Случайная неслучайность.

Глава 7, небольшая, но играющая большую роль в отношениях парней.

Санкт-Петербург
Октябрь, 5
15:45

Прошло почти две недели, а парни так и не поговорили. В тот день между ними всë кардинально поменялось — больше не было этих тëплых, успокаивающих разговоров перед сном на отстранëнные темы, которые так любил и ждал Антон. Арсений прекратил звать Антона с собой на кухню, стал есть свой анаком в одиночку. Прекратил приходить в курилку. Они даже перестали желать друг другу доброго утра или спокойной ночи, а "Ява" стали почему-то так сильно горчить, словно Антон постоянно покупал какую-то дешëвую хуету, завëрнутую в бумажку, а не сигареты. В общем, сигареты приобрели отвратительный привкус, оставляя на языке горьковатый осадок, и не то, что "Ява", так свои любимые и неизменные "Мальборо", которые Антон преданно носил в карманах джинс с девятого класса, прекратили доставлять то удовольствие, что доставляли раньше, да и вообще преобрели не менее отвратный и горький привкус.

Вообще, в последнее время для Антона всë словно приобрело горький привкус. Стало сложно просыпаться по утрам, особенно если заведомо знать, что Арсений ему не улыбнëтся, не скажет привычное, хрипловатое "доброе утро", не пожелает хорошего дня. Стало сложно концентрироваться на работе, на лекциях. Все мысли Антона были заняты Арсением, он словно заполонил всë здравое сознание Антона, и никакой другой информации в голову Шастуна проникать не разрешал.

Преподы стали ругаться на него, требовать большего, а Антон, из-за того, что почти не слушал, что они там бубнят себе под нос, когда его о чëм-то спрашивали, то мог лишь рот открывать и закрывать, автоматически получая низкий балл.

На работе тоже шло не всë гладко — он то цены путал, то сдачу неправильно считал, то в отчëтнике кучу ошибок делал. Администратор размахивал своей клюкой и грозился уволить его, стучал сухим, маленьким кулачком по столу, да так, что всë содержимое в воздух на несколько миллиметров подлетало. Но Антон словно был не в этом мире.

Дима сочувственно на него поглядывал, иногда помогал, когда была возможность, что-то подсказывал на парах, но ничего не спрашивал. Антон тоже ничего не рассказывал — какой смысл, если Дима и сам всë прекрасно понимает по состоянию Шастуна?

Антон заметил, что состояния отношений между ним и Арсом достаточно весомо влияют на его внутреннее и внешнее состояния. К примеру, пока всë ещë было хорошо и парни общались, Антон чувствовал, как силы на каждый день к нему прибывают и прибывают, словно большой волной накатывали, и Шастун в такие дни чувствовал себя просто прекрасно — вставал по утрам бодрым и выспавшимся, активно участвовал на парах, всë, что говорил препод, строчил со скоростью света в тетрадь и даже учил потом, а не забивал, как делал это ранее; да даже наглые и мерзкие покупатели на работе не бесили, и Антон, пользуясь их не очень хорошим настроением и расположением духа, с удовольствием подшучивал над ними.

Но как только они с Арсом поссорились, всë это исчезло, словно и не было. Теперь Антон уже был тем самым мерзким и наглым покупателем, постоянно грубил продавцам в Пятëрке, грубил одногруппникам и — что самое удивительное — поругался ещë и с Иркой.

Повод был вообще незначительным, но еë обычная и присущая ей упëртость, которой она обладала с самого детства и к которой все уже, казалось, привыкли, в тот момент словно сорвала какой-то рычаг внутри головы Антона, открыв кран и обрушив на Ирку такой поток ненавести, что та, несмотря на свою мужественную и достаточно грубую натуру, расплакалась.

Слëзы девушки облили Антона как большое ведро ледяной воды, окатив с ног до головы, но было уже поздно — она убежала к себе на этаж, а позже Шастуну позвонила недовольная Катя.

С Иркой-то они помирились в этот же день, а вот с Арсением...

Попов закрылся от Антона окончательно. Даже не смотрел в его сторону. В комнату приходил под ночь, сразу же убегал в душевые, а когда приходил — заворачивался в одеяло и отворачивался к стене.

Пачка его таблеток пустела с каждым днëм — и не то чтобы Антон следил за Арсением и приëмом его таблеток, просто Арс, несмотря на свою показушную отстранëнность Антону доверял.

Как Шастун пришëл к такому выводу? Да он и сам не знает, если честно, но то, что Арсений оставляет свои таблетки, которые являются чуть ли не самым сокровенным и личным для него, на тумбочке — вот просто так, на ничем не прикрытой тумбочке, — навеивало на Шастуна определëнные мысли.

