Плохое влияние

Лучше всего очищает голову от дурных фантазий — их воплощение.

Нежные касания к женскому телу, ласковый шёпот и чувствительный секс меня не интересуют. Мне нужен только грязный трах и слив всего дерьма вместе с оргазмом, будто в унитаз.

В таких случаях всегда помогает Крис. Девчонка, которая никогда не вызывала во мне бури, но всегда умела опустошить и член, и мозги.

Так что, едва поднимаюсь в свою квартиру, набираю её номер. Она, как и ожидалось, не отказывает. Говорит, что будет через пятнадцать минут. Отлично. У меня как раз есть время для душа.

Она приезжает быстро и «утешает» меня, как всегда — ловко, без лишних слов и сантиментов. Почти механически. Но именно это мне сейчас и нужно.

Телефон завибрировал где-то рядом на прикроватной тумбе. Я не сразу обратил внимание — мысли плыли, да и комната была полна тихих, влажных, рваных вздохов.

Я откинулся на подушку, одну руку завёл за голову. Дыхание горячее, тело уже слегка дрожит от накатывающих волн. Крис скользит пальцами по внутренней стороне моих бёдер, почти дразня, будто знает каждую нервную точку. Её волосы щекочут мне живот. Язык скользит вниз по прессу, оставляя после себя влажную прохладу, когда она спускается ниже.

Слышу методичное причмокивание где-то возле колен. Она сосёт глубже, медленно, с влажным звуком, а потом резко отпускает, чтобы провести языком по всей длине. Воздух будто тяжелеет, и я едва не стону вслух.

Она обхватывает меня пальцами, ритмично сжимает, одновременно скользя губами вверх-вниз. Её дыхание становится всё более прерывистым, словно её заводит сама моя реакция.

Вибрация телефона повторяется, чуть громче, но я даже не дотягиваюсь. Сейчас ничто, кроме этих её губ и языка, не имеет значения. Трель не прекращается.

— Чёрт... — выдыхаю, нехотя тянусь к тумбочке.

Пальцы скользят по холодному дереву, нащупывают телефон. Экран светится в полумраке.

И когда там всплывает «Дина», всё в одно мгновение сбивается с ритма. Тёплый жар внизу живота будто заливает ледяной волной.

Крис всё ещё движется, губы жадно обхватывают меня, но я больше её почти не чувствую. В голове звенит лишь это одно имя. Оно звучит внутри меня слишком остро. Слишком сильно. Будто кто-то провёл пальцем по свежему шраму, который я тщетно пытался залечить.

Я смотрю на экран, не в силах сразу сбросить вызов. Потому что знаю: этот звонок может изменить всё. И именно этого я ненавижу в ней. И одновременно хочу до одури.

Я отстраняю голову Кристины от своего члена.

— Подожди, — голос у меня хриплый, но твёрдый.

Кристина подняла голову, не сразу поняла, что происходит. Хмурится.

— Ты издеваешься? — с упрёком, будто я прервал спектакль в кульминации. — Из-за этой принцесски?

Я не ответил сразу. Просто встал, взял телефон и, прикрывшись полотенцем, вышел на балкон. Свежий воздух ударил в лицо, в груди всё ещё билось часто. Нажал «принять».

— Дина?

— Никит... я не знаю, где я. Они... они... забери меня отсюда.

— Где ты? — голос сорвался, едва я успел вдохнуть. Всё внутри сжалось, будто меня самого кто-то сжал в кулак. — Говори, что видишь. Любую мелочь. Шум, вывеску, запах — всё, Дина.

Я уже натягивал штаны, хватал куртку, засовывал в карман ключи, вырубал всё в голове, кроме одной лампочки: найти её.

Крис осталась возле кровати, недовольная, провожала меня взглядом.

На заднем плане с балкона кто-то орал, мотосигнал рвано выл под окнами, но всё это превратилось в глухой гул. Только её голос — хрупкий, сбивчивый, перепуганный — бился в ушах, как сигнал тревоги.

— Тут какая-то вывеска мотеля. Я только что дошла... называется «Ласточка».

— «Ласточка»... понял. Держись там. Я уже выехал, — выдохнул я и сбросил звонок, вылетая на улицу.

Воздух был ледяной, но внутри всё полыхало.

Колеса визжат, когда я вылетаю со двора. Мотель «Ласточка». Южная трасса. Там, где камер нет, а всякий мусор выползает по ночам охотиться.

Как ты туда, Дина, вообще попала?..

Я давлю газ, обгоняю всех, режу траекторию, как скальпелем. Голова стучит одним: Если хоть один ублюдок к ней прикоснулся — я сравняю эту «Ласточку» с землёй.

Сворачиваю с трассы на гравийку. Фары выхватывают облупленный щит «Мотель Ласточка». Вид, как из забытого фильма. Бью по тормозам, выскакиваю — воздух ледяной, режет ноздри.

Где ты?..

