Случайная неслучайность.

Глава 6, в которой происходит много всего, но это "много всего" — не очень хорошее.

Сентябрь, 22
Санкт-Петербург
19:15

С того момента, как активно началась учëба, прошло две с половиной недели, за которые Шастун уже успел заебаться — с утра встань на работу к восьми, да не опаздай, ни то тебе пизда от администратора; потом прибеги на пары, выслушай всë это занудство, успей записать чего  он там диктует под нос; потом ещë сделай всë то, что задавали учить на дом. Голова уже трещит, под глазами синяки от недосыпа, а это ещë даже сентябрь не закончился.

В принципе, так начинался каждый Антонов учебный год — что пока он учился в школе, что сейчас, когда он учится в универе. Было сложно перестроиться на работу, собрать себя в кучу и настроиться на то, что впереди ещë целый год вот такой безвылазной учëбы и долбëшки в мозг. Обычно Шастун потом привыкал и уже не обращал внимание на то, что он спит по четыре-пять часов в сутки, до поздна засиживаясь за домашними работами, но это происходило уже ближе к октябрю или даже его середине, когда понимание, что каникулы закончились, устанавливалось окончательно.

С Димой, Катькой и Ирой они тоже практически перестали общаться. Девчонки учились на очном, Димка, как и Антон, тоже работал с достаточно плотным графиком в продуктовом магазине, и возможность встретиться у них была только по редким выходным, когда им не ставили на них занятия вместо рабочего дня недели.

Заунывные лекции уже порядком надоели, хмурая и всë время недовольная физиономия администратора ларька — тоже, студенческая рутина сидит на шее и давит на кадык, а дождливая погода Питера бесит и вместе с тем же успешно добивает и без того заëбанную психику Шастуна.

С Арсением они поддерживают дружественные соседские отношения, но особо времени на "поболтать" обычно не остаëтся — Арсений с утра пораньше убегает на учëбу, а после, как Антон понял, уже идет на подработку во вторую смену, и встречаются они только ближе к девяти вечера, когда Антон приходит с пар, а Попов с работы. За целый день они практически не виделись, но перед сном обязательно перекидывались парочкой слов.

В единственный выходной — в воскресенье — Арсений куда-то уезжал на целый день, и возвращался только под вечер. Антон у него ничего не спрашивал, да и сам Арсений не рассказывал, а значит, не хочет поднимать с ним эту тему.

С Арсением они, можно сказать, даже подружились — приветствовали друг друга "добрым утром" и провожали "спокойной ночью", разговаривали на отвлечëнные темы по вечерам. Антон, кстати, спросил его о домашних животных, и он сказал, что это кот его дяди — Федей звать, из-за окраски серенькой.

Иногда Антон спускался в курилку, где уже по привычке встречал Арсения, и они подолгу курили вместе. Один раз Арсений попросил Шастуна показать ему где находится общая кухня, и в конечном итоге они вдвоëм поели заварного анакома.

Арсений оказался очень интересным парнем — Антон даже не ожидал. Все представления о том, что брюнет — нелюдимый, замкнутый и необщительный тут же разрушились, ведь Арсений оказался даже очень дружелюбным — просто стоило узнать его немного поближе, и Попов открывался с другой стороны — более светлой.

Успокоительные таблетки по-прежнему сопровождали Арсения  повсюду. Если Антон заставал его при сборах на учëбу, то постоянно видел, как он пихает в карман штанов блистер и бутылку воды в рюкзак. Арсений ему ничего об этом не рассказывал, а сам Антон спрашивать не собирался, мало ли что — может, Арсений комплексует по этому поводу.

Антон рад, что между ними не возникло никакой пропасти, а настроились хорошие отношения — повторения так же, как с Никитой, однако, вовсе не хотелось.

После той ночи в поезде, Антон очень переживал о том, как Арсений отреагирует на него, ведь Шастун видел его это сокровенное истеричное состояние, которое, обычно, не всем подряд доверяется видеть. Всë было бы ничего, если бы Антон не оказался его соседом — Попов бы забыл об Антоне навсегда так же, как и сам Шастун. Но всë получилось вопреки ожиданиям, потрепав обоим парням нервы.

