Заброшенное метро

Проползти в туннель под поездом было опасной идеей. Я ещё раз прошёлся с фонарём вдоль состава. Вагоны, находящиеся под грунтовой насыпью и придавленные крупными потолочными обломками напоминали смятые пивные банки. Головной же вагон хоть и выглядел менее деформированным, но доверия не внушал. Он был завален набок к путевой стене и мог придавить нас в любой момент. Обойти его с краю или по крыше также не представлялось возможным из-за частичного обвала арки туннельного свода. Оставалось только одно – забраться внутрь, в салон, проникнуть в кабину и выйти в туннель через лобовую дверь машиниста, надеясь, что обвал не глубокий, и кабина спереди не завалена.

Ксюха какое-то время пребывала в состоянии очередного шока после того, как мы рассказали ей о том, что здесь произошло за время её «отсутствия». Она сидела, уткнувшись взглядом в пол, и мотала головой, словно отрицая услышанное. Я гладил её по спине, пытаясь успокоить, и жалел о том, что рассказал всё в подробностях. К счастью, в какой-то момент она заметила моё разбитое колено, и это сумело её отвлечь. Цокнув языком, она суетливо достала из своего рюкзака небольшую аптечку, вытащила вату, бинты, какие-то пузырьки и велела снять джинсы. Я на секунду завис, судорожно вспоминая, а не в стрёмных ли я сегодня семейниках с дурацким Спанч Бобом, и от волнения захотел даже как-то отмазаться от перевязки, но поймав её строгий взгляд, понял, что отвертеться не удастся и быстро стянул джинсы. Спанч Боб предательски улыбался во весь свой щербатый рот, подсвеченный, будто специально, фонариком Макса. Макс крякнул, сдерживая смешок, я вновь залился краской, а Ксюха чуть заметно улыбнулась и принялась тщательно обрабатывать мою рану. Что ж, ради этой улыбки, я готов испытать и такой стыд...

Закончив, она спросила, не туго ли. Я мотнул головой и поблагодарил её. А потом мы услышали глухой стон. Протяжный сдавленный мужской стон вдалеке. Он доносился из туннеля, в который когда-то должен был направиться стоящий перед нами поезд.
Раздумывать, был ли это Серёга, либо кто-то другой, времени не было. Стон стал долгожданной зацепкой, направлением и побуждением к действию. Мы вывалились из дежурки и повернули налево, в сторону его источника. Путь в туннель загораживал головной вагон.

– Гляньте, тут форточка открыта! – крикнула Ксюха, показывая пальцем на одно из боковых окон вагона.

Эту откидную форточку рядом с последними дверьми я заметил и раньше, но она была слишком узкой, чтобы в неё пролезть.

– Лёш, можешь поднять меня?

– Куда? К форточке? – я взглянул на отверстие и ещё раз прикинул шансы.

– Ксюх, ты не пролезешь.

– Да я не собираюсь пролезать. Хочу дотянуться до рычага отключения дверей. Ну же, давай!

Мне понадобилась пара секунд, чтобы обдумать её слова.

– А ты молодец!

Я наклонился, обхватил её за ноги и поднял. Ксюха начала шарить ладонью по внутренней стене.

– Ещё чуть вправо можешь?

Я сдвинулся на полшага. Спустя мгновение послышался тугой звук поворачиваемого рычага.

– Готово! Пробуйте!

Я поставил Ксюху на пол, и мы с Максом потянули створки. Двери с режущим скрипом раздвинулись на треть и застопорились, но этого было достаточно, чтобы попасть внутрь.
Поочерёдно мы протиснулись в салон.
Ступать по наклонному полу было неудобно, тянуло к противоположной стене. Мы сделали несколько шагов, и вагон тут же отреагировал глухим скрежетом так, что невольно пришлось схватиться за поручни.
Я прибавил яркости в фонарике, чтобы получше осмотреться. Мой луч поплыл по жёлтым стенам с выпуклым линкрустовым рисунком, напоминающим старые обои, по пыльным диванам с мягкими пружинами, по лакированным деревянным рамам... Какими же уютными казались мне такие вагоны в детстве, как обожал я ездить на метро в гости к тёте на Удельную.

В луч попала старая схема Ленинградского Метрополитена. Я шагнул вперёд, чтобы взглянуть на неё поближе, как вдруг под моей ногой что-то хрустнуло. Опустив фонарь, я увидел, что раздавил валявшийся на полу портсигар.

– Ой, сколько тут всего... – Ксюха повела своим фонариком по полу и сиденьям, выхватывая из темноты разбросанные повсюду вещи.

Перчатки, сумки, женский зонт, трость, пожелтевшие газеты, портфель, авоська с разбитыми бутылками, чей-то ботинок. Выглядело это всё жутковато. Значит, те санитарки говорили правду. Мы находились в вагоне, из которого загадочным образом пропали пассажиры. В голову сразу полезли тревожные мысли. А что, если и мы вдруг также исчезнем?Ксюха вдруг вскрикнула и вцепилась в мой рукав.

– Что такое?!

