вторжение вполне может быть самому Арсению неприятно, но пропуская этот факт мимо своего мозга, решительно разворачивается, лбом ко лбу сталкиваясь с рассерженной его похождениями проводницей.

Раздражëнное еë выражение лица ясно, как трава зелëная, и Антону приходится, отклонившись от своих внезапных планов, виновато ей улыбнуться и проскочить в дверь, ведущую в туалет.

Закрывшись для большей правдоподобности на замок, Антон облокачивается на холодящую кожу стену, морщась от неприятного запаха.

Комната совсем узенькая, малоосвещаемая. Под потолком едва заметно мигает маленькая, слабая лампа, и Антон себя в зеркале почти не видит.

Антон отлепляется от стены, облокачиваясь руками на края раковины, разглядывая своë отражение в залапанном, старом зеркале. Оттуда на него смотрел уставший, со вставшими ëжиком, светлыми волосами, парень, у которого под глазами залегли неясные, но достаточно различимые(если приглядеться) чëрные круги. Опущенные щëки и тяжëлые виски явно не говорили о том, что завтра Антон будет нормально выглядеть, а не как чудовище, и Антона этот факт не то чтобы расстраивал, просто от него было самому себе же хуже.

Последний раз бросив взгляд на своë отражение, уже хотел выходить из душной, неприятно пахнущей комнаты, как краем глаза заметил странную бумажку на раковине.
Приглядевшись, понял, что это упаковка каких-то таблеток, и уже хотел плюнуть на это и уйти спать, как до него дошло, что упаковка этих таблеток принадлежит Арсению.

Наверное, Антону не стоило трогать эту упаковку. Не стоило вообще идти вслед за Арсением ни под каким предлогом. Не стоило вообще брать билет на это число, в этот вагон, в это купе. Не стоило вообще заходить в туалет. Потому что ему теперь кажется, что он знает то, чего знать не должен был вообще.

Понять, что упаковка эта никак иначе, как от успокоительных таблеток, которые, по всей видимости, забыл здесь Арсений, совершенно нетрудно. Труднее выпустить эти таблетки из рук и прекратить впиваться в них глазами, словно в восьмое чудо света.

Упаковка самая обычная, непримечательного, белого цвета, такая, какую обычно можно увидеть на полках в аптеке. Только название у неë намертво заклеена синей изолентой - наверняка личные загоны Арсения. Синим тонким шртифтом в углу написано "Безопасная альтернатива транквилизаторам и антидепрессантам" - в общем-то все отличительные черты этой упаковки.

Упаковка оказалась пустая, из неë даже была вытащена пластинка, которая обнаружилась валяющейся за мусорным ведром.

Вчитываться в состав и искать какой-то подтекст, которого и нет, Антон не собирался.
Честно, первая мысль, которая появилась у Антона в голове, когда он увидел его в таком состоянии, была о том, что Арсений оказался очередным наркоманом, хотя и изначально была маловероятной, ведь наркоманы печалью не пахнут(что это вообще за странные какие-то писательские замашки в тебе, Антон?).

Оставив всë, как было, Антон проворачивает замок и выходит в коридор.

Дверь с тихим грохотом(Антон попытался сделать этот грохот максимально тихим) отъезжает, и Антон проскальзывает в образовавшуюся дырку.

В комнате тихо; казалось, здесь кроме едва слышно копошащегося Арсения никого не было, но если прислушаться, то можно было уловить сопящее дыхание Славы и похрапывание того странного, даже не представившегося парня.

Шастун проходит вглубь, прикрывая за собой дверь.
Арсений на него не оборачивается, сгорбливается, делаясь ещë меньше.

Шастун тяжело вздыхает, укладываясь на кровать и отворачиваясь к стене. За спиной ещë какое-то время слышится шорох, пыхтение Арсения, но в конце концов утихает и оно, оставляя парней, поглощëнных какой-то общей беспокойной бессонницей, в полной тишине.