Антон помнит поражëнное шоком лицо парня, помнит, как тогда всë  вокруг словно замерло, повергнув Шастуна в своеобразный вакуум. Помнит, как Арсений тогда испуганно вылетел из комнаты, и Антон предполагает, что успокоиться ему тогда помогли только таблетки. Как хватило Арсению сил вернуться обратно в их общую комнату, Антон не знает, но под вечер он выглядел уже более или менее спокойно.

Антон больше переживал тогда за Арсения, нежели за себя. Переживал, как он отреагирует на то, что Антон не исчез из его жизни, оставшись в памяти как случайный попутчик, увидевший его в истерике, а оказался в дальнейшем его соседом по комнате, с которым ему жить бок о бок ещë, как минимум, года три, и как вообще потом они смогут нормально общаться и не шугаться друг от друга.

Но всë оказалось довольно просто. Арсению просто требовалось переварить это где-то наедине с собой, дать себе понять, что Антон — реален, и что теперь они оба не чужие друг другу люди, что лица друг друга им придëтся теперь видеть каждый день. В конце концов всë же понять, что Антон — взрослый, сообразительный, воспитанный парень, и лишнего у него навряд ли спросит. Тем более, он не монстр, чтобы его бояться.

В конечном итоге парни, дав друг другу фору привыкнуть к сложившимся обстоятельствам, даже подружились, чего, наверняка, ни один, ни второй, явно не ожидал.

Выяснилось, что сам Арсений из Омска, а в Воронеже был проездом, так как ехал от бабушки из Крыма. Антон рассказал, что всю свою недолгую жизнь, длинною в девятнадцать лет, прожил в родном Воронеже, и что даже не думал никуда выезжать за его пределы, но тут вдруг поданные им документы приняли в СПбГУ, и Антон, сам того не ожидая, оказался в Питере.

— Я в Петербурге уже два года живу, — рассказывал в один из вечеров Арсений, когда они, уже погасив тусклый свет, лежали по кроватям в темноте и делились какими-то отрывочками из своей жизни. — Десятый и одиннадцатый здесь заканчивал.

Антон протяжно промычал, подумав о том, что, возможно, Арсению пришлось пережить переезд из родного города в большой Петербург, сменить школу и окружавших его ранее людей, и, может быть, именно поэтому он кажется таким закрытым в себе. Антон тогда ничего спрашивать не стал, переведя тему:

— Я когда здесь первый раз оказался, я охуел, если честно...

Красивые здания, загадки архитектуры, разводные мосты, невероятная Дворцовая площадь, широченная Нева, множество памятников, мощëные плиткой тротуары и ещë много-много всего, это, конечно, удивительно, особенно после сереньких панелек в Воронеже и заблëванных подъездов — Санкт-Петербург постарался и произвëл прекраснейшее впечатление на Антона, как на туриста, но что сильнее его удивило и повергло в шок от самого себя, так это осознание того, что Антон ждëт вот таких спокойных и умиротворяющих встреч с Арсением.

Наслаждается теми минутами, проведëнными вместе в их общей тëмной комнатке, в дряхлой и воняющей сыростью курилке; получает удовольствие от хрипловатого и сипящего голоса Арсения; кайфует, когда ощущает, как Арсений шевелится рядышком, сидя на ржавой канистре, сотрясая воздух; с упоением, словно заядлый наркоман, вдыхает запах его мужского одеколона, едва уловимый, но всë же присутствующий в его шарме; с удовольствием принимает его "Яву", вдыхая и выдыхая плотный дым, словно паровоз; с готовностью ходит вместе с ним на кухню, ест дрянной анаком, которым угощает его Арсений, и получает от этого всего подлинное удовольствие.

Антон правда не знает, что это такое — всë то, что он чувствует рядом с Арсением, — но думать пока об этом он не собирается — впереди небольшой, но чертовски сложный тест по биохимии, к которому нужно неустанно готовиться и зубрить все конспекты, написанные за эти жалкие две недели, ведь этот чëртов Иван Алексеевич — чëрт бы его побрал — высосет своими идиотскими вопросами всю душу, и не дай бог ты не будешь знать точного ответа на его вопрос — автоматически два, и запись "не готов". Пиздец.

Шастун вымученно выдыхает, откидываясь на спинку стула и прикрывая глаза ладонями, чуть надавливая, чтобы увидеть цветные пятна в темноте. Как же он заебался. На клочке стола, не занятым всякой ненужной всячиной, которую Вадим Витальевич категорически запрещает убирать, размещены книжка и конспект по биохимии, которые Шастун уже готов сжечь — как раз миллион зажигалок под рукой, бери не хочу.

