Плохое влияние

Телефон на тумбочке вибрирует, и я так и не получаю этого маленького вознаграждения за свои старания «быть убедительным и хорошим». Я разочарованно выдыхаю, когда она тянется за сотовым.

Вибрация не утихает. Мелькает экран — номер скрыт.

Я тянусь, беру телефон из её рук после того, как она читает смс-ки. Скользнув взглядом по её лицу, тоже читаю:

«Ты действительно думаешь, что она всё ещё чистая?»

Без подписи. Только эта фраза.

Секунда — и приходит ещё одно:

«Лучше уйди у меня с дороги, Никита. Иначе в следующий раз лёгким испугом не обойдётся.»

Пальцы сжимаются крепче на корпусе. А в палате становится ощутимо холоднее, хотя она всё ещё рядом.

В палату заходит её мама, и я вдруг понимаю, что звонок, который нас прервал, появился не случайно. Внутри ещё тлел огонь, но сообщения охладили меня быстро и безжалостно. И, пожалуй, вовремя.

Дверь палаты открывалась тихо, почти беззвучно, но я всё равно вздрагнул. Прихожу в себя. Убираю телефон на тумбочку.

— Дина? — голос Ольги мягкий, хрупкий, а как иначе после слёз и волнения?

Она стоит в дверях в дорогом пальто поверх домашней одежды, волосы слегка растрёпаны, в руках — большая сумка. Видно, что приехала поспешно. Смотрит сначала на дочку, потом на меня — с осторожностью, сдержанной тревогой. Не спрашивает, что у нас тут. Просто подходит ближе к кровати, касается её лба, поглаживает волосы.

— Я так испугалась... — шепчет. — Нам позвонили из больницы. Сказали, что ты...

Она не может договорить.

Я поднимаюсь и отступаю на шаг, позволяю ей занять место рядом. А сам впервые за весь день ощущаю, как слабо держусь на ногах.

— Надеюсь, отец не в курсе? Я не хочу, чтобы у Никиты были проблемы. Я сама его отправила, и это всё из-за меня.

Ольга нежно касается её руки — всё ещё нахмурена, но уже не такая бледная. Поглядывает на меня мельком, будто оценивает.

— Нет, отец... не знает, — тихо выдыхает. — Я сказала, что у тебя мигрень и ты осталась у подруги.

Затем, чуть строже: — Но, Дина... если это повторится — мы не сможем прикрывать тебя вечно. Ты хоть понимаешь, как ты нас напугала?

Дина кивает, но взглядом скользит ко мне.

— Я понимаю, мам, прости меня.

Ольга на секунду задерживает взгляд на руках дочери — на следах от капельницы, потом вновь переводит на меня, пока я мнусь у окна.

— Спасибо, Никит. Что приехал и забрал её, — произносит она, и в этом «спасибо» больше усталости, чем благодарности.

Потом медленно поворачивается обратно к дочке, касается щеки:

— Отдохни, детка. Я буду рядом.

Взволнованная мать никак не могла отойти от Дины. Она то гладила её по волосам, то нежно чмокала в лоб, умоляя беречь себя и больше не оставаться одной. Причитала о том, какие страшные времена настали, всхлипывала по поводу угроз и крепко сжимала хрупкую руку дочери.

— Никита, — она оборачивается ко мне, в голосе тревога, — я хочу побыть с Диной, а ты... может, ты попробуешь что-то узнать об этом всём? Дина, детка, расскажи, что ты помнишь?

Дина усаживается, немного морщась, и слегка устало смотрит на мать. Но Ольга непоколебима, смотрит на неё строго и внимательно, как будто не отступится, пока не услышит всё до последнего слова.

— Я просто поехала за... рукколой. И на парковке у магазина меня встретили какие-то ребята. Они были в масках. У них был пистолет. Сказали, чтобы я молчала и садилась в машину.

