Глава 2
Курт Ларсен
Рабочий день выдался тягучим, как патока. Один из тех, что не запоминаются ничем, кроме нарастающей усталости и ощущения, будто вся реальность оклеена ватой. Лекции, вопросы, звонки, слишком много голосов. Я привык быть равнодушным к этим голосам. Привык не вслушиваться. Все давно стало механикой.
Поздний вечер. Кампус уже выдохся, затих. Лишь уличные фонари вырезают светлые квадраты на полу моего кабинета. Все эти очерченные формы — как напоминание, что все должно быть на своих местах. Порядок. Расклад. Контроль. На столе стопка студенческих эссе. Бумаги с чужими мыслями, а иногда безмыслием. Я не читаю их досконально — уже давно. Читаю глазами, проверочно, но не вниманием. Это выработанная привычка. Правило. Я сразу вижу старался ли студент, или не утруждался вовсе.
Раньше я делал пометки, пытался быть вовлеченным. Искал в этих текстах отражение интеллекта, мыслей, любопытства или хотя бы самостоятельности. Потом понял: чаще всего в них только попытки угадать то, чего от них хочет тема сочинения. И это, по-своему, тоже стратегия выживания. Хоть и зачастую провальна.
Ручка в пальцах почти не скользит — чернила закончились. Или я просто не хочу делать заметки. На автомате ставлю галочки и короткие замечания окинув абзац глазами по главным точкам. «Неплохо», «поверхностно», «в следующий раз — глубже». Глубже. Слово, в которое уже давно никто не вкладывает и капли смысла. Никому это не надо, и мне тоже. Требования министерств образований проводить такие прописи пару раз в месяц. Глупо, скучно, бессмысленно.
Страница.
Следующая.
Фраза.
Банальность.
Следующая.
Совсем ничего не меняется. Только почерк и некоторые капли заинтересованности из ста процентов текста. Это утомляет, я бы поставил всем средний бал, но иногда тексты настолько провальны, что не смотрю даже до середины. Простое «неудовлетворительно» и работа отправляется в стопку проверенных. Уже четыре года работаю в этом университете, и на самом деле занимаюсь тем, что мне нравится. Но как и во всех профессиях есть пара пунктов которые просто раздражают, утомляют. Вот для меня это проверка написанных эссе. Литература сложный предмет, это надо чувствовать, особенно при написании эссе по каким то темам. Эта тема была одной, как мне кажется, из самых легких за все четыре года моего преподавания. Чувство, которое хоть раз, каждый, да должен был испытать. Но я опять читаю поверхностный бред. Даже попыток раздумий нету, честности, желания рассказать. Пусто.
Я откладываю проверенную работу парня, который пытается быть отличником. Он умный, возможно. Но термины из книги и дурак выучить может. А поговорить с ним не о чем. Чтение таких текстов — рутина. Полет на автопилоте.
Беру следующую тетрадь: Агата Риверс. Имя ничего не говорит. В лицо помню — блондиночка, симпатичная, сдержанная, умная. Я замечал ее. Не часто, но замечал. Таких студентов не много. Не тех, кто выделяется — а наоборот, растворяется в аудитории так, что нужно специально искать глазами что бы узнать где она. И я не раз замечал — что ищу. Чувствую как смотрит, чувствую как впитывает все что я говорю, ей нравиться мой предмет? Думаю да, ведь ее эссе всегда неплохие. И угнаться за темой пытается, и чувства вкладывает. Свои мысли. Это интересно. И при всей своей скрытности, ее тишина не была пассивной. Она была плотной. Осязаемой. И я это чувствовал.
Она всегда сидит где-то в конце. Где-то, где она видит меня хорошо, а я ее, нет. Иногда сидит пишет, иногда просто слушает. И черт возьми, слушает внимательно. Не так, как слушают остальные — с фоном в телефоне и мыслями в чужих разговорах. Она слушает, как будто вычленяет из слов что-то свое.
Но все это — лишь мимолетные наблюдения. Мелочи. Не повод задерживать взгляд.
И все же я почему-то задержался.
Я не знаю, что заставляет меня начать читать по-настоящему. Может просто усталость от пустоты. Может — что-то в имени. Может — тишина которую именно Агата носит за собой. Которую я, почему-то, так сильно чувствовал на себе. Первые строки не обещают ничего особенного, как я и ожидал, обычный вступ в текст, который не цепляет. Еще одна тетрадь в стопку таких же бесчувственных прописей. Окидываю глазами сразу первый абзац и торможу. Вступление в абзац начинает фраза:
«Молчание — это не всегда отсутствие звука. Иногда это молчание, эта тишина, говорит больше, чем все громкие речи, что когда-либо пытались быть услышанными...»
Я смотрю на предложение, пока что не пытаясь читать дальше. Слова будто выжжены. Они обжигают меня. Простое, но... слишком прямое. Не из-за формулировки — я видел и более искусные обороты. Но в этих строках была плотность. Фундамент. В этом нету попытки казаться умнее. Нет попытки быть «правильной», и написать то, что оценит преподаватель. Есть только ощущение, будто это отправная точка, будто тот старт, в который она решила окунуть меня. Зачем? Меня окутывает легкое раздражение. Непонимание, которое лазит под кожей, и никак не выберется. Потому что понять я по всей видимости ее намерения не смогу.