"Биохимия изучает состав живых клеток и организмов, традиционно еë разделяют на три раздела — функциональный

(исследование физиологической роли молекул), динамический (изучение обмена веществ и энергии), и статический(анализ строения и свойств всех органических и неорганических соединений)" — фу, блять, кому это вообще в кайф учить?!Простите, даже не знаю, что на меня нашло и какая муха меня укусила, но вот вам немножечко, чайную ложечку, про биохимию😊

Антон захлопывает тетрадь, на обложке которой нарисован большой серый кот(кстати, похожий стоял у Арсения на заставке, который в последствии оказался котом его дяди), и вместе с книгой засовывает ту в рюкзак, застëгивая на молнию.

— Всë. Идите все коту под хвост, — бурчит Антон, параллельно думая о том, что "Петербург меняет людей". Это как это так, что Антон не выругался матом и не послал всë в привычную "пизду" или на родной "хуй"? Он даже слово "жопа" не сказал! Какой ужас, Антон теряет своего внутреннего воронежского пацана.

Только Антон собирался выйти на перекур, как дверь, проскрипев петлями, открылась, и на пороге появился молодой парень, примерно Антонового возраста, со стоящими дыбом волосами, в замызганной, заляпанной жирными пятнами, футболке и в джинсах с вытянутыми коленями.

Он, сплюнув за порог и мерзко утерев сопливый нос рукой, подошëл к кассе и, даже не здороваясь, словно Антон тут никто, прохрипел:

— Пачку "Явы" дай.

Антон хмурит брови, недовольный таким отношением к себе. Ни привета, ни ответа, вот так просто — "дай", и всë.

Шастун едва сдерживает себя от ответной колкости и, прищурив глаза, открывает ветрину с сигаретами и достает "Белую Яву", протягивая парню пачку.

— Золотую, — фыркает пацан, хлюпая носом. Расширенные, по всей видимости, от наркотических веществ, глаза смотрят куда-то сквозь Антона, а грязные пальцы протягивают на стол ровно сто одиннадцать рублей. Антон замечает, что руки пацана едва ли не полностью исколоты иглами.

Шастун молчит, удивлëнно приподнимая брови. Деньги забирает в кассу, и выдаëт пачку сигарет. Пацан забирает купленное и удаляется из магазина, а Антон, приподняв брови и покачав головой, выходит на улицу, зажигая сигарету и поднося к губам.

Вдыхает, чувствуя, как лëгкие обжигает, и выдыхает едкий дым, наблюдая, как тот растворяется в воздухе. Спустя несколько затяжек, понимает, что это не его сигареты, это "Ява" Арсения — несколько дней назад, когда они в очередной раз сидели в курилке, они обменялись парой сигарет, и Антон отдал ему две своих "Мальборо", а Арсений поделился своими.

"О, "Ява". Забавно, пацан только что купил их, — усмехается Антон, глядя, как никотиновая палочка медленно тлеет меж его пальцев. Он снова затягивается.

Возвратившись в ларëк, Антон фоном включает себе на телефоне "Агату Кристи" и снова достаëт учебник и тетрадь из рюкзака, принимаясь учить.

— Днëм, может не умрëм, — подпевает Шастун засевшей в голове песне, выключая свет в ларьке и закрывая входную дверь. Опустив рольставни и поправив рюкзак на плече, обошëл здание маленького ларëчка и отправился по тëмным дворам обратно на территорию универа.

Ещë в прошлом году Антон открыл для себя, что возращаться в общагу от работы быстрее будет по дворам, и теперь ходит туда и обратно так каждый день. В основном он так ходил в пять-шесть вечера, когда ещë приблизительно было светло, ведь попасться в лапы гопникам или наркоманам отнюдь не хотелось, а так, в основном, ходил по Биржевой, просто сегодня хотелось как можно быстрее попасть в тихую комнату, где его будет ждать комфортная тишина и Арсений.

С какого момента Антон стал так думать и считать Арсения частью своего комфорта и спокойствия, он не знает, но разговоры перед сном на отстранëнные темы после сложного рабоче-учебного дня действовали на Антона, как отдельного вида успокоительное, приводя в порядок кипящую, словно кастрюльку, голову и устаканивая раздражëнные и напряжëнные нервы.