Голос Дины дрожит чуть сильнее. Она опускает глаза, но всё-таки продолжает:

— Затем отвезли меня за город. Запугивали. Раздели... но ничего такого не было. Они только говорили, чтобы я не расслаблялась, передавали привет от «некого», кого я и сама знаю. Они дали мне какие-то таблетки, заставили съесть. А дальше бросили меня и уехали...

Она выдыхает, словно снова переживает всё это. Пальцы сжимаются в кулак на коленях.

— Я пешком добралась до мотеля... и позвонила Никите.

Ольга прикрывает рот рукой, стараясь сдержаться, но в глазах у неё стоит слёзы. Я в этот момент стою чуть в стороне, стискиваю челюсти так, что ноют скулы. И внутри всё свербило только одной мыслью: найти этих ублюдков и сломать им жизни.

— Передавали привет... — повторяет Ольга, оборачиваясь ко мне. В голосе — тревога и какая-то новая твёрдость. — Значит, это напрямую связано с тем, что мы ищем? С теми угрозами? С Кириллом?

Я тихо выдыхаю и подхожу ближе. Смотрю на Дину — на её дрожащие пальцы, на то, как она непроизвольно трёт запястье, будто его всё ещё сжимают чьи-то руки.

— Я попробую найти кто были эти ребята, — говорю Ольге, а потом перевожу взгляд снова на Дину. — И найду. Обещаю.

Она молча кивает и взволнованно смотрит на мать. Её глаза чуть блестят, но она держится.

Покидаю палату с чувством усталости и тяжёлым сердцем.

И уже примерно через пару часов в моей душной берлоге Ярик выкатывает мне два досье на тех придурков, которые сегодня заставили меня волноваться. Мы раздобыли видео с камер возле магазина, сверили время и ещё кое-как прикинули маршруты. И вот у меня на руках их адреса, номера телефонов и даже примерное местонахождение.

Что ж, сегодня меня ждёт приятная работёнка. Давно уже чешутся руки набить кому-то морду. А там, глядишь, и про «некого» разузнаю.

POV Дина

Лежу на постели и смотрю на маму. Она всегда казалась мне лёгкой, наивной блондинкой, которая никогда ни о чём всерьёз не волновалась в жизни. Никогда. А теперь вот она тут, рядом со мной, и в её глазах я вижу почти незнакомую мне эмоцию. Я протягиваю руку и беру её ладонь в свою.

— Мам, всё в порядке, не переживай...

Она сжимает мою руку в ответ — мягко, но крепко, будто боится, что если отпустит, я исчезну. Улыбается так, как всегда — немного по-детски, словно пытается быть для меня сильной, даже когда сама внутри, наверное, разрывается.

— Я здесь, солнышко. И если твой отец снова... если он в чём-то замешан... я не позволю. Понимаешь? Ты уже взрослая, но и я кое-чему научилась.

В её глазах появляется что-то новое — твёрдое, незнакомое мне прежде. Не привычная мягкость или грусть, а настоящая решимость. Та, что не плачет, а действует.

— Папа? Ты думаешь, это кто-то из его партнёров замешан?

— Не знаю, солнце. Всё возможно. Бизнес — дело опасное, это точно.

Я смотрю на её аккуратное лицо и вдруг вспоминаю те странные разговоры, которые слышала раньше в кабинете отца. Наверняка это была женщина. Может, любовница. От одного этого слова становится мерзко. Сердце сжимается, хочется приложить к нему анестезию.

— Мам... а как вы с папой познакомились?

Мама отводит взгляд, будто в голове у неё раскрылся какой-то далёкий, почти забытый альбом.

— Я была на втором курсе, — усмехается она, и в этой усмешке слышится немного смущения. — Он пришёл читать лекцию. Представляешь? В костюме, с этими серьёзными глазами... все девчонки потом только его и обсуждали. А я... я вообще думала, что он сноб.

Она улыбается уголками губ, словно спорит сама с собой.