«Отсутствие — это не только про людей или вещь. Это про себя. Когда ты больше не узнаешь того, кем был, когда смотришь на свое отражение и не находишь там знакомых черт. Когда каждое утро ты строишь себя заново, но все равно чувствуешь, что чего-то не хватает. Как будто внутри тебя — черная дыра, и ты учишься жить с этим.»
Я машинально выпрямился в кресле. Замер взглядом на строчке. Я уже не читал — я вглядывался. Пытался прочесть между строк, хотя было пусто. Пытался понять автора больше, чем она позволяла. Каждая следующая строка будто дышала. Не слишком громко. Но это почему-то эхом отбивалось от стен моего кабинета и разума. Я не понимал, но и вникал в ее слова слишком сильно. Осознание ударило через секунду, когда я понял что ищу в этих строчках себя. Свои ощущения, свое прошлое. И оно сходиться. Все к каждой точке и запятой. А ведь это просто эссе. Студенческая работа. Одна из сотен. И все же...
«Ты привыкаешь не отвечать, когда спрашивают как ты. Потому что любой ответ звучит как ложь. Привыкаешь улыбаться — не потому, что рад, а потому, что так легче окружающим. Молчание становиться щитом, а потом и привычной средой обитания. Оно помогает не разрушиться в голос. Не показать слабости. И следом этот щит, эта среда обитания — становиться клеткой, которая ржавыми прутами вжимается в твое тело и душу до крови.»
Я закрыл тетрадь, а следом и глаза. Эти слова — не литературный прием. Она не писала это ради оценки. В них не было позы. Только правда, выжженная на коже. И это зацепило. Настолько сильно, что другие работы не стал проверять. Не смог. На мгновение я увидел ее лицо — склонившееся на задней парте, с блокнотом в руках, всегда чуть в сторонке. Будто боится занять слишком много места в этом мире. Я никогда не задерживался взглядом ни на ком. Но ее чувствовал особенно, и когда это происходило отправлялся на поиски источника, заранее зная что это она. Лишь найти бы. Она не тянула руку, не задавала вопросов. Просто была, слушала и наблюдала. А внутри такие размышления и чувства.
Я понимал что нужно остановиться. Отложить тетрадь и вернуться к привычной отстраненности. Поставлю «удовлетворительно» и пойдет. Ведь я знал, к чему приводит такая вовлеченность. К эмоциональному участию, которое я себе больше не позволял. Уже много лет.
Но я сижу в своем кабинете и читаю ее эссе до конца.
«Я не умею говорить вслух. Внутри — каша, тревога и шум. Но когда я пишу, не чувствую страха. Я просто пишу, излагаю то, что сказать не смогу, о чем потолковать тоже не способна. Просто через слова. Заметь меня. Не оцени — заметь.»
Я будто вынырнув из под бурлящего водопада чувств сделал глубокий вдох. Дышать тяжело. Тело давит, комната в тишине больше не приносит спокойствия и стабильности. Я понял что задержал дыхание. Это шатает меня, окунает то в кипяток, то в лед. Чувствую как будто я влез в ловушку, и построил ее себе сам. Зачем читал? Что искал? Но ее текст — это не упражнение. Это не задание. Это выдох, и я почувствовал его на себе. Всем нутром и каждой крупицей своего тела. Но этот выдох не лично в мою сторону. Я просто оказался в нужное время, в нужном месте. Она выдохнула потому, что наконец-то нашла силы, и я видел это. И именно это меня зацепило.
Слишком.
Я положил тетрадь в бок, смотрел на нее, как на нечто живое. Эссе как акт выживания. Как зов, на который я откликнулся. Словно кто-то поставил зеркало, в котором я не хочу себя видеть. Я не знаю как реагировать. Писать «интересная работа» казалось насмешкой. Снижением чего-то большего до рамок оценочной системы. Но я не имею права писать больше. Не имею права вовлекаться. Я откинулся на спинку кресла. Мое тело гудело от напряжения. Я не дышал. Не дышал все это время. Странно, как один незамысловатый текст может выбить почву из-под ног. Я преподавал литературу — сам должен был быть мастером анализа. Но я не хотел анализировать. Хотел... понять. Впервые за долгое время. Почувствовать. И это меня пугало. Потому что я знал, к чему ведет соприкосновение с чьей-то уязвимостью.
Она не знала, что я действительно прочитал это. Не рассчитывала. Скорее всего, просто писала что бы сдать задание. Или — что бы не сойти с ума. И теперь я знал больше чем должен был. Это было неэтично. Почти как вторжение. Почти. Но я не могу игнорировать это. Впервые за долгое время мне захотелось спросить. Поинтересоваться. Что с ней? Почему она выбрала именно эти слова? Почему тишина для нее — это не пауза, а состояние? И почему я это понимаю?
Я взял ручку. Посмотрел на пустое поле для комментариев. Хотелось написать что-то важное. Но все казалось неуместным. Все казалось слишком академическим, слишком поверхностным. В конце концов вывел аккуратно, даже не думая: «Вы написали не эссе. Вы написали себя, и это требует храбрости. Удовлетворено.»
Я почти не узнавал свой почерк. Слишком мягкий. Слишком личный. Будто мальчишка признаюсь через записку в любви девушке. Я закрыл тетрадь, и с вздохом отложил и ручку. В комнате повисла тишина. Густая, звенящая. И в этой тишине я почувствовал, как внутри шевельнулось нечто забытое. То, что я прятал годами.
И это что-то имело имя.
Агата.