Плохое влияние

POV Дина

На лошади я чувствую себя уверенно. Это мой ритм, моя стихия. Пока копыта ровно отбивают землю, внутри — спокойствие. Уверенность, которой не хватает в обычной жизни.

Я пробовала себя в нескольких дисциплинах, но сердце давно принадлежит конкурy — преодолению препятствий. Прыжки через барьеры — это не просто про силу и ловкость, это про взаимопонимание. Ты не командуешь лошади — ты сливаешься с ней. Один импульс — и вы вместе взмываете в воздух, как будто на секунду отрываетесь от всего земного.

Иногда я занималась выездкой — классической школой верховой езды. Это про точность, изящество, про то, как конь двигается в полной гармонии с всадником. Каждое движение — как танец. Почти незаметные сигналы, легкое напряжение бедра, движение корпуса — и лошадь слышит, понимает.

Была и полевая подготовка — кросс. Перепады высот, настоящие природные препятствия. Там всё по-настоящему: скорость, риск, грязь, ветер в лицо. Но и доверие лошади ко мне, и моё к ней — без него просто не выжить на трассе.

Но конкур — это моё. Там я по-настоящему сильная. Там нет слов, нет страха, нет слабости. Только я, лошадь и полёт.

Тренировка начинается с привычного ритуала. Я прихожу в манеж раньше времени — люблю это чувство пустоты, когда только слышно, как сыплется опилки под ногами и как лошади нетерпеливо перебирают копытами в денниках.

Мой жеребец — Бренди — стоит спокойно, как всегда. Его тёмная шерсть блестит даже в рассеянном утреннем свете. Я глажу по морде, поправляю недоуздок.

— Привет, парень... Скучал?

Он тянется ко мне мордой, фыркает, словно в ответ. Мы говорим без слов.

Спустя несколько минут я выхожу в манеж уже в седле. Начинаю с прогрева — шагом по кругу, потом рысь, плавные повороты. Чувствую, как Бренди постепенно собирается, тело отзывчивое, будто помнит каждое движение.

На бортике появляется тренер — Петр Ильич. Суровый, но справедливый. Его голос звучит, как всегда, четко:

— Плечи разверни, Дина. Не зажимай бока лошади, ты уводишь его вбок.

— Поняла, — отвечаю, подправляя посадку.

— Вот так, молодец. Ты знаешь, я не пущу тебя на соревнования, если будешь продолжать скакать по инерции, а не управлять движением.

Я прикусываю губу. Накатывает упрямство.

— Я справлюсь. Мне просто нужно время, Ильич. После больницы — немного сбилась.

— Тебе нужно не время, а холодная голова. — Он подходит ближе. — Ты хороша, но перегоришь, если будешь каждый прыжок делать, как последний в жизни. Оставь эмоции — оставь для зрителей. А ты думай.

Мы отрабатываем серию барьеров. Сначала — низкие, потом выше. Он снова подсказывает:

— Не рвись вперёд. Бренди — не машина. Дай ему секунду самому выбрать траекторию.

— Но если он замешкается... — начинаю я.

— Вот именно. Не мешай ему. Ты должна быть частью движения, а не мешать ему своими страхами.

После нескольких подходов прыжки выходят почти идеально. Лошадь летит над препятствием, будто у нее есть крылья. Я чувствую, как адреналин растекается по венам — но в этот раз он не мешает, а помогает.

Я слышу, как тренер хмыкает:

— Вот это было хорошо. Сохрани это состояние, Дина. Только фокус.

Я киваю, подводя Бренди к бортику, чтобы немного пройтись шагом и отдышаться. В груди — ровный огонь.

— Спасибо, Петр Ильич.

Он лишь кивает, а потом, как всегда, бросает:

— И помни: ты не обязана быть лучшей. Ты обязана быть честной с собой. В седле и вне его.

И уходит.