Она беспокойно закивала в сторону дальнего конца вагона и произнесла:

– Там кто-то сидит...

Дрожащей рукой я еле поднял фонарь, который будто налился свинцом. Луч неровно поплыл вперёд, по усыпанному пыльным хламом полу, пока не уткнулся в сидящую на самом дальнем сиденье тёмную фигуру. Сердце в моей груди, кажется, остановилось.
Ксюха уткнулась лицом мне в плечо. Фигура не шевелилась. Я изо всех сил старался не дёрнуть рукой с фонарём, чтобы не упустить её из виду, представляя себе, что тогда она исчезнет, и от этого станет ещё страшнее.

– Эй! – крикнул Макс. И подался вперед, приглядываясь.

Пришлось пнуть его по ноге. Опять принялся за своё?!

– П-погодь, Лёха. Добавь-ка яркость.

Не спуская глаз с сидящего, я довёл ползунок до максимума. И облегчённо выдохнул. За фигуру мы приняли лежавшее на спинке сиденья длинное чёрное пальто.
Ксюха с трудом оторвалась от моего плеча, но руку не отпустила, и мы осторожно двинулись вперёд, к кабине, стараясь не наступать на разбросанные вещи.
Проходя мимо стальной коробочки переговорного устройства «Пассажир-машинист», я не удержался и зачем-то нажал на красную кнопку. Кнопка туго вдавилась и застряла, так и не выскочив обратно. Потеряв к ней интерес, я пошёл дальше. Мы почти добрались до двери в кабину, когда за нашими спинами из динамика коробочки раздалось шипение помех, заставив всех обернуться.

– В-вагон же обесточен. – неуверенно пробурчал Макс.

Я ничего не ответил, потому как сам совершенно запутался в происходящей вокруг чертовщине.
Сквозь помехи прерывисто зазвучал знакомый бархатный голос Михаила Быкова, легендарного диктора вагонного оповещения:

– ...жаемые..ссажиры! Не за..вайте свои вещи в..гонах..ктропоезда!

Затем последовал очередной треск помех, и Быков продолжил:

– На..дите моего..шку! На..дите моего..шку! На..дите! На..дите! На..дите!

– Да заткнись ты, сука!!! – взревел Макс и с размаху ударил кулаком по устройству, ещё раз, ещё и ещё, пока кнопка не отскочила, оборвав Быкова на полуслове.

– Чтоб ты сдохла, падла!!! – проревел он в динамик и тяжело задышал от накопившейся злости, потирая разбитый кулак.

Я заметил, что он проорал всё это без заикания. Это был хороший знак. Такой Макс мне нравился больше. Я хлопнул его по плечу:

– Хорош, всё. Идём.

Дверь в кабину была приоткрыта и жалобно скрипнула на ржавых петлях, когда я легонько толкнул её ногой. Интуитивно отпрянув назад, я приготовился к очередным сюрпризам, но, к счастью, внутри никого не оказалось. Лобовая дверь, ведущая из кабины в туннель была распахнута настежь. Мне пришлось заставить себя не думать над тем, кто мог её открыть, – голова и так кружилась от вопросов. Я поёжился от дуновения ещё более промозглого и сырого туннельного воздуха и вошёл первым.
Всегда мечтал побывать в кабине метропоезда, но вот только не при таких обстоятельствах. Одна за другой стали наваливаться картины катастрофы от первого лица, представления того, как весь этот кошмар выглядел отсюда, изнутри. А вот интересно, кстати, находился ли машинист в кабине в момент аварии, или исчез раньше, вместе с остальными, так и не узнав, что произошло с его поездом?
Стёкла лобовых окон практически отсутствовали, и их закруглённые подгнившие рамы ощетинились торчащими из проёмов осколками. Ещё бы, после таких-то ударов... Я вспомнил, как состав швыряло из стороны в сторону. Столкновения с платформой и путевой стеной не выдержало и окно передней двери. Всё вокруг было усеяно битым стеклом. Всё, кроме обтянутого дерматином кресла машиниста. Я озадаченно хмыкнул и осмотрел его внимательно. Ни единого осколка. Стало быть, в момент крушения машинист всё ещё находился здесь, приняв на себя часть этого стеклянного града. Мой кроссовок уткнулся во что-то мягкое. Я наклонился и поднял с пола помятый форменный китель. Китель машиниста. На внутренней бирке под воротником синими чернилами была выведена фамилия и инициалы владельца: Савченко В. Р. Из внутреннего кармана торчал какой-то прямоугольный предмет. Рука непроизвольно потянулась к нему, и мне вдруг стало не по себе, как если бы я обыскивал труп.
Я обернулся к ребятам и заметил, что они также с интересом смотрят на торчащий прямоугольник.

– Доставай уже. – подогнал меня Макс.

Я запустил руку в карман и вытащил небольшую мягкую книжицу, а скорее – блокнот.
Записи и пометки, оставленные шариковой ручкой, выглядели вполне типичным для записной книжки. Телефонные номера с именами, номера маршрутов, даты, множество цифр и технических обозначений. Я отметил про себя красивый и аккуратный почерк машиниста. Наверное, и рисовал хорошо, – подумалось мне. И в подтверждение моим догадкам, с середины блокнота пошли зарисовки. Я стал листать медленнее, удивляясь явному художественному таланту Савченко. Большинство рисунков были исполнены в стиле геометрического абстракционизма, но были также и зарисовки станций, туннелей, каких-то отдельных механизмов, людей.