— Он подошёл ко мне после пары и сказал, что у меня хорошие аргументы. Тогда это звучало как шутка. Сейчас бы — как повод для жалобы в деканат.

Она замолкает на секунду, будто пропускает историю сквозь фильтр, а потом продолжает:

— А потом всё закрутилось: цветы, поездки, обещания. Познакомила его со своими родителями. Он был очень перспективным, и понравился моему отцу. Я и не заметила, как оказалась в ЗАГСе с его фамилией. — Она чуть улыбается. — Тогда казалось, что это сказка.

Пауза. Она вздыхает, чуть грустно, но тут же, будто опомнившись, берёт себя в руки.

— А потом... потом я стала мамой. И всё остальное как будто стало неважно.

Она гладит мою руку большим пальцем, её взгляд становится чуть глубже, тише.

— А что ты вспомнила, Дин? Почему вдруг спрашиваешь?

— Разве вы с ним не одногодки? А он ведь был преподом?

— Ну... — она моргает, слегка напрягается, но быстро возвращает мягкую улыбку. — Почти. Он всего на пару лет старше. Тогда уже работал в компании родителей, а лекции читал как приглашённый. Он не был штатным преподавателем, скорее... гость. Умный, харизматичный, немного циничный. Он умел понравиться.

На её лице на секунду что-то меняется — щемящее, хрупкое.

— Мне тогда всё казалось романтичным. А теперь... не знаю. Иногда думаю: если бы я тогда знала то, что знаю сейчас... осталась бы я?

Она резко отводит взгляд и замолкает. Смотрит куда-то в беззвучный телевизор на стене, словно пытается туда сбросить лишние мысли.

— Ты про ту женщину... — тихо спрашиваю, закусывая губу.

Мама не отвечает сразу. Лицо её замирает — ни выражения, ни взгляда. Только пальцы на коленях едва заметно сжимаются в замок. Потом она выдыхает, почти шепчет:

— Значит, ты знаешь.

Она опускает голову, поправляет рукав кофты.

— Я давно знала. Просто... он не из тех, кто живет прозрачно. У него всегда были свои правила, своя жизнь. Я была её частью — но не всей. Никогда не всей.

Она смотрит прямо на меня, взгляд немного стеклянный, но твёрдый.

— Эта женщина... она была его любовью. Я узнала об этом уже слишком поздно. Но он пообещал, что теперь мы с тобой — его единственная семья. И больше я за ним ничего такого не замечала.

Мама тихо вздыхает.

— И если хочешь знать правду... да, я осталась. Из-за тебя. Тебе нужен был отец. Мне — муж. А моим родителям — надёжный зять, которому не страшно доверить семейные дела.

— Ма, но ты молодая... И бабушка с дедушкой — они же такие состоятельные. Ты же завидная невеста...

Мама усмехается — тепло, по-доброму, но с той печалью, которую не спутаешь ни с чем. Смотрит на меня чуть склонив голову, как будто вглядывается в щось старое, знакомое.

— Ты говоришь так, будто я всё ещё в игре, Ди. Будто на меня смотрят, выбирают, зовут на танец. А я давно уже — не невеста. Я жена. И мать. Это другие роли, другие правила.

Она делает вдох, снова берёт меня за руку, чуть сжимает пальцы:

— Но спасибо тебе. За эти слова. Знаешь... в тебе есть сила, которой у меня не было. Ты смотришь на всё прямо. Без страха. Ты — мой лучший выбор, Ди. Даже если твой отец был ошибкой.

Мама улыбается чуть грустно:

— А может... и он когда-то был для меня правильным. Просто мы не выросли вместе.

Я киваю своим мыслям.

— А ты знаешь, кто она? — спрашиваю уже, не в силах остановиться. Словно из меня вырывается целая тирада вопросов, которые давно сидели внутри. Как мой отец мог променять такую женщину, как мама, на любую другую? Да, она иногда кажется слегка наивной, но ведь она такая милая, добрая, настоящая.