Сердце ёкает, когда вижу её. Она сидит на бордюре под мутным фонарём, колени поджаты к груди. Тонкие колготки, короткая юбка, порванная джинсовая куртка. Свет ложится на дрожащие плечи, на пальцы, белые от холода, на красный кончик носа. Вид у неё такой... маленький. Беззащитный.

Я буквально подскакиваю к ней.

— Дина... — опускаюсь рядом, снимаю куртку и накидываю ей на плечи. — Я здесь.

Она не смотрит на меня, но сразу прижимается ближе. Молчит. Греется о меня. Я обнимаю её крепче, а в голове уже крутится адская карусель. Кто? Что с ней сделали? Чего она натерпелась?

Блядь, если хоть один ублюдок к ней прикоснулся... хоть пальцем...

Я это выясню. И он об этом пожалеет.

— Они меня не тронули, — говорит она вдруг, словно читая мои мысли. Голос дрожит, но она всё равно говорит. — Просто забрали всё. Вывезли сюда. Угрожали... передавали привет от «некого»...

Я чувствую, как челюсти сводит так, что скулы ноют. Всё внутри сжимается в один тугой узел.

— Понял, — отвечаю тихо, почти шёпотом.

Не лезу дальше. Не сейчас.

Прижимаюсь ближе, так, чтобы она могла хоть чуть согреться. Везти её в больницу — вот всё, что сейчас в голове. Пусть врачи осмотрят. Пусть скажут, что всё в порядке. Хотя я сам уже вижу, что ни хрена не в порядке.

Её голова слегка склоняется к моему плечу — несмело, осторожно, будто боится позволить себе слабость. И в тот момент я готов позволить ей всё. Чёрт с гордостью, чёрт с правилами. Пусть держится за меня, если это поможет ей дышать. Пока я здесь — ее больше никто не тронет. Я найду, кто это сделал. И им не хватит жизни расплачиваться.

Вдруг она поднимает на меня взгляд. В свете фар моего байка её зрачки огромные, чёрные, как два блюдца. В них — страх. И что-то ещё, от чего у меня леденеет спина.

— Они заставили меня съесть что-то... — выдыхает.

Секунду не дышу. Просто смотрю в эти расширенные, испуганные глаза.

— Что именно? — голос почти не мой. Сухой, хриплый, сдавленный злостью. Я уже на пределе, но сдерживаюсь — не напугать ее еще сильнее. — Что ты чувствовала после?

Рука ложится на плечи — бережно. Не прижимаю, не тороплю. Все-таки нужно ехать в больницу.

— Какие-то таблетки, я не знаю...все так плывет...

Громкий выдох. Сейчас не время для ярости.

— Хорошо. Хорошо... — киваю, — Мы поедем в больницу. Ты просто сядешь сейчас за мной, и крепко держишься, сможешь? Я буду ехать аккуратно.

Кивает.

Аккуратно беру ее за локоть, медленно поднимаю.

— Всё под контролем. Я вытащу тебя из этого.

А потом — разберусь, кто это сделал.

Мотель, таблетки, угрозы... кто-то дерзкий играет слишком отчаянно.

— У неё наркотическое опьянение и сильное переохлаждение. Но ничего серьёзного, — говорит врач, выходя из палаты. — Однако пусть она побудет здесь хотя бы до завтра. Вы ей родственник?

Я задерживаю взгляд на табличке с её фамилией на двери палаты.

«Рязанцева Д.А.» Чёрные буквы на белом пластике. И только потом поворачиваюсь к врачу.

— Ближайший, — отвечаю ровно. Голос без колебаний. Но грудь всё ещё стягивает тревога.

— Я могу остаться рядом? Или хотя бы зайти? Она никого больше не ждёт.

Врач смотрит на меня скептически, как будто пытается прочитать, кто я такой и что делаю здесь. Но пожимает плечами.

— Да, конечно, — отвечает наконец. — Только тише там. Ей нужен покой.

Я не реагирую на его взгляд. Просто прохожу мимо, вхожу в палату так, будто бы бывал здесь тысячу раз.

Внутри полумрак. Белые стены, пахнет лекарствами и чем-то влажным, больничным. Дина лежит под тонким пледом. Дыхание неровное, но уже чуть спокойнее, чем раньше. Лицо бледное, губы чуть потрескались. У изголовья стоит пластиковый стакан с водой. Капельница мерно капает, отмеряя время.

Сажусь в кресло рядом. Руки кладу на колени. Молчу. Просто смотрю на неё.

Внутри всё гудит, вибрирует злостью. Хочется кого-то разорвать, ударить, сломать кости тем, кто посмел это с ней сделать. Кто посмел её трогать. Пугать. Угрожать.

Опускаю взгляд на её ладонь, лежащую на покрывале. Она чуть дрожит. Не касаюсь. Просто наблюдаю. Она дремлет, но даже во сне шевелится, как будто всё ещё ищет, где безопасно.

— С тобой всё будет нормально, Дин. Я здесь, — говорю тихо. Шёпот, почти не слышно.

Она открывает глаза. Сонно, медленно. Окидывает взглядом палату, будто пытаясь вспомнить, где она и что произошло. И замирает взглядом на мне.

