...

Цветовая гамма эмоций для каждого рисуется весьма разновидная. Всякая эмоция имеет свой оттенок, согласитесь, что ни раз замечали, как с чувством по имени любовь глаза застилает пелена розоватого, слегка пурпурного, при безмерной радости под ребрами будто солнце селится, потому и ассоциируется с ярко желтым цветом, а печаль и тоска сразу играет небесными, слегка блеклыми оттенками. Основная масса видит все эти чувства в таких красках, конечно есть несостыковки во мнениях, как допустим такой пример. Агрессия для многих это кричащий красный цвет, будто предупреждающий об опасности. Но, Ника выяснила это для себя чутка иначе, находя лишь серые, бездушные оттенки в этом колюще-режущем чувстве.

Вам приходилось когда-нибудь видеть, как во время очередного приступа гнева, голубые, лазурного цвета с ярким блеском глаза теряют свой оттенок, становясь не просто бледными — сумрачно серыми? Узрели, как лицо становится совершенно безразличным, в одно мгновение теряет все краски, становясь серым, пугая до чёртиков?  Приходилось ли слышать, как меняется голос, как в один момент он становится не просто ледяным, а жестким, стальным? Никуся готова была уверять всех, что цвет этого тона именно серый, так как у нее был пример перед глазами в этот момент.

Шершавая, холодная рука в доминирующем жесте крепко сжимала тонкое запястье Романовой, где на тонкой коже ярко извивались сине-фиолетовые вены. Длинные ноги с грохотом ступали, казалось стены содрогаются, делая большие шаги, так что мелкая, в полтора метра Никуська волочилась сзади, пытаясь перебирать ножками как можно быстрее за той, дабы хватка на запястье не усиливалась, не приумножала болевые ощущения.

— Дашь, мне больно, — та кое как сглотнула, чувствуя неприятное першение во рту, и с хриплостью вымолвила. Как только девичий, скулящий полушепот дошел до ушей Поцелуевой, та резко остановилась, настолько резко, что Ника врезалась в плечо той. Даша слегка вздрогнула, медленно повернулась и тяжело глядела на побледневшую от испуга фигуру напротив. На дне тех голубых глаз, оказалось столько мути и тины в минуты неспокойные, что запросто и не разглядишь их, даже в солнечных лучах. Следом та перевела взгляд на намертво сжатую ладонь вокруг костлявого запястья, напоминающая наручники, что без ключа не откроешь, и наконец осознав, что причиняет боль, разжала руку. Красные следы отчётливо виднелись на коже.

Даша уселась на лавочку поблизости со входом на улице, даже не так, она свалилась на нее как гром среди ясного неба, закрыв лицо ладонями и потирая пальцами глазницы, что уже импульсно дергались от чего-то страшного, бурлящего под кожей. Девушка обвила руками свою голову, обрастая шипами, словно роза, и громко пыхтела, насупившись. Никуська же, еле касаясь, проходилась дрожащими пальцами по красным следам вокруг запястья. Она сочла это за мелочь, вытекающую из пучины эмоций в этот отвратительный момент, виновником которого стал Виктор Николаевич со своими довольно колкими, гомофобными фразами. Наверное.

— Дашь, та брось, не отчислит он тебя, — слегка хриплым, тихим тонном вымолвила Ника, рисуя фальшивую, такую нелепую улыбочку на лице, стараясь разрядить эту напряженную атмосферу. Ладонь легла на плечо Поцелуевой, стараясь утешить и через легкую тактильность. Девушка, честно говоря, находилась в легком ступоре, так как совсем не знала, как вести себя в таких ситуациях. Она не раз наблюдала светловолосую не в настроении, но в этот раз все было как-то иначе, серость уж слишком окутала Дарью.

— Да пусть он нахуй идет, я и сама ни шагу больше в это гиблое место не сделаю! — рявкнула девушка. Видно было как ее буквально трясет от переполняющей злости, брови все также нахмурены, а взгляд притупился в мокрый асфальт и не на миг не менял точку.

— Я думаю тебе просто не стоило его трогать, он того не стоит, к тому же справедливости ты не добьешься. Невозможно добиться такой неощутимой, нереальной штуки как справедливость, это глупость, — некий покой селился в голосе той, хотя шею русоволосой не меньше крепко сжимала паника своими цепкими, тонкими пальцами.