Мама на секунду замирает. Её взгляд дёргается — не от страха, а от какой-то глубокой усталости. Она отводит глаза, смотрит куда-то в сторону, на белую штору, что дрожит от сквозняка из приоткрытого окна. Медленно, будто через силу, говорит:

— Знаю.

Она делает паузу.

— Но я с ней лично никогда не пересекалась. Просто... догадалась. Сначала думала, что подозрения в измене мне просто привидились. Но та женщина - она из тех, которые просто так не уходят из жизни мужчины. Когда я впервые узнала о ней, это повергло меня в шок. Я думала, твой отец никогда бы не пошёл на измену или предательство. Долго не верила в это, отгоняла мысли. Но в какой-то момент начала замечать его звонки — странные, короткие, тихие. Потом появились фото... какие-то случайные намёки от его знакомых. Какие-то счета с переводами денег. Шепотки за спиной однокурсниц. И после этого случился большой скандал. Я чудом не рассказала об этом своим родителям. Наверное, только из-за того, что тогда уже была беременна тобой.

Она исчезла из нашей жизни — вместе с обещанием твоего отца, что он выберет нас. Меня и тебя.

Я знаю лишь то, что она младше меня. Очень красивая, раз твой отец так зацепился. И не глупая. Долгое время она не появлялась на горизонте. А потом... откуда-то снова вынырнула в нашей жизни.

В комнате снова становится тихо. Мама опускает взгляд, потом поднимает глаза на меня — тихо, почти шёпотом продолжает:

— Если честно, я думала, ты не догадаешься. Или не спросишь. Или мне удастся уберечь тебя от всего этого. Но ты ведь... не я.

Она смотрит прямо, честно, с горечью и теплом одновременно:

— Если ты хочешь знать всё... я расскажу. Только будь уверена, Ди. Иногда знание не лечит. Оно — как яд.

Глядя на то, как ей тяжело даются эти слова, я решаю не добавлять ей мучений. Медленно приподнимаюсь, придвигаюсь ближе и прижимаюсь к её плечу, укрывая нас обеих этим простым, но крепким жестом. Приглашаю её в свои объятия.

Мама растерянно моргает, будто удивлена, а затем мягко гладит меня по голове. Мы никогда не были с ней так близки, как в этот момент. Гораздо более важную роль в моей жизни всегда играл папа.

Прижимаясь щекой к моей голове, мама тихо выдыхает горечь. От неё пахнет лавандой и кремом для рук — тем самым, которым она пользуется уже много лет.

— Спасибо, Ди, — шепчет она мне в макушку. — Я так старалась быть хорошей мамой. Правда старалась. Просто... не всё получается так, как мы хотим.

Мы так и сидим молча, погружаясь каждая в свои грёзы.

Я закрываю глаза, и на меня лавиной обрушивается одно из самых светлых воспоминаний.

— Папа, папа! Смотри, какая лошадка! — кричу я, вцепившись маленькими пальцами в рукав его пальто и указывая на самого крупного жеребца на аукционе. — Хочу эту лошадку! Эту!

Вокруг пахло холодом, мокрой соломой и конским потом. Люди шуршали программками торгов, кто-то переговаривался тихо, кто-то азартно повышал ставки. По деревянному настилу гулко стучали копыта.

Он засмеялся — так, как умел только он. Громко, раскатисто, щедро, с едва хриплым эхом. Словно весь мир в этот момент был не важен, кроме меня и моего восторженного пальца.

— Эта? — он присел рядом, поставив руки на колени. Светлые густые волосы аккуратно уложены назад, а голубые глаза нежно улыбаются. Он покосился на исполинского вороного жеребца, что нервно перебирал ногами и вскидывал холёную шею. — Ди, это не лошадка. Это монстр. Он укусит, затопчет и даже не заметит.