Стучание колëс поезда и мерное покачивание вагона уже не кажется таким приятным. Атмосфера, обычно царившая в тесных купе, давит, а от всепоглощающей тишины, кажется, лопнут сейчас барабанные перепонки.

Арсений больше никаких звуков не издаëт. Он закопался в одеяло с головой, отвернулся лицом к стене, и затих. Не дышал больше так громко, не сопел заложенным носом, не вошкался, ничем не шебуршал. Но Антон словно чувствовал, что тот не спит.

Это непонятное чувство, поселившееся в его груди, всë ворочалось, заменяя собой Арсения, и мешало. Мешало и то, что теперь Антон знает об Арсении намного больше, чем стоило, и это, так сказать, комбо из не очень приятных мыслей давило на усталую Антонову голову, только сильнее утомляя и с тем же не давая уснуть.

Это бесило. Бесило и мерное сопение Славы, и похрапывание парня, и присутствие Арсения. Арсений. Какого хрена Антон из-за него не спит? Какого хрена думает о нëм? Какого хрена вообще происходит?!

Антон смотрит уставшими, болящими глазами в окно, где уже светает, и злится только больше. По всему вагону тишина, все спят. И только он, почему-то, никак не может, а ведь ему, считай, больше всех надо. А, нет, не он один. Ещë Арсений. Он тоже не спит, грузно опять дышит, но это уже не бесит Антона. Было бы намного хуже, если бы Арсений тоже спокойно уснул, оставив бороться Шастуна одного с грëбаной бессонницей, накрывшей его с головой и окутавшей со всех сторон, да так плотно, что ни один сон так и не смог бы пробиться через эту плотную оболочку.

Арсений - совершенно левый и ничего не значащий для Антона человек. Попутчик. Просто парень со своими африканскими(ладно, не африканскими - Арсений слишком бледный для Африки), больными такаранами в голове. Да, у него красивые, пустые голубые глаза. Да, мягкие, пушистые, разогревающие в Антоне большой соблазн "погладить" волосы. Да, у него красивый, просевший голос, нежели пищалка(иногда) Антона. Но Антон никак не может к нему приписать слово "обычный".

Обычный молодой парень, едущий вместе с ним в купе, правда немного вызывающий в Антоне интерес своим странным поведением, но это ведь ничего, ведь так? Конечно, нет. Эти грëбаные похождения туда-сюда, молчаливость, необщительность, холодность - синонимы к этому Арсению. Ещë добавить "странность", "отчуждëнность", "ошалелость в глазах", и вообще комбо соберëтся.

Антон мотает из стороны в сторону головой, за малым не ударяясь о стол. Ну вот почему этот Арсений(вернее, его состояние) ебëт именно Шастуна? Почему не Славу, который, между прочим, добрее и веселее всех? Почему не этого парня, хотя ну его в жопу, его вообще ничего не тормошит. Почему именно Антон? Где он так провинился, что сейчас лежит в состоянии недоваренной сосиски, смотрит в черноволосый затылок Арсению, наблюдая, как его бока под пододеяльником беспорядочно вздымаются, и никак не может заснуть? Видимо, не уследил, и всë-таки накосячил. И, по всей видимости, очень-преочень сильно...

Арсений вздыхает вдруг резко, разворачивается, сбивая и так скомканные под ним простыни, и распахивает глаза, усталвяясь ими прямо на Антона. Его взгляд уставший, поплывший, такой же замученный, каким смотрит на него сейчас Антон.

Стоит ему сфокусироваться и понять, что Антон смотрит на него в ответ не менее вымученным, но уже как-то более или менее смирившимся взглядом, то Арсений резко и сильно жмурится, только почему-то в ушах звенит у Антона.

Он вновь дëргается, зарываясь лицом в подушку, и отворачивается от Антона, словно тот какой-то запретный экспонат, на который нельзя смотреть.

Антон закатывает глаза - сука. Арсений, какая же ты сука. Просто наглая сука, не дающая Антону нормально закончить эти ëбаные, слишком длинные сутки.