Как бы Антон не пытался отрицать(он, в общем-то, и не пытается), но рядом с Арсением ему действительно хорошо и спокойно. Скажи ему кто-то об этом две с половиной недели тому назад, когда Антон только-только осознал, что они теперь соседи по комнате, Шастун бы не поверил ни за что, ни под каким предлогом не согласился бы с говорившим. Даже больше — он бы рассмеялся, а если был бы не в настроении — то и в рожу, может быть, дал. Потому что тогда, в поезде, в первую ночь, Антон был настолько напряжëн, что и ему не помешали бы успокоительные.

Но сейчас они общаются так, словно и не было той ночи в поезде, словно они давние друзья и знакомы половину своей жизни. Как это работает, Антон тоже не знает — лишь может предполагать, что Арсений просто ему симпатизирует, как человек, — но против сложившейся ситуации ничего не имеет, а даже рад, что они смогли сдружиться.

Из раздумий его вырывает какое-то шебуршание со стороны гаражей, и чей-то хрипящий голос. Антон вздрагивает, ведь голос этот звучит настолько близко, что Шастун различает все те слова что он говорит:

— Что ты хочешь от меня? — и голос этот, что удивительно, очень напоминает голос Арсения.

Антон останавливается посередь едва освещëнного тусклым фонарным светом переулка, внимательно всматриваясь в темноту между гаражей. Он замечает два силуэта, один из которых прижимает другого к стене гаража, а тот шипит на него злобно. И, Антон не ослышался — шипит и ругается он голосом Арсения.

— Заткнись уже, а. Я попросил прощения, чего тебе ещë нужно? Просто, блять, дай мне то, зачем я пришëл,  — второй парень притирается к нему ближе, и Антон видит, как Арсений отталкивает от себя пристававшего к нему придурка.

— Идиот, ты себя видел вообще? Ты нахера накурился и припëрся ко мне?! — шипит раздражëнно он. — И нахер мне нужны твои сигареты ëбаные? Того, что было уже не вернуть, так что отцепись от меня и дай пожить нормально.

— Да завались уже, сука, — парень, наплевав на то, что Арсению, вероятнее всего, неприятно то, что просходит, впечатывается в него и.. Целует. Целует в губы, Антон слышит хлюпанье языка, и шокированный, испуганный визг Арсения. Тот бьëтся в его руках, пихается, но неизвестный парень явно больше в комплектации и сильнее него, поэтому все попытки вырваться пресекает, зажимает тому рот рукой и гневно шипит: — Завали ебало, грязная сука. Ещë хоть звук, блять, от тебя услышу, и замачу прямо здесь. Понял?! — парень резко развернул Арсения к себе спиной и, с громким звуком впечатав того лицом в гараж, принялся расстëгивать джинсы. Арсений задëргался, запыхтел.

— Эй, что здесь происходит?! — крикнул Антон, хотя этого и не требовалось, ведь находились они приблизительно в трëх-четырëх метрах друг от друга.

Сердце в груди бешено клокочет, глаза распахнуты от ахуя, пальцы подрагивают, а кулаки чешутся хорошенько размазать хлебало этому ублюдку, который посмел предпринять попытку сделать больно Арсению.

— Я, блять, не понял, а ну отошëл от него! — пробасил Шастун. Как ещë слова формулировались в его звенящей от ахуя голове и как он ещë способен соображать после увиденной картины, он не знает, но зато знает, что сейчас будет этому долбаëбу за то, что он тут руки распускает. — Тебе ебло подправить, или чë?! — Шастун стал приближаться к ним, движимый мыслью хорошенько раскрасить табло этому гандону.

— Э-э, детка, детка, ты чего? Мы же просто общаемся! — парень отступил от Арса, давая тому разогнуться и оступить от стены. — Те-то чë надо?! — его мерзкий, скрипящий голос прожигал уши и отдавался чем-то неприятным глубоко внутри.

Парень, утерев нос рукавом кофты, отступил назад, к другому гаражу, нечаянно наступив на пачку жëлтых сигарет. Антон опускает взгляд на эту пачку, и ему словно глаза прожигает это выведенное прописными буквами "Ява". Что-то щëлкает у него в голове, и он вспоминает, как продал сегодня пачку "Явы" какому-то странному накуренному пареньку. Антон переводит взгляд на лицо этого имбицила и — о, точно, — вспоминает его.

