Глава 13
POV Никита
Сидя в прохладном коридоре частной клиники, не могу найти себе места. Вот же блядство. Ну почему я такой идиот? Попался на её уговоры не рассказывать отцу о соревнованиях.
Разве я виноват, что схожу с ума по этому её нежному голоску? Да, я виноват. И я готов себя разодрать на мелкие части.
Выхожу на перекур. Дождь колотит по крыше бокса — этого убогого металлического навеса для курящих. Со мной тут какая-то странная дама — вся седая, руки трясутся, взгляд пустой, без капли надежды. Рядом с ней высокий сухой мужик нервно чиркает зажигалкой, будто не может её поймать.
Курилка возле больницы, наверное, слышала больше молитв, чем любая церковь.
Делаю глубокую затяжку, будто это хоть чему-то поможет.
— Никит, пожалуйста, это всего одно соревнование. Пару трюков на лошади — и всё. Там будет куча охраны, никто не сможет в меня стрелять или типа того. Пожалуйста...
В голове снова её голос. И меня трясёт ещё сильнее. Я выдыхаю и прижимаюсь лопатками к холодной стене, будто хочу провалиться сквозь неё к чёрту.
Сначала всё было как обычно.
Она в седле, уверенная, сосредоточенная.
Всё под контролем.
Я стоял за ограждением, наблюдая. И потом — в одну сраную секунду — арена превратилась в хаос. Я видел, как Дина, моя Дина, взмыла в воздух и рухнула вниз, как тряпичная кукла. Казалось, время застыло: её тело в полёте, хруст шлема, и гул трибун уходил куда-то вдаль, как через воду.
Боль резанула внутри так, что хотелось выть. Чёрт, я не мог поверить, что всё рушится так быстро. Внутри всё горело. Лошадь, Бренди, дёрнулся, но всё было уже кончено. Реальность въебалась в меня, как грузовик.
Я видел, как судьи и тренеры носились вокруг, кто-то орал, но я слышал только собственный пульс. В ту секунду весь мир нахрен исчез. Была только одна мысль: «Твою мать, только бы она не умерла». Я хотел заорать, но слова встали костью в горле.
Я рванул за ограждение, почти толкая всех к чёрту. Плевать, что они там думали или делали. Мне было похуй. Всё крутилось вокруг неё.
Я увидел её на песке. Неподвижную. И сердце сжалось так, что хотелось блевать. Всё обесцветилось. Чёрт, не хотел даже думать, что она может не проснуться. Я подбежал к ней, но с каждым шагом страх врезался всё сильнее, как молот.
Меня оттащили врачи и ещё кто-то. А дальше всё было как в грёбаном тумане — скорая, звонок её родителям, и врачи, что оставили меня глотать страх в коридоре.
И я к чёрту ненавижу себя за то, что согласился отпустить её туда. За то, что люблю её так, что готов лезть под пули — и всё равно не сумел её уберечь.
Поджигаю сотую сигарету. Пачка уже на исходе. Странная женщина с дрожащими руками и сухой мужик рядом тоже тянутся к огню, затягиваются ещё одной, как будто никотин может хоть что-то исправить.
А у меня в голове одна грёбаная мысль крутится.
Странно было понять, что я люблю её. Да, блядь, по-настоящему. Как пацан, опять в трясину по уши. И понял я это только тогда, когда увидел её робкое, уязвимое тело, распластанное на манеже. Когда весь мир сузился до того, дышит она или нет.
Мне разрешили войти в палату только с Ольгой. Она шагнула вперёд первой, и сразу разрыдалась, нависнув над Диной, всхлипывая прямо ей в волосы. Проклинала себя вслух за то, что позволила дочери выйти на манеж. За то, что, как и я, была в молчаливом сговоре против воли отца — не брать участия в соревнованиях. Терзала себя и за то, что её не было в тот момент на трибунах.
Её руки дрожали, когда она поправляла Дине прядь волос со лба. Слезы катились по щекам, и голос срывался, превращаясь в хриплый шёпот:
— Моя девочка... Господи, моя девочка... Что же я наделала...
Я видел, как в ней боролись две женщины: хрупкая, почти девчоночья Ольга, что всегда улыбалась, и мать-львица, которая готова была сжечь весь мир ради своей дочери. И сейчас та вторая, сильная, дрогнула. Её плечи сотрясались от рыданий, и на секунду казалось, она вот-вот рухнет прямо на край койки.
Думаю, она бы не выдержала этой картины. Внутренне я даже благодарен, что она приехала уже после. Не уверен, что её сердце бы вынесло увидеть Дину в тот момент, когда всё это случилось.
Дина лежала на высокой больничной койке, такая бледная, что кожа почти сливалась с белизной простыней. Подключена к аппаратам: тонкие прозрачные трубки шли к руке, к виску прикреплены датчики. Экран рядом мерцал зелёными цифрами, фиксируя сердечный ритм и уровень кислорода. Маленький зажим с красным огоньком поблёскивал на её пальце.
Губы у неё потрескались, дыхание неглубокое, чуть слышное. Ресницы дрожали, как будто во сне она всё ещё где-то сражалась. Щёки будто впали, на виске — лейкопластырь.
Я стоял рядом, вцепившись руками в спинку стула, и не мог отвести взгляда. Она казалась такой хрупкой — как фарфор, который можно разбить одним неосторожным прикосновением.
Отец влетел в палату, как буря, ровно в тот момент, когда мать только-только успокоила свои рыдания. Дверь едва не слетела с петель. Его злость разрывала воздух — плотная, вязкая, как дым в тесном помещении.