— Ты его еще защищать будешь? Романова, ты еще его сходи успокой, настрадался же от меня такой прибахнутой на голову, бедный Николаевич — холод чужого голоса морозом проходился по коже, от чего сердце в небольшом смятении замирало. Отодвинувшись всего на полметра, казалось, будто меж ними образовалась пропасть, а ладонь Ники, что успокаивающе поглаживала так и осталась в невесомости в воздухе, но уж без того родного тепла, которое согревало.

— Я не то имела ввиду.. — в попытках спасти ситуацию молвила та, снова приближаясь к своей возлюбленной.

— Блять, тихо, Никуська, заткнись нахуй. Иди в общагу, захавай мандарины и выпей шампанское за меня. Мне надо это, побыть одной, — глубоко вздохнув, та нашла максимально ласковые, по ее мнению, словечки, и произнесла на выдохе таращась куда-то в даль. Потом, она встала, натянула синий капюшон и подошла к сидящей Романовой, слегка наклонившись. Ее холодные, бескровные губы мельком коснулись лба той, пустив дрожь по коже. А спустя миг от нее остался лишь легкий витающих запах в воздухе, что имел грубые оттенки сигаретного дыма, терпкой мяты и нотки этого дешевого одеколона, будто наследственный тремя поколениями. Сбежала с места преступления, оставив сотню следов, как на сердце, так и наяву.

Ветер бьёт в лицо, заставляя глаза слезиться, а губы – обветриваться. Никуська прикусила нижнюю губу до металлического привкуса, чтобы лишь разочароваться, что это правда чертова реальность, а не проходящий кошмар. Она смаргивала позорные слезы слабости, которые вольно, бесконтрольно лились потоком по холодным, румяным щекам. Та стала быстро вытирать рукавами тонкой кофточки этот поток слабости, задыхаясь внутренней тишиной, пустотой и такой жгучей самоненавистью. Да, она не могла себе признаться, что испытывает чувство ненависти к самой себе, но это так. Девчонка не умела любить себя, она была выдрессирована с детства отдавать всю свою любовь и ласку, до последней сладострастной капли другим, напрочь забывая о себе. Разрушающее самопожертвование за ради никчемной крошки внимания.

Стрелка на час передвигалась так томно, так медленно, что казалось часы больше не идут. Время остановилось. Даже оно замерзло без согревающего огня голубых очей.

Тревога что-то томно шептала на ухо, захватывая все мысли, обнимала своими ватными руками, крепко сцепляя руки в замок, и одаривала абсолютным отсутствием сна русоволосую. И пока в соседних комнатах общаги все сладко спали, Романова боролась с желанием броситься с манящего балкона от бессилия, что гнетет изнутри, вяло наблюдая за плещущимся морем из золота в бокале для шампанского. На столе небрежно разбросаны фантики от сладкого, медленно засыхающие, оранжевые обрывки кожуры кислющих мандарин, один наполовину полный бокал дешевого шампанского, второй был пустой и сухой, возможно пылью покрылся, пока ждал ту, что наполнит и осушит его. Этот праздничный стол был накрыт на балконе, где стоял небольшой круглый стол с испачканной в варенье, белой скатертью с ажурным кружевом. Через пожилой возраст этого здания, через множество щелей в балконной раме просачивалась вечерняя стужа и химический запах душистого порошка из прачечной на первом этаже, прямо под их комнатой, везунчики.

Немного помотав головой, Никуська бездумно влила в себя четвертый бокал игристого, что было предназначен для двоих, да, и этот маленький праздник был предназначен для двоих, но девушка была одна-одинешенька. Она сидела в одной, вязаной, белой кофте, что была чутка ниже бедер, а ноги были оголены, лишь с носками внизу. Каждый проносящийся сквозняк колюче пощипывал оголенные колени, поджатые под себя, потому Никуська решила, что стоит сходить за пледом. Она привстала с кресла и в глазах поселилась темень, над головой, казалось звездочки, при головокружении, водили хороводы, а к горлу подкатывало неприятное подташнивание. Глубокий вдох, медленный выдох и казалось стало легче. Она аккуратно шагала к своей кровати, слегка пошатываясь от того, что ноги были совсем не послушны под действием алкоголя. Шерстяной плед в красно-черную клетку уже покоился на плечах девушки. Она решила, что стоит еще взять подушку, чтобы опереться о что-то мягкое и сладко уснуть, если в сегодняшний вечер нет рядышком крепкого плеча. Ее рука ухватилась за белую подушку и как только та потянула ее к себе, в глаза бросился небольшой кусок бумаги, что был бережно сложен. Это не было неожиданностью, ибо это принадлежало ей, девушка запихнула эту бумажку под подушку как-то ночью. Ночью, когда влюбилась и начала чувствовать себя живой. Тонкие, худые пальцы стали разворачивать эту потайную запись, что пахнет феромонами, ну и слегка стиральным порошком, которым пропитана простыня. Глаза лихорадочно бегали со строки на другую, а губы шептали воодушевленно слова о любви двух придурковатых:

Целуй меня!
Да так, чтобы звезды хороводами,
Только бы лишь не mon ami
Да, к черту французский!
Если это не поцелуй этакий

Языки сплетены, руки в замке
Свяжите собственно свитер к зиме
Что согреет ее в туманную ночь
Ее хмурые брови и шрамы, что мочь

Хотя знаете, макраме не утешит,
Могу исключительно я растопить
Простой зажигалкой то, что щемит
Ах, она снова ментоловую пепелит!

Горечь сигарет почувствую, не дымя
Слабо касаясь тебя,
Океан твоих очей шепчет, нещадно маня
Ну же, целуй жадно меня..

Она написала этот стих дождливой ночью, около трех. Сейчас же на лице рисовалась улыбка, такая расплывающаяся, как и теплота под кожей, будто раскаленный метал. Никуся любила этот искренний стих, но в этот миг он напоминал лишь ее слабость к особи светловолосой, что сегодня, посреди белого дня безжалостно плевала на ее хрустальные чувства. Легкая улыбка переливалась в раскатистый смех, что имел яркие отголоски истеричности, но глаза не улыбались, они были грустны и пусты. Лист бумаги, который исписанный чувствами к Дарье, медленно расходился пополам. Ломкая линия теперь разделяла две части одного целого. Девушка присела на кровать и глядела на две разорванные части, вздыхая так горько, будто душа плачет от тоски по присутствию этого тела, что уже бы тихо сопело на кровати напротив, а прикроватная лампа тускло горела, слегка моргая, дабы не вселять страх из-за мрачной темноты. Да, Даша с ужасом трясется, скрутившись в клубок, когда выключают свет. Она боится темноты. Девушка, что с уверенной ухмылкой идет получать по ебалу, пугается темноты. Вот же милое дитя гнездится в душе Дарьи.

Ватные ноги снова побрились на балкон. Романова тут же спохватилась за стеклянную бутылку шампанского и нещадно стала заливаться этой сладкой смесью с витающим запахом спирта прямо с горла. Колючая жидкость приятно разливалась теплом по телу и застелила все негативные эмоции пеленой в голове.

— Епта, чем ты маешься, дитя? — влетевшая девчонка на балкон, сумбурно протараторила слегка строгим тоном, раскрывая глаза по пять копеек от возмущения поведением своей младшей, хотя была абсолютна похожа в своей тяги к такому способу забывать о проблемах. Маша выхватила бутылку с цепких ручонок и даже от такого легкого колебания в воздухе, Никуська свалилась на кресло, теряя землю под ногами. Перед глазами все плыло, но эти два черных уголька, что были заострены на той, виднелись четко, ибо те были копией маминых. Взгляд так напоминал ее, особенно когда Машка злилась, сводя брови — полная копия. Но, младшая лишь смеясь промямлила:

— Ой, Машулька, здравствуй!

— Бля, ладно, строгую, заботливую старшую сестру включать не буду. Сама ж такая же была, ну и частично остаюсь, — присев рядом на пыльное быльце старого кресла, та тоже сделала пару глотков игристого. — Шампейн? Какой повод у нас? Крещение, свадьба, новогодний корпоратив? — на что, Романова младшая лишь промолчала, не найдя верных слов. — Че ж ты бухаешь в одиночестве, еще и шампанское. Если заливаешся от горя, то ебать, шампанское довольно экзотичный выбор, да и он не въебует от слова совсем. Но ты вижу все, тебе хватит. — вела та диалог сама с собой, глядя на истощенную сестру, у которой под глазами рисовались черные круги от потекшей туши. Спустя пару секунд, до опьяненного медлительного мозга дошло умозаключение Маши, и та сразу потянулась руками к бутылке, вымаливая ее, своими щенячьим, большими глазками. На что, Маша только улыбнулась, светясь своими до ужаса милыми ямочками на щеках, и крепко держала бутылку в руках, не давая русоволосой даже коснуться желаемого. — Так, роднулька, говори че случилось то в итоге?

— Я с Дашкой встречаюсь, вот и повод! — триумфально выкрикнула она, а следом балкон залился истеричным смехом, что предупреждал о накатывающем, неминуемом.