Вспоминает, как он хлюпал носом и шатался туда-сюда, как грубо и невоспитанно общался с Антоном, как чесал свои исколотые руки и ими же расплачивался за эту самую пачку сигарет, валяющуюся у него сейчас под ногами.

Внутри Антона поднимается ещë более сильная волна гнева. От осознания того, что этот грязный и пропащий наркоман трогал Арсения, целовал и пытался раздеть, у него неприятного тянет в груди от злости и отвращения к этому растрëпанному ублюдку. Антон и моргнуть не успевает, как ощущает боль на костяшках пальцев. Взгляд проясняется, и он видит, как под его ногами валяется этот наркопедик, хлюпая окровавленным носом, облизывая разбитую губу и прикрывая синяк на скуле.

Антон переводит взгляд на Арсения, и тот шокированно смотрит сначала на валяющегося на земле парня, а потом и на Антона, возвышавшегося над ним.

— Эй, молодëжь! А ну, катитесь отсюда! Деритесь где-нибудь в другом месте, слышите?! — прокричал какой-то неизвестный мужской голос с балконов. Антон поднял голову и увидел выглядывающего из окна дедулю.

Дальше его внимание завлекает кряхтящий на земле парень.

— Сука, долбоëб ëбаный... — сипит он, поднимаясь на ноги. Он едва держится в горизонтальном положении, шатается, но, глянув полным гнева взглядом на Арсения, поспешно сбегает с места драки.

Антон вновь вернул своë внимание на Арсения, который всë ещë, не отойдя от шока, стоял с раскрытым ртом и широко распахнутыми глазами. Нижняя губа его была разбита, из носа стекала струйка крови.

Антон, хмыкнув, подошëл чуть ближе к нему, стараясь держать расстояние, чтобы ещë сильнее не напугать Арсения, и протянул руку к его лицу. Тот немного шуганулся, но, видимо, поняв, что перед ним Антон и никто иной, позволил Шастуну стереть каплю крови, тëкшую у него из носа.

— Пойдëм, зайдëм в аптеку, надо ватку в нос засунуть, и перекисью промыть ранку на губе, — сказал Антон и, бережно взяв Арсения за руку, повëл прочь из этого места.

Шли они недолго — оттуда до близжайшей аптеки всего каких-то пять минут. Оба молчали.

Купив всë нужное(заодно, зачем-то, захватив аскорбинку), отправились уже по светлой улице в общагу.

Голова у Антона кишила мыслями. Он поглядывал на рядом идущего Арсения, склонившего голову вниз, и думал о том, кем же приходится ему тот придурок. Они знакомы, это точно — пацан у Арса, если Антон правильно понял, просил за что-то прощения и, по всей видимости, эта жалкая упаковка сигарет и была предметом его "искупления". Правда, за что он просил у него прощения, и кто это вообще был?..

Антон глядит на Арсения косо, язык его всë поворачивается что-то спросить, узнать, кто это, что ему было нужно и что вообще произошло, что Попова едва ли не изнасиловали в переулке, но он упорно держал язык за зубами и не позволял открыть рот, чтобы что-то спросить, ведь подсознание набатом стучало по вискам — "нельзя". "Личное". "Не твоë дело".

Арсений, заметив, видимо, подлинный и плохо скрытый интерес Антона к сложившейся ситуации, устало и раздражëнно выдохнул, проскрипев сквозь зубы:

— Давай договоримся о том, что ты ничего не видел и не слышал, хорошо?

Голос его звучал скованно, напряжëнно. Очевидно, он не хочет раскрывать Антону подробности этой темы и посвещать Шастуна во всë то, что произошло между Арсом и этим странным парнем.

Шастуну ничего не оставалось, кроме как кивнуть. Впоследствии они шли до общежития молча.

***

21:37

— С-с-с-с, — шипит сквозь зубы Арсений от щипящей боли, когда Антон, усадив того на кровать и обмакнув ватку в перекись, обрабатывал разбитую губу Попова. На скуле его, которой он приложился о стену гаража со всей силы, уже проступал синяк, над бровëй тоже была маленькая ссадина.