Антон, в край распсиховавшись, разворачивается к стене и тычется в пыльную спинку своего дивана-кровати. За спиной вновь слышатся шебуршания, и Антон, ведомый каким-то странным предчувствием, разворачивается, замечая, как Арсений, поджав ноги под себя, смотрит на него.

На этот раз он не отворачивается от Антона, не прячется, смотря в упор чëтким, требующим взаимного внимания, взглядом.

И, знаете, лучше бы Антон никогда не оборачивался, засунул бы своë грëбаное предчувствие куда-подальше и остался в прежней позе - может, в конце концов, заснул бы - потому что с другой стороны маленькой комнаты на него смотрят два зияющих, широкораспахнутых глаза.

Антона аж прошивает от упругости этого взгляда, и он, чуть проморгавшись, разворачивается обратно к Арсению, пытаясь выявить в этом ошалелом, немного больном взгляде скрытый смысл. Но Антон никогда не умел читать между строк, сколько бы не напрягался.

Вот и сейчас, как бы он не вглядывался, как бы не пытался распознать, что же выражает взгляд Арсения помимо всей перечисленной выше груды эмоций, он никак не мог прочитать самого главного. А читать было о чëм.

Арсений отводит от него взгляд сам, подтягивает подушку ближе к себе, утыкаясь в неë лицом, и больше не шевелится и не выходит из этой позы, по ощущениям, целую вечность, пока вновь грузно не вздыхает прямо в ткань подушки, и не уваливается обратно на кровать пластом.

Антон наблюдает за этой сценой через плечо, с недоумением прослеживая все действия Арсения. Теперь парень кажется ему ещë странне.

Антон вымученно откидывается на подушки, жмурит глаза до белых пятен перед глазами и шума в ушах, и давит на уставшие, тяжëлые веки ладонями.

"Как же я заебался, блять."

Единственная мысль, которая вот уже полночи бьëт по вискам не молоточком, как это обычно бывает, а хрен пойти где откопанным молотом Тора, да ещë и с такой силой, что Антон вылетает. Он чувствует, как потихоньку начинает болеть и трещать по швам голова.

Засыпает Антон только под утро, весь измученный, с красными, раздражëнными глазами, синяки под которыми удобно устроились и не собирались ещë очень долго сходить, и с болящей головой.

Момент, когда именно Антон уснул и долго ли это продолжалось, Антон не помнит - после той яркой сцены, где Арсений сидел в обнимку с подушкой, смотря на Антона вылупленными глазами, дальше всë шло словно в тумане.

Кстати, об Арсении.

Антон проснулся от ебучего будильника, звенящего прямо над ухом. Он только-только уснул, но время его не пощадило, не замедлившись даже на долю секунды, чтобы дать Антону поспать.

Ребята уже проснулись и складывали немногочисленные, вытащенные за эту утомительную поездку вещи обратно в рюкзаки и складывали постели.

Антон тут же обернулся на койку, на которой, по идее, должен был сидеть Арсений, не давший вчера Антону нормально отоспаться, но его место пустовало. Не было ни его чëрной сумки, увешанной какими-то странными значками, картинку которых Антону так и не представилось рассмотреть, ни его самого. Даже постель аккуратно была свëрнута и оставлена на краю кровати.

Антон недоумëнно оглянулся на спустившегося Славика, но тот лишь повëл плечами - видимо, тоже задавался этим вопросом.
Антон хмыкнул.

"Бог с ним", - подумал он, тряхнув головой. Этот черноволосый, долговязый дрищ напихал в Антонову голову столько пуха, что теперь только вытряхивать и вытряхивать.

Поведение парня всë ещë было удивительно и странно для Антона, но тот, нахмурив густые брови, из-за чего неотдохнувшая голова заболела ещë больше, постарался отмести все надоедливо жужжащие мысли подальше от и так кипящего мозга, принимаясь убирать постель.

В воздухе, плотно сжатом тесными стенами купе, витал тонкий аромат холодка, утренней росы, табака и чего-то специфического, мужского - всë, что оставил после себя Арсений.