Смотрю вперёд, на дорожку и ощущаю — я не сломалась. Я здесь. Я в седле. И я всё ещё умею летать. Никакие угрозы мне не страшны. Пусть все это видят.

На лавках у выхода замечаю Никиту. Как давно он тут? Ладно, потом. Я заканчиваю тренировку, разбираю стремена, перекидываю поводья через шею Бренди и передаю его конюху. Он кивает, и уводит жеребца в сторону денников.

Провожаю взглядом блестящую спину лошади, делаю глоток воды из бутылки — и только потом поворачиваю голову к лавкам у выхода. Никита всё ещё там.

Он сидит так, будто был здесь всё время. Руки в карманах куртки, ноги вытянуты вперёд. На вид расслабленный, но я знаю — это только фасад. На его лице несколько ссадин и синяков.

Когда вытягивает руки из карманов, вижу что его костяшки красные, местами стесанные до крови, хоть кожа уже затянулась. Подрался с кем-то? Стоит ли спрашивать, или это личное?

Его взгляд слишком внимателен. Он следил. За мной. На секунду замедляю шаг. Странное чувство — быть под наблюдением и не бояться этого. Даже наоборот... в этом что-то есть. Он даёт ощущение безопасности. Хочется подойти к нему, обнять и... стоп.

Машу рукой, будто невзначай.

— Ты давно тут, шпион?

Он не отвечает сразу. Только смотрит, как я приближаюсь. Лёгкая усмешка — и всё. Затем:

— С лошадкой возишься, как с мальчиком на первом свидании, — наконец говорит. Голос ленивый, но в глазах что-то щёлкает, как искра. — Но красиво, не спорю.

Я закатываю глаза, но улыбаюсь, чуть дерзко.

— Зато Бренди не хамит и не делает вид, что случайно оказался рядом.

Он хмыкает, наклоняется чуть вперёд, будто готов кинуться в атаку или поцеловать — сама не пойму. Говорит тихо, но так, что воздух между нами чуть искрится:

— Ну, не просто. Я за тобой наблюдаю. Твоя жизнь становится всё интереснее, Дина. И ты — моя работа. Так что да, я не случайно оказался рядом.

От этих слов внутри что-то обрывается. «Просто работа»? Почему мне так неприятно это слышать? Грудь будто стягивает тугой ремень.

— Ну да... отец хорошо тебе заплатит. Так что старайся, Никита... — бросаю я, с трудом удерживая голос ровным. И чуть прикусываю губу, чтобы не сказать лишнего.

Он ухмыляется шире, и глаза у него в этот миг слишком яркие, слишком внимательные — пытаясь уловить каждое мое движение.

Мы вместе идём к парковке. Я всё ещё ощущаю дрожь в ногах после прыжков, но держу шаг ровным. А внутри дышит небольшая, но колючая обида из-за его слов.

Ну и пусть, сосредоточусь на соревнованиях.

...

На кануне нашего выступления Бренди кажется необычайно нервным. Мы провели ещё несколько тренировок на этой неделе и уже успели выступить один раз — он справился отлично. Но сегодня... сегодня с ним что-то не так.

Он мечется в деннике, фыркает, переступает с ноги на ногу. Его круп подрагивает, будто под кожей бегут электрические разряды. Я подхожу ближе, протягиваю руку. Он тянется, нюхает мою ладонь, но не замирает, как обычно, не прижимает голову к груди и не ищет моё плечо. В глазах — беспокойство, тревога, которая словно растёт с каждой секундой.

— Эй, мальчик... — шепчу, осторожно поглаживая шею, — что с тобой?

Тренер появляется у дверей денника, опирается на косяк.

— Слишком много шума сегодня, — говорит он негромко. — Машины, музыка, эти подростки с фейерверками на соседнем поле... Не могу их выгнать. Служба сказала — до полуночи они могут делать что хотят, и всё по закону.

— Он не перенесёт такой старт, — качаю головой. — Он уже на пределе.