Блистер с каждым днëм пустел всë стремительнее, и Антон даже стал переживать за него — ну, мало ли что, успокоительное-то оно успокоительное, а передоз можно от всего хватануть.

Арсений ничего не рассказывал, ничего не говорил почти. Инициатором всех их сухих разговоров по типу "какое сегодня число? Второе" и так далее, был Антон. Попытки разговорить Попова одна за одной проваливались, и Шастун уже отчаялся, почти что впал в глубокую депрессию и уже придумал себе сценарий, как Арс собирает свои вещи и съезжает от него в какую-нибудь другую комнату, как в один из дней, когда Антон бездумно сидел на лавке на территории универа и ел купленный в ларьке неподалëку бутерброд, к нему подошëл Арсений. Сам.

Антон его сначала даже не заметил, и обратил внимание только тогда, когда Арсений осторожно присел на край лавки и коснулся плеча Антона. Шаст вздрогнул, и едва не заругался матом, но даже и звука выдавить не смог, когда увидел перед собой  Арсения.

— Привет, — скомканно поздоровался с ним Арсений, прокашлявшись.

— Мгм, п-привет, — сбивчиво пробормотал Антон, нервно сглатывая. Поначалу Антон очень обрадовался, что Арсений сам подошëл к нему, но в то же время он ясно понимал, что Арсений мог подойти и не за примирением, а для того, чтобы сообщить Шастуну какую-то ужасную(во всяком случае, для Антона) новость.

Арсений зачем-то кивнул. По его немного вытаращенным и испуганным глазам можно было понять, что парень тоже очень нервничает перад разговором.

— Ну... Как?.. Как дела?.. — пытается начать разговор Арсений, но получается у него, очевидно, очень плохо, и он, понимая это, постыдно кусает губу, утыкая взгляд в пол.

— Нормально, — прочистив горло, отвечает ему Антон. М-да уж, ну и разговор у них, на все сто выходит. А ведь раньше, буквально две недели назад, они тараторили обо всëм, рассказывали друг другу какие-то приколы, шутили или же просто обсуждали что-то далëкое, что-то то, что вовсе не касается их. Арсений рассказывал про космос, а Антон рассказывал о своих дворовых гулянках, друзьях и выходках, и... У них получалось общаться. Всë было хорошо. Они смогли найти общий язык, смогли подружиться, и даже несмотря на ту ситуацию в поезде, ввëдшую обоих парней в заблуждение, они общались.

А сейчас... Сейчас то, что происходит между ними, невозможно называть "нормально". Отвратительно. Ужасно. Кошмарно. Печально, и много-много других синонимов слову "плохо", но только не "нормально".

Без Арсения, без общения с ним, у Антона всë ненормально. Всë уныло и печально, всë одноцветное и безжизненное. Антон хочет, чтобы всë опять было хорошо. Хочет снова видеть улыбку Попова, слышать его смех и слушать истории про космос или Жюля Верна. Хочет, чтобы Арсений снова был рядом, ведь тот стал за какой-то совершенно короткий промежуток времени неотъемлимой частью жизни Антона, кусочком пазла, составляющего Шастуна и дополняющего его собой. Кусочек, без существования которого Антон больше жизни не знает...

— Прости меня, — шепчет Антон, чувствуя, как в груди сдавило от распирающих эмоций и чувств. Попова хотелось прижать, обнять, поцеловать в висок или в щëку. Да что угодно, главное почувствовать его физически, ощутить, что Арсений теперь снова рядом. — Прости меня, чëрт, я... Я идиот... Реально идиот, не подумал... Прости, Арс...

Антон прикусывает губу, да с такой силой, что в следующую секунду ощущает привкус металла во рту. Он чуть морщится от этого ощущения, пытаясь отвлечься от всего сейчас происходящего.

— Нет, — шепчет Арсений в ответ, мотая головой. Он сидит, напряжëнно сжавшись в плечах, и на Антона не смотрит, но когда возводит на него свой полный печали, боли и вины взгляд, подпитанный слезами в уголках, у Антона внутри что-то громко трескается, разламывается напополам, рассыпается мелкими осколками, бьющими прямо в сердце, и он, сам того не понимая, притягивает Попова к себе, вжимая в грудь, тычась носом в угольные волосы и с наслажлением, с удовольствием вдыхая так требуемый все эти две недели запах.

Арсений утыкается носом ему в плечо, обхватывает дрожащими руками его за спину, сжимая в тонких плюгавых пальцах ткань кофты Шастуна, придвигается сам ещë ближе, едва ли не залезая Антону на колени, и тихонько всхлипывает ему в плечо:

— Это ты меня прости. Повëл себя, как последний мудак, так ты ещë и извиняешься, — он отстраняется, утирая слëзы. Глаза его красные, опухшие, блестящие от слëз под серым небом Петербурга, отражающие в себе тучные облака, готовые, словно слëзы, точно так же скатиться, как по щекам, на землю, орошив всë росой. — Я... За эти две недели я понял для себя, что действительно повëл себя тогда с тобой очень некорректно и очень неправильно. Я не должен был так резко и грубо общаться с тобой, ведь ты же ничего плохого мне сделать не хотел... А я сразу иголки стал выпускать. Прости, Шаст...