— Тш-ш-ш, — шепчет Шастун и, последний раз промакнув ранку на губе, наклоняется ближе к Арсению, оставляя между их лицами всего каких-то десять сантиметров, и, глядя внимательно на раненную губу Попова, дует прямо на неë горячим воздухом. Он повторяет эту процедуру несколько раз подряд и только потом отстраняется, краем глаза ловя ошарашенный взгляд Арсения и то, как забавно и трогательно залились румянцем его впалые щëки, придавая лицу парня какую-то особую детскость.

Антон хмыкает, откладывая окровавленную ватку на тумбочку. Он стоит на коленях меж разведëнных ног Арсения, а на кровати, где сидел Попов, были разбросаны те немногочисленные вещи, которые купил Антон в аптеке по пути в общагу.

Шастун осторожно проходится обмакнутой в зелëнку ватной палочкой по ранке над бровëй, прижигая. Арсений, прикусив губу и зажмурив глаза, молчит, ничего не говорит и ждëт, пока Антон закончит. Отложив использованную палочку, Антон осторожно прилепляет тоненький пластырь, заклеивая ранку. Проявляющуюся ссадину Антон намазывает бадягой, убирает всë в шкафчик и, обтерев руки об себя, встаëт с колен.

— Спасибо, — тихонько шепчет Арсений, трогая пластырь и ранку на губе.

— Не трожь, — делает ему замечание Антон, осторожно обхватывая запястье Арсения, испещренное мелкими шрамами, и убирая то от его лица. Почему-то только сейчас он заметил, насколько руки Арсения тонкие и хрупкие.

Антон поднимает взгляд выше, скользит по закусанной губе Арса, по посиневшей от удара щеке, наконец встречаясь глазами со словно затуманенными, поволоченными какой-то дымкой, глазами Арсения.

Шастун, сглотнув сгустившуюся слюну, отстраняется от него, отворачиваясь. Он чувствует, как к лицу приливает жар, и как щëки его смущëнно краснеют. Убрав всë с кровати и захватив вещи со спинки койки, Антон уже собирался уйти из комнаты в душевые, как вдруг у него в голове что-то щëлкнуло и он обернулся к Арсению.

— Арс, — зовëт он, чувствуя, как дыхание перехватывает от волнения, а горло немного сдавливает словно какая-то невидимая рука. Попов оборачивается на него. — Почему... Почему этот парень так с тобой обращался?

Вопрос вылетает сам собой, Антон даже не успел обработать его и вообще понять то, что, между прочим, эта тема между ними уже мельком поднималась и Арсений отказался еë обговаривать с Антоном и вдавать его в подробности, но Шастун, в силу своей импульсивности и любопытства, забыл об этом, не учëл и даже не подумал, и понял это только тогда, когда вопрос уже был произнесëн. Шастун прикусывает губу.

— Антон, — Арсений устало и тяжело выдыхает, и выдох его звучит так громко среди замершей в ожидании комнаты, что пробирает Шастуна изнутри, пустив по рукам и спине мелкие мурашки. — Ты в душ шëл? Иди. — отмахивается он, отворачиваясь.

Шастун стоит в проходе комнаты, словно закопанный. Слова Арсения показались ему очень грубыми и отстранëнными, словно он так Антона на хуй послал со своими расспросами. Это довольно-таки сильно оскорбило его, ведь он к нему со всей душой, с заботой, с волнением и переживаниями, а Арсений... Арсений так грубо отказывается от этого всего. Антон же просто спросил о том, почему этот парень позволял себе так обращаться с Арсением, просто из любопытства, из осторожности, ведь повторения такой ситуации — где Арсения грубо заламывают в какой-то подворотне и пытаются изнасиловать — отнюдь не хотелось. Он ведь реально спас его от изношения, от боли, а он... Так легко и просто посылает Шастуна, даже отказываясь объясняться.

Антон хмурит брови, стискивает зубы и буквально буравит Попова взглядом.

— Знаешь, что? — он своего голоса не узнал — настолько он был гневным, злым, рычащим и непривычным. — Да делай ты что хочешь, сосись там с кем хочешь, трахайся с кем хочешь! Мне больше этого всего не надо! — и, резко развернувшись, выбежал за дверь, громко хлопнув ею.

Внутри словно вулкан взорвался и обжëг своей яростной лавой всего Антона изнутри. В груди буквально горело от злости, хотелось Арсению хорошенечко вмазать по его красивой мордашке и, блять, донести, что Антон не просто заëбывает его расспросами, а переживает! Переживает, блять, Шастун в жизни ни за кого чужого так не переживал! Ни за Димку(хотя он его очень любит), ни за Надьку свою, ни за кого! А тут за какого-то парня, с которым Шастун знаком две недели, он жопу рвëт, ранки ему аккуратно обрабатывает, на вавки, сука, дует, чтобы не жгло, а он!..