— Блять.. — вымолвила та на выдохе, с глубоким отчаянием и нотками злости в первую очередь к себе, что не бережет свою младшую. — Вероника! Я же тебя предупреждала, не надо с ней связываться. Тебе мало было хуевых опытов, еще захотелось? —эти слова, ножом прошлись по больному, раскроив шов на сшитой ране где-то глубоко. Эти два уголька в глазах безобидной Маши внезапно стали гореть, искрится от гнева, что дерет горло. Ее брови сердито съехали к переносице, образовав складку на лбу, пухлые губы плотно сжались, а нос забавно дергался от неведомого импульса, что проходился по венам. Вот на этом и заострив внимание пьяненькая Романова, ребячески, неукротимо смеялась, смотря на эту грозную гримасу, лишь бы не зареветь как последний нытик от беспомощности. Защитная реакция. — А ну-ка трезвей нахуй. Будем серьезно разговаривать по поводу твоей благородной Дашеньки. — вскипая все больше от этой детской реакции, вымолвила она. Девушка подошла, наклонилась к сестре и руками стала легонько хлопать по розоватым щекам, дабы отрезвить разум той. Смех лился дальше, не прекращаясь.

— А че происходит.. — вдруг чужой силуэт издал голос, скрипя дверью. Обе девушки обернулись, и наблюдали сонную Светульку. Девушка стояла в синей пижаме и потирала глаз кулачком, дабы убедиться, что перед глазами реальность. — Машунь, ты обещала быстро вернутся, что ты лишь на минутку проверить. Ты же знаешь, я не могу без тебя заснуть.

— Машунь? — брови подскочили к верху, и перевернутая улыбка проявилась на лице Ники от удивления, что между теми такие теплые, близкие взаимоотношения.

— Да, епта! — голова взрывалась от количества событий, так что Мария устало свалилась на соседнее кресло и стала глядеть в потолок, не издавая ни звука.

— Дорогие гражданочки, а что за спиртные напитки распиваем, — учуяв запах алкоголя, Токарова подошла ближе к столу со скатертью и поставила руки в боки, изображая их смышленую вахтершу, — И без меня. — в этом вся Света.

— Нет, тебе нельзя. Доктор запретил строго настрого. Иди в комнату, я скоро приду, — говорила Мария, качая головой из стороны в сторону, зная о явном алкоголизме первокурсницы.

— Ну уж нет, а не хочу пропускать все веселье. Игристое не трогаю, я же обещала, но расскажите че все-таки случилось. Ну ебать, согласитесь, пьянющая младшая Романова в два ночи и старшая тут че то ворчит — довольно интригующая картина.

— Да че там говорить, я рассказала сестре о своей личной жизни, а та ворчит, как бабка, что Дашка хуевый для меня человек, — томно мямлила русоволосая, скоротав рассказ.

— Дашка? Дайте мне пятьдесят грамм, — светлые брови играли на лице Токаровой, в начале изображая гримасу дичайшего удивление, а следом подпрыгнули из-за улыбки, что появилась от своей же шутки. Юмор про алкоголь — ее странный конек.

Вот уже стрелка на часах подбегала к трем ночи, а эти трое все также сидели. Мария все-таки включила примерную старшую сестру, причитая той, истомно проводя лекцию про Дашу и ее вольное поведение по отношению к девушкам, водя указательным пальцем перед лицом той. Света же в этот момент, чистила мандарины и понимающе кивала, показательно соглашаясь с каждым словом Романовой старшей, иногда тихо хихикая, отворачиваясь, дабы не прерывать воспитательный процесс. А вот, Никуську уже клонило в сон, так что и не прошло пары минут, как та уже улетела в свои розовые сны.

— Все, Светуль, потопали в комнату, эта уже дрыхнет, — шептала она девушке, что сама уже почти нырнула в сон. Токарова встала на ватные ноги и медленно пошагала к двери. Мария же подошла к сестренке, тяжко вздохнула и укрыла ту тем клетчатым пледом, чтобы та совсем не промерзла. Девушки пошли в свою комнату.

Как бы капризно не вела себя Ника, показывая всем видом как ее раздражает до кончиков пальцев все эти причитания старшенькой и соглашающаяся со всем с Машей Света, она была им благодарна. Что-то теплое было в этой холодной ночи, что-то дарящее покой, а главное крепкий сон. Но как бы кто не старался, тревога продолжала сидеть на ее плечах, вечно подшептывая тяготящее, то что безвозвратно уносит в бездну отчаяния и мук от любви, что кровоточит, обливая сердце алым.

Рассвет был кровавым, обременяя это утро на нечто нещадное, режущее. Не к добру.