Он опускает взгляд в пол, шмыгая  носом. Антон смотрит, как красиво его щëки краснеют, не только от слëз, но и от лëгкого смущения, как он закусывает и без того истерзанную губу, как слизывает слезинки, и... Это всë выглядит слишком привлекательно, слишком соблазнительно.

Внезапно в голове Антона, чего он и сам не ожидал, появляется достаточно странная мысль о том, что сейчас Арсения — такого смущëнного, такого мягкого и растроганного — можно было бы поцеловать. Мягко прижаться губами к его губам, впечататься, ощутив это прикосновение всем телом, попробовать его слегка соловатые от слëз губы на вкус, провести языком по ряду зубов. Уткнуться ему в шею и дышать-дышать-дышать только им, как наркоман, нюхать его, словно перед ним не Арсений, а дорожка порошка.

И Антон уже почти тянется к нему исполнить свои фантазии, сокращает в момент расстояние между их лицами в несколько раз, оказываясь совсем-совсем близко, но вовремя себя останавливает, одëргивает, понимая, что он только что чуть не сделал. Антон чувствует, как адски загораются его щëки, словно их полили бензином и подожгли.

Арсений поворачивает голову в сторону Антона, едва ли не сталкиваясь носами, но Шастун отпрянывает назад, смущëнно кашляя. Арсений тоже тупит взгляд в пол, заливаясь краской ещë сильнее — Антон уверен, что Арсений понял, что именно хотел сделать Шастун, и от этого становилось ещë более стыдно.

Антон решил сменить тему, так как произошедшую только что между ними ситуацию срочно нужно разбавить.

— Кхм... На самом деле мы оба виноваты, кхм-кхм... — прочистив горло, произнëс Антон дрожащим голосом. Он нервно сглотнул набежавшую слюну. — Мне не следовало лезть к тебе с надоедливыми вопросами, тем более, что ты уже сообщил мне, что не хочет обсуждать со мной эту тему, а тебе...

— А мне быть более сдержанным по отношению к тебе и помнить, что у тебя тоже есть чувства, — договаривает за него Арсений, так и не решаясь оторвать взгляд от пола.

— Да, — кивает Антон, чуть усмехаясь. — Я просто иногда вовсе не вижу личных границ человека и лезу напролом, пытаясь добиться того, что я хочу. Это хорошее качество, как говорил отец, но оно хорошее немного в другой сфере, но никак не в общении с людьми. Так что ты тоже прости меня, пожалуйста, что смущаю и вгоняю в тупик своими дурацкими вопросами, я просто это почти не контролирую.

Арсений ничего не ответил, утирая дорожки слëз с щëк. Антон вынул из кармана непонятно откуда взявшийся там носовой платок, предлагая его Арсению. Тот благодарно кивает.

— Вы с Иркой помирились-то хоть?.. — спрашивает между делом Арсений, хлюпая заложенным носом.

Антон смотрит на него удивленно и немного шокированно.

— А... Откуда ты знаешь, что мы поссорились?.. — на самом деле он уже догадывался, кто же рассказал Арсу об их ссоре с Кузнецовой, но для подтверждения решил уточнить.

— Димка рассказал, — хмыкает Попов.

Антон озадаченно смотрит недолго себе под ноги, складывая всë произошедшее в два и два.

— Так это... Это он сказал тебе, чтобы ты подошëл ко мне?.. — спрашивает он осторожно. Если честно, то верить и осознавать то, что именно Дима надоумил Арса подойти к Шастуну и извиниться, а не он сам пришëл к этому решению, из искренности, вовсе не хотелось. Было даже как-то обидно, причëм причину этой обиды Антон объяснить никак не мог. Арсений должен был думать о нëм все эти две недели так же, как думал Шастун? Должен был вспоминать и воспроизводить в памяти двадцать пять раз на день переломный момент в их общении, в последствии привëдший к достаточно масштабных размеров ссоре? Должен был хотеть вернуть все эти спокойные дружественные разговоры перед сном, в темноте комнаты, когда атмосфера казалась настолько эротической, что в голову Антону ни раз приходили странного рода мысли? Должен он был рисовать у себя в голове, как на холсте, Антона в темноте ночи, как Антон рисовал его — освещëнного лунным светом, играющимся в его волосах, с отражающими в себе ясное небо с огоньками горящих звëзд глазами? Не должен. И, скорее всего, не делал.