Антон гневно выдыхает сигаретный дым, ëжась от охватившего его со всех сторон холода. Он стоит на дряхлом этажном балконе, в одной стеклянной футболке, с голыми ступнями и едва ли не трясëтся от холода.

Петербург внизу живëт свою бурную жизнь — горят яркие огни, летают туда-сюда машины, орëт музыка из колонок, кричат подростки. Сейчас это кажется таким чужим, таким отстранëнным от самого Антона.

Старая дверь тихонько скрипит, и скрип еë едва слышен в ночном гомоне — ночи в Питере почти никогда не бывают спокойными. Антон оборачивается. На балкон зашëл Димка — глаза широкие, брови подняты, взгляд недопонимающий.

— Шаст? Шаст, чë у вас произошло? — Дима закрывает за собой дверь и разворачивается к Антону, опирающемуся локтями на ржавые перила. Он подходит ближе, укрывая того своей кофтой. Антон же только благодарно ему кивает. — Вашу ругань на пол-общаги слышно было.

— Да, так, — отмахивается Антон, вновь затягиваясь. — Мелкая ссора.

— Мелкая? — Дима звучит ошарашенно. — Шаст, он плачет.

— Кто? — Антон резко обернулся на рядом стоящего Диму, да так, что его шея неприятно хрустанула, но он не обратил на это внимания.

— Ну, кто-кто, Арс, конечно, — Дима тоже опирается локтями на перила, смотря вниз, на затихшую территорию универа. — Зашëл к вам в комнату узнать, всë ли в порядке, а он... Плачет. Говорит, что всë хорошо. Я его особо сильно пытать расспросами не стал, но... Я переживаю за тебя, Шаст.

Антон вновь затягивается, внимательно слушая Диму. Плачет... Арсений плачет из-за их ссоры, Арсений плачет из-за слов Антона.

Совесть и жалость стали потихоньку подкатывать к горлу совместный ком, распирающий глотку и жутко царапающий еë. В глазах вскипают слëзы от отчаяния, но Антон быстро их подавляет.

— Дим, — Антон прикладывает все свои усилия, которые сейчас имеет, дабы голос его звучал спокойно и не дрожал. — Не переживай. Правда, всë хорошо. Мы... Мы ещë обязательно поговорим и всë уладим, просто... Просто мне нужно немного времени чтобы успокоиться. Уверен, ему тоже. Я так предполагаю, что он не захочет со мной говорить сейчас и одновременно рыдать. — Антон делает затяжку, выдыхая едкий дым. — Это... Если честно, то это вообще не маленькая ссора по быту, типа "кто украл мой чайник", нет... Мы... Мы реально поссорились сегодня. Крупно поссорились. И я... Ну... Я не могу объяснить причины, иначе это нарушает личные границы Арса, но мы обязательно разберëмся с этим. Завтра, послезавтра, но я думаю, что нам обоим нужно время.

— Ну ты филосов отношений, конечно, — Димка облегчëнно улыбается ему, укладывая руку тому на плечо. — Ладно. Хорошо. Пилите свои дрова и ешьте кашу на пополам, которую заварили, я лезть не буду. Просто... Вам обязательно нужно поговорить друг с другом по душам и рассказать о том, что чувствовали в этот момент. Наверное, это главное правило при примирении, — он пожимает плечами. — Когда поссорились и просите друг у друга прощения, просто объясните друг другу свои чувства. Он не всë, конечно, поймëт, но будет к вам ближе, и восстановится балланс между вами и этим человеком, ведь вы теперь будете не просто носить статус "помирились", но и будете друг друга немного лучше понимать.

— Нихуя себе ты мне тут лекцию зачитал, блять, — усмехается Антон, стряхивая пепел вниз с сигареты. Он краем глаза заметил, как Дима хитро прищурился.

— Нихуя себе, так ты у нас теперь "Яву" куришь? — в ответ подкалыкает Позов, специально ломая голос.