— Не укусит! — топаю ногой в маленьком блестящем сапожке. — Он просто серьёзный, как ты! — упираю руки в бока, морщу нос. — Он просто ждёт меня!

Он смотрит на меня с тем выражением, которое нельзя спутать. В глазах появляется тёплая слабость, гордость, обожание. В уголках глаз чуть сморщились морщинки от улыбки.

— Если он тебя ждал... — он медленно выпрямляется, смахивает невидимую пылинку с моего плеча большим пальцем. — Тогда нам придётся его забрать. Монстр так монстр. Пусть будет наш.

Аукционист стучит молоточком, лошадь всхрапывает и бьёт копытом по доскам так громко, что у меня звенит в ушах. Но я всё ещё стою рядом с ним, ощущая тепло его руки на спине. И всё вокруг кажется большим, шумным и таким страшно-прекрасным.

Я открываю глаза. Стены больничной палаты снова вокруг, но внутри что-то шевельнулось. Как будто он всё ещё здесь — высокий, уверенный, в своём дорогом пальто с запахом сигар и парфюма, слегка в тени, но всегда рядом.

Мой любимый...папа...

— Па, смотри! Смотри, как я умею, — восторженно кричу я и обращаю его внимание, когда лошадь наконец-то подчиняется и перескакивает через снаряды. Я не уверена, что он меня слышит, но он улыбается.

Он стоит у ограды, чуть поодаль от остальных. Руки в карманах брюк, строгий пиджак слегка теснит плечи, но на лице — не та холодная маска, к которой все давно привыкли, а мягкая, почти мальчишеская улыбка.

Лошадь прыгает через барьер, идеально, чисто, и в ту же секунду я ловлю его кивок. Едва заметный. Почти как случайное движение головы, но я знаешь — это похвала. Он увидел. Он оценил. Никаких лишних слов. Только этот взгляд и маленькое движение подбородком — и мне больше ничего не нужно. Он гордится.

В груди всё ещё бьётся то восторженное чувство — как будто всё получилось. Как тогда. На секунду кажется, что можно просто вернуться. Открыть глаза — и я снова на манеже, а он — у ограды.

...

— Пап, ну хватит уже...я же сказала что этот университет дурацкий. Ты вообще как представляешь меня в политике? Это шутка?, — Я поджимаю губы и плюхаюсь в кресло напротив его стола.

Он поднимает взгляд от бумаг, медленно, с тем самым взглядом, от которого всегда холодеет в животе — спокойным, уравновешенным, с ноткой снисходительной усталости.

— Это не шутка, Дина, — говорит он тихо, но так, что перебивать не хочется. — Это путь. Ты умна, ты красива, у тебя есть имя. Всё, что нужно, чтобы выиграть.

Я закатываю глаза, откидываюсь на спинку кресла, демонстративно закинув ногу на ногу.

— Да кому нужно ваше имя? Это же не мой «путь», это чей-то чужой сценарий. Может, я хочу... не знаю, писать книги. Или открыть приют для лошадей.

Он даже не моргает. Только чуть поджимает губы, собираясь с терпением.

— Ты думаешь, я шёл путём адвоката ради себя? Всё — ради тебя. Чтобы у тебя был выбор. И ты выбираешь — отказаться?

— Я выбираю быть собой! — взрываюсь. — А не строгой мадам в юбке.

На секунду повисает тишина. Он складывает руки на столе, медленно, устало. Его голос остаётся ровным:

— Тогда будь готова платить свою цену, Дина. Свобода всегда стоит дороже, чем подчинение.

Мне хочется бросить в него чашку. Или обнять. Но я просто отворачиваюсь к окну.

Потому что это не разговор — это шахматная партия, где фигуры расставлены задолго до моего рождения.

— Ладно, пап, — впиваюсь взглядом в картину своего первого жеребца на стене его кабинета, — Я сделаю как ты скажешь...наверное, ты прав...