А Антон делал. Антон и думал о нëм, и прокручивал у себя в голове этот момент, с каждым разом всë отчëтливее понимая, каким же Арсений тогда был уязвимым с поднятыми домиком бровями. Понимая, что действительно не стоило ему лезть к Арсению со своими расспросами, ведь мало того, что Арс сразу ему сказал, что ничего не хочет объяснять по этому поводу, но Антон всë равно спросил. Спросил, не подумав, из любопытства, а в итоге что получилось: ссора, неприятный для Антона перерыв в общении, холодность со стороны обоих и незнание, что вообще делать с этим со всем, как вернуть былое.

Антон сглатывает нервно.

— А... Что ещë Дима говорил?..

— Говорил, что ты очень страдаешь из-за этой ссоры. Говорил, что переживаешь, и из-за переживаний не можешь сконцентрироваться на учëбе, — перечисляет Арсений, вспоминая тот вечер, когда Позов остановил его возле входа в комнату, увëл на последний этаж, где обычно никого почти не бывает, и стал рассказывать и об Антоновой ссоре с Иркой из-за пустяка, и о его неуспеваемости, и о его каком-то промежуточно пространственном состоянии, когда до него буквально достучаться невозможно. Они поговорили тогда, Дима мягко объяснил Арсению, что он повëл себя тогда чересчур импульсивно, и что Антону тоже очень обидно из-за слов Арсения. Попов осмыслил всë сказанное Димой, переварил это всë у себя в голове и, собрав себя в кулак, пришëл к Шастуну, ведь и сам уже изнывал от напряжëния между ними. — А мне... Мне, знаешь, так непривычно всë это время было... Мы так хорошо общались, ладили, шутили и смеялись с тобой, а потом... Словно мы вновь только-только увидели друг друга, сразу вспомнилась та ночь ужасная в поезде, и... Всë это слишком затянулось, короче...

Антон кивает в знак согласия.

— Сам как сосиска недоваренная все это время проходил. Как будто у меня душа отдельно от тела была, где-то в облаках, а мозги вообще в вишнëвой желешке, так всë затуманенно было. Время тянулось быстро, я из мыслей выйти не успевал, как лекция уже заканчивалась. Но и одновременно с этим я словно в жвачку эту мерзкую влип, так всë долго, тягостно, — признаëтся Антон, вспоминая минувшие две недели и слегка морща нос.

— Я не хочу больше ссориться, Шаст, — шепчет вдруг Арсений, поднимая на него жалобный взгляд.

— Я тоже, — кивает Антон согласно. — Я тоже, тоже не хочу ссориться. Слишком трудно это даëтся, я... Знаешь, я как будто без присутствия тебя в моей не такой уж и разнообразной жизни, становлюсь вообще червëм. Или слизняком, — фыркает Шастун. — Не суть. Просто... Ну, с тобой словно и жить легче. Ты мой этот, как его там... Криптонит, во. Или как там правильно, вообще не ебу, — со стороны Арсения слышится несдержанный смешок, и губы Антона сами по себе, словно они отдельный организм, растягиваются в улыбке. — Короче. С тобой мне проще дышится. Ты как сигаретная или наркотическая зависимость — один раз попробуешь, и всë, подсел, без этих эмоций, испытываемых при употреблении наркоты, сразу жизнь серое говно, — Арсений снова усмехнулся, и у самого Антона начало потихоньку подниматься настроение вверх.

— У меня было куча прозвищ в детстве, но наркотиком меня ещë никто не называл, — усмехается Арсений, и на его щеках, покрытых редкой щетиной, красиво обрамляющей линию его подбородка, вновь проступают ямочки. Антон подмечает для себя, что борода Арсению пиздец как идëт. — Спасибо, сочту это за комплимент.

Антон усмехается, безбожно засматриваясь на эти милые углубления.

На лавке этой они просидели до самого вечера. Взяли по кофе, удобненько умостились и разговаривали, прямо как Антон мечтал, на отвлечëнные темы.

В голове почему-то крутилась, словно волчок, слова из песни: "вечером на лавочке парочка сидит", и эти слова навеивали на Антона достаточно странные ассоциации, обычно неприсущие Шастуну, и эти мысли заводили его в тупик, но Антон пытался пока не предавать им особого значения. И, надо сказать, справлялся он на данном этапе неплохо.

Когда уже совсем стемнело, они поднялись в комнату, приняли душ и, пожелав друг другу так нехватавшее всë это время, греющее и словно укрывшее сердце тëплым мягким одеялом "спокойной ночи", легли спать.

В груди опять разгорается этот тихий, практически не напоминающий о себе, лишь жгущий приятно изнутри, огонëк, потухший пару недель назад, и вот теперь вновь греющий Антона своим горячим теплом.