— Всмысле? — не сразу допëр Антон. Дима кивнул на тлеющую сигарету у него между пальцев, и на упаковку, лежащую на перилах. — А. Ну, не то чтобы прям. Просто они крепкие и хорошо успокаивают. Это, кстати, не мои  даже. Ну, как, мои, но не мои. — Дима выгибает бровь. — Бля, забей. Это Арса.

Позов усмехается.

— Так и знал, что между вами что-то есть, — ехидство сочится сквозь его голос, и Шастун усмехается с того, как же он смешно звучит. — Сначала делите комнату в общаге, потом сигареты курите одни и те же, потом вещами будете меняться, может, кровати там у себя сдвинете, а потом — бац, и всë, ипотеку себе возьмëте на трëшку в Питере, деток себе нарожаете, — Дима в открытую ржëт над ним.

— Ой, заткнись, — Антон тоже своей улыбки сдержать не может.

— Ага, вот сейчас "заткнись, заткнись", я посмотрю, как мы будем смеяться, когда вы реально женитесь, — Позов бьëт его легонько по плечу, утыкаясь лицом в плечо и угарая со своей же шутки.

— Ага, обязательно, — поддерживает его юмор Антон. — Но сначала мы все гуляем на вашей с Катькой свадьбе.

— Сучонок, — усмехается Позов, хлопая достаточно ощутимо Антона по спине.

— Ну, а что, всë честно, — Антон тушит сигарету о перила и выбрасывает ту в урну, стоящую в углу балкона. — Сначала вы, потом мы.

— А, то есть, ты уже не отрицаешь, что вы с Арсом станете мужем и женой? — Дима выгибает бровь. На лице его огромная, едва ли не до ушей, улыбка.

— Бля, Позов, чë у тебя в голове? — Антон, усмехнувшись, щипает Диму за нос, а после за щëку.

— Бе-бе-бе, — Дима отстраняется от него с улыбкой. — В голове у меня картинки, как ты вжимаешь Сеню в матрас, а так я хочу спать, и вообще, мне завтра рано вставать, так что я пошëл.

Антон даже ничего вякнуть не успел, как дверь скрипнула, с хлопком закрывшись, а по тускло освещëнному коридору шëл Позов. Шастун усмехнулся, снова закуривая.

Он наблюдает, как кончик сигареты медленно тлеет, как ветер подхватывает ошмëтки пепла и уносит их далеко-далеко. Голова пустая, и эта пустота так приятно ощущается.

Слова Димы о том, что Арсений плачет в одиночестве из-за него неприятно осели где-то глубоко внутри, завязываясь в плотный, ощутимый узел, давящий на стенки грудной клетки.

Хотелось подорваться, побежать в комнату, обнять крепко-крепко, погладить по взъерошенным, вихрастым волосам, и успокоить. Утереть влагу с мокрых щëк, взглянуть в заплаканные глаза и больше никогда-никогда не обижать, не заставлять плакать...

Но Антон понимает, что его внезапное появление может сделать ситуации ещë хуже, а также он прекрасно понимает, что и самому нужно успокоиться, ведь шутки с Димкой шутками, а неприятный осадок от скрытого посылания на хуй всë ещë присутствует, всë ещë сдавливает горло словно невидимой рукой, держит в цепких лапах эмоции Антона, и он чувствует, что готов вот-вот сорваться на плач от обиды и жалости к Арсу.

Тяжело вздохнув, Антон тушит окурок о перила и выкидывает его вместе с пустой пачкой сигарет в мусорку, выходя с балкона.

Общежитие пустое, на часах полдвенадцатого ночи. Тишину, царивщую в коридоре, нарушало лишь потрескивание старой лампочки, висящей под потолком.

Антон проходит к своей комнате, дëргает ручку. Открыто. Арсений в комнате. Ключ он, кстати, стал забирать с собой в комнату после слов Антона о том, что могут запереть.

В комнате тихо, темно. Завывания ветра из приоткрытой форточки едва разрывает эту давящую плотную тишину.

Половицы под ногами скрипят, пока Антон идëт к своей кровати. Арсений, укутавшись в плед с головой, лежит на другой кровати. Он даже не обернулся на Антона, даже не шелохнулся, хотя он и не спал(почему-то Антон был уверен в этом).

Впервые за две недели они ложаться спать молча, не сопровождая друг друга в царство снов привычным "спокойной ночи". Впервые в их комнате настолько тихо, пусто, отстранëнно, что даже непривычно.

Антон засыпает с неприятным осадком в груди и горечью на языке.