— Я знаю. Но завтра — финал. Если снимемся сейчас, это будет удар по рейтингу, ты же понимаешь.

Я понимаю. Конечно. Но смотрю на Бренди — и не уверена, что он выдержит. Тренер вздыхает, подходит ближе, кладёт руку мне на плечо.

— Ты умеешь чувствовать его лучше всех. Завтра утром решим, ладно? Дай ему ночь. Да и себе тоже.

Я киваю.

Остаюсь у денника ещё с полчаса, просто стою рядом, рассказываю что-то тихо, как в детстве — про небо, про ветер, про глупые желания и глупее страхи. Он понемногу успокаивается. Или делает вид ради меня. Но где-то в глубине я знаю — завтра всё будет не как обычно.

На рассвете, когда небо ещё держит ночную синеву, я стою у зеркала.

Руки двигаются уверенно: затягиваю тугой хвост — никаких распущенных прядей, ничего что может хоть как-то помешать.

Форма — белая рубашка, тёмные брюки, высокие сапоги — лежит рядом. Все гладкое, строгое.

Надеваю все быстро. Не крашусь. Не проверяю телефон. Всё внимание — туда, в конюшню. Я должна увидеть его первой. Почувствовать его. Понять, всё ли с ним в порядке.

— Я к Бренди, и спасибо что прикрыла перед папой— бросаю коротко маме на выходе.

Она лишь молча кивает и смотрит мне вслед — долго, немного тревожно.

Кажется, в такие моменты она видит во мне не ребёнка. А взрослую.

Солнце ещё только касается верхушек деревьев, когда я захожу в конюшню.

Здесь тихо. Запах сена, шелест шагов по опилкам, ровное дыхание лошадей.

И вот он. Бренди. Мой.

Он разворачивает голову. Уши дёргаются. Узнал. Я подхожу не сразу. Сначала смотрю. Его взгляд — настороженный. Глаза — ясные. Ноздри — чуть подрагивают. Он взволнован. Но не боится.

Я протягиваю руку — и он тянется сам. Прикасается лбом.

— Умница... — шепчу. — Всё будет хорошо. Мы справимся.

И в этот момент я уже почти верю в это. Потому что мы одно целое.

Подготовка идёт по отточенному плану: расчёсываем гриву, проверяем седло, затягиваем подпругу, снова гладим по морде. Лёгкий массаж шеи, пару кругов шагом. Закидываю ногу и сажусь в седло — Бренди подаёт корпус, будто вспоминая всё, что мы с ним отрабатывали. Всё должно быть выверено до секунды.

Мы проезжаем мимо ряда грузовиков и трейлеров, и наконец выходим к манежу. Не арена — целый театр.

Песок — плотный, выровненный. Ограждение — белоснежное. Станции судей чуть приподняты, на фоне — флаги и щиты спонсоров. С трибун уже доносится шум, кто-то хлопает, кто-то щёлкает фотоаппаратом, а кто-то просто пристально следит за каждым входящим участником.

На скамейках — тренеры, судьи, семьи. Кто-то держит маленький флажок с фамилией всадника.

В правом углу — палатка с ветврачами. В другом — небольшое кафе. Везде движуха, но никто не суетится. Все словно в одном ритме — ритме соревнования.

Я веду Бренди шагом вдоль манежа, чувствуя, как он впитывает обстановку. Его хвост слегка подрагивает. Я тоже напряжена, но виду не подаю. Сегодня — наш день.

Взмах флага. Судья поднимает руку и машет мне. Пора готовиться. Я следующая.

Помощница аккуратно протирает стремя, тренер выпрямляет ремешок на шлеме, что-то быстро сверяется с распечатанным планом маршрута.

Я стою возле Бренди, поправляю перчатки, крепче затягиваю застёжки на куртке. Слушаю, как он дышит, как переступает с ноги на ногу.

— Спокойно, малыш. Мы с тобой.