Он долго не отвечает. В кабинете снова наступает тишина — глухая, словно между строк. Только лёгкий шум литься за окном, шелест бумаги под его рукой и наше общее упрямое молчание.

— Ты стала взрослее, — наконец говорит он, всё так же не отрываясь от своих бумаг. — Я это уважаю. Но взрослость — это не только упрямство. Это умение видеть дальше собственных желаний.

Я киваю, не глядя. Вижу только картину — тот день, когда я впервые села в седло. Мой жеребёнок, моя гордость. Тогда папа тоже не спорил. Просто подошёл к смотрителю и произнёс: «Упакуйте. Мы берём.»

— Мне просто страшно, — выдыхаю, почти шепотом.

Он поднимает на меня глаза. Без гнева. Взгляд человека, который слишком многое знает о страхе.

— Бояться — нормально. Главное, чтобы страх не стал рулевым, Дина.

И снова — молчание. А потом он возвращается к бумагам, словно ничего и не было. И я понимаю: это была его версия объятий. Холодная, строгая... но единственная, на которую он способен.

— Мы поедем на ипподром?

Стопка документов всё ещё у него в руках, ручка щёлкает между пальцами — будто он отмеряет паузу.

— Завтра, — коротко бросает, не поднимая взгляда. — Утром. Восемь тридцать.

Щёлк. Ручка кладётся на стол. Он встаёт, идёт к окну, на секунду замирает перед стеклом.

— Ты давно там не была, — говорит будто себе. — Это видно.

Я чуть улыбаюсь. За всем этим контролем, натиском и речами про «взрослость» — он всё-таки видит во мне ребёнка. Пусть и не признает прямо, что я все еще маленькая дочурка.

— Тогда я надену ту самую куртку, — шепчу вполголоса, уже стоя у двери. — С которой всё началось. Твою куртку.

Он не поворачивается, но в отражении стекла я ловлю еле заметный кивок.

Может, и правда поедем.

Здорово мы тогда прокатились, отец отлично держится в седле..

Да, тогда он был совсем другим — не сдержанный чиновник в костюме, а уверенный, живой мужчина на вороной. Лошадь слушалась его как родного: чуть сместит корпус — и она уже поворачивает, едва прижимает пятку — и ускоряется. Я тогда удивилась, насколько грациозно он держится в седле — будто родился в нём.

Мы мчались по полю, ветер бил в лицо, пыль поднималась позади, а я, смеясь, едва удерживалась на своём жеребце. Он иногда оборачивался, прищурив глаза от солнца, и крикнул тогда:

— Ты всё ещё боишься скорости, Дина?

А я — нет, с ним уже не боялась. В тот момент перестала. И все казалось таким простым.

Потом, помню, мы спешились у берёзы. Он привязал повод, достал из седельной сумки термос и два бутерброда — один почти размокший, но я ела его с удовольствием. Он молчал, а я болтала без умолку — и как всегда пыталась рассмешить. Он усмехнулся. Редко, но по-настоящему. И тогда, на секунду, я поверила, что мы с ним — лучшая семья.

...

Едва выписавшись из больницы, первым делом набираю тренера. Сердце всё ещё стучит не в ритме от предвкушения снова оказаться на манеже.

— Алло, это Дина. Как идут тренировки? Я в списках на соревнования?

Голос тренера звучал настороженно:

— Ты где была? Я звонил твоему отцу — сказали, проблемы со здоровьем. Это правда?

Я проглатываю ответ. Папа запретил появляться на людях из-за угроз, но ему я этого не скажу. Найду способ уговорить Никиту и маму.

Тихо выдыхаю:

— Уже всё хорошо. Я в порядке. Я в списках?

Пауза. Сердце бьётся, как перед прыжком.

— Если готова — в списках. Но ты пропустила неделю. Придётся срочно возвращать форму. И, Дина... без выкрутасов. Только работа.

— Буду завтра утром.

— Хорошо. Береги себя.