– О, как красиво. – прошептала за моим ухом Ксюха, глядя на портрет женщины в форме за письменным столом. – Наверное, коллега его. Или начальница.

– Любовница, сто пудов. – усмехнулся Макс.

Я лишь пожал плечами и перевернул страницу. И вздрогнул от ужаса, чуть не выронив блокнот из рук. С пожелтевшей от времени бумаги, зловеще улыбаясь из-под спутанных волос, на нас пялилась девочка.

– Сука! Твою же мать! – выпалил Макс.

Ксюха ойкнула и резко отвернулась. Мне жутко захотелось выбросить блокнот куда-нибудь подальше, но оторвать глаз от картинки я уже не мог.
Девочка была нарисована хоть и достаточно небрежно, скорее, как набросок по образу, по короткому воспоминанию, без чётких деталей, но вполне узнаваемо. Бесформенное платье, похожее на рваные тряпки, растрёпанные волосы, босые ноги, худые, висящие плетьми, руки и этот хищный оскал... По телу вновь пробежала ледяная дрожь.
Девочка стояла на путях в туннеле, который, к слову, был прорисован чётко. И смотрела как будто бы в кабину надвигающегося поезда, прямо в глаза машинисту. Правой рукой тварь сжимала за шею плюшевого медвежонка...
Под рисунком был записан очередной номер телефона и фамилия «Фёдоров». Остальные страницы были пусты.
Я поспешно убрал блокнот обратно в карман кителя, и аккуратно повесил его на спинку кресла.

– Что это там, на руле? – спросила Ксюха, указывая на штурвал стояночного тормоза.

– Дай посмотрю. – Я отодвинул её в сторонку и подошёл к красному ободу штурвала.

На нём, в месте крепления оси к стойке застрял обрывок ткани. Грязно-серый лоскуток мешковины.

– Она была здесь. – опередил меня Макс и смачно харкнул в сторону. – Чёртова сука была здесь.

Из глубины туннеля вновь раздался глухой стон. Эхо прокатилось по своду и ощутимо отдалось вибрацией в полу. Вскрикнув, Ксюха подскочила и прыгнула на меня. От неожиданности потеряв равновесие, я пошатнулся назад, запнулся о свою же ногу, повалился и грохнулся на пол, потянув за собой и Ксюху и Макса. Вагон заскрипел и качнулся. Из верхней части рамы выпало несколько осколков стекла. На крышу кабины и на шпалы просыпалась бетонная крошка.

Какое-то время мы лежали не двигаясь. Но как только в попытке встать я приподнялся на локтях, из завала вывалился и звонко ударился об рельс обломок туннельного тюбинга. За ним ещё один, и ещё. Крупный обломок упал на крышу прямо над нами, прогнув её внутрь. Я зажмурился прежде, чем пыль и шелуха потолочной краски успели попасть мне в глаза. Перевернувшись, я прикрыл собой Ксюху, а в следующую секунду вагон дёрнулся, начал медленно крениться влево и с пронзительным лязгом ударился левыми колёсами о рельс так, что отдало по зубам и болью ударило в уши.

– Все целы? – спросил Макс спустя время, когда шум окончательно стих, и клубы взметнувшийся отовсюду пыли немного рассеялись.

– Кажется, да. – ответил я, откашлявшись и приняв, наконец, сидячее положение. – Ксюх, ты как?

– Цела вроде. – процедила она сквозь зубы. Потом легонько пихнула меня локтем. – Ну и тяжёлый же ты.

– Кто? Я?

– Тихо! – оборвал меня Макс. – Что это ещё за звук?

Не успев ответить Ксюхе, я замолк и расслышал какое-то ровное, монотонное гудение, доносящееся откуда-то снизу, из-под пола.

– Вагон встал на место, на рельсы! – встрепенулся Макс, резко поднимаясь. – И будь я проклят, если это... – он подбежал к приборной панели и стал щёлкать какими-то переключателями. – Если это не долбанное электричество!

Не понимая, о чём он, мы с Ксюхой тоже поднялись на ноги.

– Какое ещё... – начала было Ксюха, но Макс щёлкнул очередным тумблером, и глаза будто резануло...

Моргая и щурясь, держа ладонь козырьком, я смотрел, как из потолочных плафонов салона струится мягкий, тёплый свет. Тут же раздались подряд несколько хлопков, и некоторые из плафонов потухли.
Макс победно замахал кулаком и торжественно воскликнул:

– Да будет свет!

– Свеееет! – зачарованно выдохнула Ксюха и захлопала в ладоши.

– Как такое возможно? – я обратился к Максу. – Станция же обесточена давно.

Макс сдвинул брови, почесал затылок и буквально поставил меня в тупик встречным вопросом:

– Да? А с чего ты взял?