Тренер подходит сзади, кладёт руку мне на плечо:

— Уверенность в тебе уже половина победы. Остальное — просто покажи, что умеешь. Не гони. Слушай его.

Я молча киваю. Не хочу говорить — вдруг голос дрогнет.

В этот момент раздаётся знакомый смех — резкий, звонкий, беззаботный. Оборачиваюсь — и правда. Костя в своём пыльно-сером пальто, явно не по погоде. Рядом Поля, в ярком худи с лошадью на груди, а чуть позади — Никита. В джинсах и косухе, с термосом в руке и слегка примятым видом, будто ночевал в машине. Он просто стоит и смотрит на меня.

— Ди, ну ты красотка, — говорит Костя, хлопая в ладоши, — я специально проснулся в восемь ради этого шоу. Надеюсь, здесь есть кофе.

— Мы будем кричать так, чтобы ты не промахнулась, — улыбается Полина, подходя ближе и сжимая мою руку. Она и сама какая-то нервная, наверное, обстановка заражает. Её пальцы холодные, и я чувствую, как через кожу проходит лёгкая дрожь.

Никита не говорит ничего, просто подходит ближе. Я чувствую почти физическое давление его присутствия. Его тень ложится на меня, глаза цепляются за мои. Он кивает коротко, слегка дернув подбородком, а в его лице что-то хищное, напряжённое. При виде уже заживающих ссадин на его скуле моё сердце дергается. Внутри колет. Так и не узнала, с кем и зачем он подрался. А спросить будет как-то неловко.

На секунду всё внутри замирает, тянет податься к нему ближе. Прикоснуться к его щеке. Обнять. Но вместо этого я сжимаю руки за спиной, чтобы не сорваться.

Я ведь для него только работа. Но есть же между нами что-то не досказанное, от чего каждый раз кружится голова и предательски перехватывает дыхание.

Костя смотрит на нас, приподнимая бровь, и дёргает Полину в сторону. Он щелкает языком и отводит взгляд, будто почувствовал жар между нами.

— Я за попкорном.

— Ага, окей, и мне возьми. Хочу посмотреть на лошадей, — кивает Поля, забирает термос в Никиты и они вместе с Костей исчезают в толпе, смеясь.

Я отвлекаюсь, чтобы посмотреть на их спины.

Мы остаёмся одни. Хоть он и стоит не вплотную, но мне кажется, что между нами чуть больше воздуха, чем надо, но в нём — электричество. Оно буквально щекочет кожу. Мой взгляд скользит по его рукам, спрятанным в карманы куртки, по напряжённой линии челюсти. Его взгляд медленно проходит по моим волосам, задерживается на губах, потом снова встречается с глазами. И хоть ни один из нас не произносит ни слова, всё вокруг кажется тише, плотнее, будто мир на секунду замер, оставив только нас двоих.

— Ты в своей стихии, — говорит он наконец, голос чуть ниже обычного, глядя на мою форму, на собранные в хвост светлые волосы. — У тебя в глазах — концентрация. Серьёзная. Такая, что мурашки.

Я чуть улыбаюсь, но молчу. А потом он вдруг протягивает руки — и я позволяю себя обнять.

Секунда — и его руки закрывают меня, крепкие, тёплые. Я чувствую, как ткань его куртки шуршит у моего лица, как его грудь медленно поднимается и опускается от дыхания. Ноги становятся ватными, внутри расползается сладкий жар. Объятия поддержки совсем таковыми не ощущаются. Хочется вжаться в него сильнее, прижаться щекой к его коже, вдохнуть запах, где дезодорант смешивается с лёгкой горечью сигарет и чем-то его собственным, мужским.

И в голове вдруг вспыхивает совершенно сумасшедшая картинка: прокрасться ледяными пальцами под его куртку, почувствовать, как он дёрнется от холода, и как мускулы напрягутся под моими ладонями. Хочется проверить, что сильнее — его самообладание или моё собственное желание.