— Ты вообще в своём уме?! — голос хлестнул, как удар плетью. — Как ты могла это допустить?!
Он орал, как раненый лев. Ольга только вновь заплакала, закрыв глаза руками.
Я автоматически затаился у окна. Не потому что испугался — просто тело само решило, что лучше быть в стороне.
Но этого не получилось. Он круто обернулся, сжав кулаки, взгляд прицельно впивается в меня.
— Это ты был с ней?! — голос хлесткий, хриплый. — Кто разрешил тебе скрывать от меня хоть что-то?! Где ты был, когда она упала?!
Я не отступаю. Смотрю прямо. Холодно. Жёстко. Хочу и сам себя казнить. Потому что я и вправду кретин.
— Я был рядом. Всё время.
— Рядом?! Сидел на трибунах, Никита?! — голос злой до дрожи. — Чёрт возьми, когда она падала с этой грёбаной лошади — ты себе прохлаждался на трибунах?! Да ты первый, кто должен был её снять с этой лошади ещё до старта! И сообщить мне!
Он приближается вплотную.
— Вы оба знали, и ничего мне не сказали?! — пальцы сжаты в кулаки, глаза бешеные. — Ты, мать её... Ты что — тоже подписался на это?! Знал, что она будет участвовать, и промолчал?!
Я молчу. Потому что да. Знал. Потому что не смог остановить. Потому что был рядом и видел, как для неё это важно. Потому что она — не заключённая, а человек. Со своими мечтами и амбициями. И этой своей любовью к лошадям, что досталась ей от него самого.
Он продолжает:
— Я тебе доверил её! Не для того, чтобы ты покрывал её сумасшествия! Где, по-твоему, я был, когда мне сообщили, что моя дочь в реанимации?! На встрече с губернатором, мать твою! Потому что был уверен — она под охраной!
— Под охраной, а не под замком, — говорю глухо.
Он замирает.
— Она поехала туда сама. Я сопровождал. Всё было под контролем.
— Да?! — он кивает на кровать, где Дина бледная, но уже стабильная. — Это у тебя называется контролем?!
Он продолжает орать, хватает воздух. Дышит тяжело. Взгляд мечется. Его злость — это страх. Я это понимаю.
Он смотрит на дочь, и вижу, как его окатывает будто холодной водой. Гневный взгляд сменяется на горечь.
— Считай, что ты больше не в штате. Я подумаю, как закрыть это официально.
Ольга, будто проснувшись от рыданий, наконец вмешивается в разговор:
— Сеня, не надо! Тут никто не виноват! Она отличная наездница, это просто несчастный случай.
— Отличная?! — снова рявкает он, поворачиваясь к ней. — Отличная наездница, у которой сотрясение и проклятая трещина в ключице?! Ты вообще в своём уме, Оля?
Мама не отступает. Голос дрожит, но взгляд прямой:
— В своём. И впервые за долгое время. Мы оба знаем, что если бы ты тогда её не запер в золотой клетке, она бы не пыталась вырваться так. Это её жизнь, она не может быть заперта в комнате.
— Она — ребёнок!
— Она — взрослая! — резко. — И ей не шестнадцать, чтобы ты решал, где ей быть, с кем, и можно ли ей садиться в седло!
Он хватает воздух ртом, будто его ударили. Тишина виснет в палате. Даже капельница тикает громче, чем нужно.
Я стою почти не двигаясь. Не шевелюсь. Потому что это их поле битвы.
— Я не позволю тебе разрушить её, — говорит она тише. — Пусть хотя бы у неё будет выбор.
Он отворачивается на секунду, будто пытается переварить эти слова. Молчит. Я тоже молчу. Просто смотрю на него. Всё ещё во мне тоже — эта тревожная пустота после падения, но его злость... она не про злость. Это любовь, не знающая, как не разрушать и при этом уберечь.
Мама снова мягко говорит:
— Никита сделал всё, что мог. Она все равно бы сделала по своему. Если Дина чего-то хочет, ее уже не переубедить. И ты знаешь это.
Он кивает. Едва заметно. Шепчет:
— Знаю.
И садится рядом, впервые за всё время опуская голову.
В палату залетают Костя и Полина. Они явно намеревались прильнуть к Дине, но резко останавливаются при виде ее отца.
Костя врывается, как всегда — на эмоциях, громко, с блеском в глазах:
— Ди!!! Мы только что добрались! Я... мы...
Он обрывается, словно врезавшись в невидимую стену. Полина чуть сзади, и, увидев Арсения, будто запинается на ходу. Её рука крепче сжимает ремешок сумочки, плечи становятся уже, взгляд — настороженным.
Арсений медленно оборачивается, и в комнате становится на градус холоднее. Он не говорит ни слова — только смотрит на ребят так, что слова становятся лишними.
Полина инстинктивно делает шаг назад, но всё же держится:
— Мы просто... хотели убедиться, что с Диной всё в порядке.
Костя коротко кивает. Его голос тише, чем обычно:
— Простите, что так... Мы можем... позже.
Отец продолжает выжигать их взглядом, не говоря ни слова. Потом, сжимая кулаки, поворачивается к окну. Его молчание звучит громче любого «уходите».
Костя бросает на меня взгляд, полный тревоги, и выдавливает:
— Мы... зайдём потом.
Их шаги затихают в коридоре.
Я дышу ровно, но внутри всё гудит. Вот что значит — быть дочерью Арсения Анатольевича.