Лёгкая щетина на его шее чуть царапает мою кожу, от чего по спине пробегает дрожь. Слышу его дыхание у самого уха, горячее, чуть сбивчивое. И сама едва не прикусываю губу, лишь бы не выдать себя.

— Если кто-то и сможет выложить маршрут идеально — это ты, — говорит он тихо, чуть хрипловато. — Просто будь собой. И держись в седле, Дина. Я видел, как ты хорошо с этим справляешься.

Вдохнув его запах глубже, я нервно сглатываю, чувствуя, как сердце стучит быстрее. Прячу это в неловком:

— Угу.

Отстраняюсь, но он не сразу отпускает, пальцы всё ещё будто держат меня за воздух между нами. Его взгляд цепляется за мой, в нём темнеет что-то голодное, едва заметное, но реальное. И голос становится чуть мягче, ниже, с хрипотцой:

— А я буду здесь. Всю дистанцию. Если что — я рядом. Всегда.

От этих слов по коже расходится горячая волна. И только тогда я понимаю, что всё это время держала дыхание.

Через секунду — снова движение, смех Кости, вспышка камеры, ржание лошади. Всё возвращается. Но между нами — останется эта секунда.

Манеж — словно огромная белая коробка, наполненная напряжением. Песок под копытами будто впитал в себя сотни чужих стартов, чужих страхов. Флагштоки блестят, зрители на трибунах уже не рассаживаются — нависают. Камеры, вспышки, судьи в светлых пиджаках. Все ждут.

Я выхожу на разминку — спина прямая, взгляд сосредоточен. Бренди идёт немного нервно, но я списываю это на волнение. Он всегда был чувствителен к шуму, и я умею его уговаривать.

— Спокойно, малыш, — шепчу, проводя рукой по его шее. — Сейчас мы покажем, на что способны.

На старте всё кажется идеальным: я сдержана, уверена, двигаюсь в такт. Первый барьер — лёгкий прыжок, плавный переход в галоп. Публика оживает, но я сосредоточена только на дыхании и на движении под собой. Всё как в тренировках. Один барьер, второй, комбинация.

На третьем препятствии Бренди делает короткий сбой в ритме — и я чувствую это, как будто сама это сделала. Пытаюсь компенсировать, подаю корпусом сигнал — он слушается, но уже немного запоздало. Четвёртый барьер мы проносим, чуть зацепив жердь. Судьи это замечают, но я не теряю темп.

Пятый... я знаю этот прыжок, делала его десятки раз. Но в этот момент Бренди резко дёргает головой — будто пытается избавиться от чего-то. На короткий миг его задние ноги сбиваются в песке, импульс ломается. Я откидываюсь назад, стараясь удержаться.

— Давай, малыш... — почти беззвучно слетает с моих губ.

Я собираю его, даю шанс, но под седьмым барьером — резкий толчок. Бренди будто оступается, и с ужасом я понимаю: он не сможет взять этот барьер с таким рывком.

Мир сжимается в одну секунду.

Бренди резко встаёт на дыбы, задние копыта срываются с песка — и меня выкидывает. Жестко, как тряпичную куклу. Барьер рушится с глухим грохотом, одна из жердей бьёт меня в бок, другая — по ноге. А потом я падаю.

Ощущаю удар головой об землю.

Хруст шлема. Белый хлопок в ушах..

Где-то рядом Бренди судорожно пинает землю, пытаясь сбросить остатки паники, пока конюх бросается к нему.

Судьи машут руками. Кто-то кричит в рацию. Взрывы шагов приближаются, голос тренера срывается в панике:

— Она не двигается! Дина!

Песок подо мной уже промят. Я лежу лицом в сторону барьера, волосы выбились из-под шлема, губы приоткрыты, руки неестественно раскинуты. Щека на холодной крошке земли.

Секунда — и пустота.