— Не говори родителям, ладно? — выдыхает она и тянется к катетеру, будто хочет его выдернуть.

Я тут же наклоняюсь ближе, перехватываю её руку — мягко, но твёрдо. Удерживаю.

— Эй, не надо, — говорю шёпотом, глядя ей прямо в глаза. — Если сорвёшь — будет хуже.

Её пальцы холодные, ледяные. Мои — тёплые, и я чувствую, как она всё ещё чуть дрожит. Аккуратно опускаю её руку обратно на покрывало, поправляю плед вокруг плеч.

— Я никому не скажу. Обещаю. Только не трогай это, хорошо?

Она смотрит на меня, и я вижу, как её снова слегка качает — в глазах та же смесь растерянности и непонимания, будто она до конца не верит, что всё это происходит на самом деле.

— Всё под контролем, Дин, — добавляю тише.

— Это наркотики, да? Чувство даже приятное...

— Да,. Что-то вроде седативного. Чтобы ты не буянила. Или чтобы тебя проще было напугать.

Говорю спокойно, стараясь не нагнетать, потому что ей и так тяжело.

Она чуть приподнимается на подушке, глаза прикрываются, будто ей снова становится плохо. Щёки всё ещё бледные.

— Это не твоё чувство, Дина. Это то, чего они добивались. Ты ни в чём не виновата. И это пройдёт.

Я сам чувствую, как пальцы непроизвольно сжимаются в кулак.

Какого хрена мне так тревожно?

— Я и не переживаю, — говорит она вдруг, чуть сжав мою руку своей. — Просто мне... холодно... — голос у неё жалобный, но на лице появляется та самая хитрая, заговорщицкая улыбка, как будто она пытается меня поддразнить даже здесь, в палате.

— Тогда подремай еще, — отвечаю тихо, чуть хрипло, не двигая пальцев.

Голос опять предательски срывается почти на шёпот — чужой тон, которого обычно не слышно у меня. В нём нет насмешки, нет привычной грубости. Там только что-то опасно нежное. Что-то, от чего самому страшно. И что в то же время греет сильнее любого одеяла.

Беру второе одеяло со стула, накидываю поверх неё. Закутываю аккуратно, чтобы нигде не дуло.

— Вот так лучше. Спи, если хочешь. Я никуда не уйду.

— Всё равно холодно, Никита... иди сюда... ложись, — выдыхает она, хлопнув ладонью по кровати.

Шальные нотки в её голосе врезаются в сознание, будоражат кровь. Я почти слышу, как во мне тихо скребётся какой-то зверь. Ненасытный, голодный, который ноет от желания прижаться к ней, почувствовать тепло её тела, забыться.

Я смотрю на неё слишком долго. Пытаюсь считать её намерения. Не просто слова — состояние.

— У тебя кровь всё ещё не очистилась, — бурчу, всё-таки делая шаг ближе.

Сажусь на край кровати. Но не ложусь. Держу дистанцию, хотя внутри всё орёт, чтобы сломать эти жалкие сантиметры между нами.

— Если я лягу рядом — ты точно не уснёшь, Рязянцева, — говорю хрипло, склоняясь чуть ближе к её лицу, поправляю прядь волос за ушко.

Пахнет лекарствами и её духами.

Я стараюсь не шевелиться, чтобы не выдать, как внизу под ребрами всё кипит. Но она... она видит. Читает меня, как открытую книгу.

Ухмыляется. Та самая ухмылка, от которой меня накрывает больше, чем любая ласка. Я ищу в её глазах грань — где ещё она, а где уже остатки таблеток и наркотика. Где её настоящее «иди сюда», а где только эхо наркоты.

Мой взгляд цепляется за капельницу. Наверняка там что-то, что должно промыть её голову от гадости, которую ей скормил кто-то. Но она... по её глазам видно — она не готова к трезвости. Не готова возвращаться в реальность. Хмурится, поджимает губы.

Жестом останавливает меня, не давая времени на очередные увещевания. И аккуратно, уверенно, словно это не впервой, стягивает пластырь и вытаскивает иглу из вены.

Палец прижимает точку прокола, чтобы не пошла кровь.

Я моргаю. Дважды. И понимаю, что только что мой внутренний зверь зарычал от восхищения. И от злости. И от страха за неё.

— Ты чего творишь, чёрт возьми?! — вырывается у меня, громче, чем хотел.

В ту же секунду подаюсь к ней, но она уже уверенно прижимает палец к вене. Спокойная. Чересчур хладнокровная для девчонки, которую пару часов назад везли сюда в прострации.

Я останавливаюсь, застыв на полпути, просто смотрю. Несколько секунд — ни слова.

Потом с тяжёлым выдохом тянусь к столику, где среди бинтов валяется упаковка салфеток. Достаю одну, протягиваю ей.

— Видимо, нормой ты уже наелась. Теперь снова по краю? — голос звучит ровно, почти отстранённо, хотя внутри всё скручивается в тугой узел.

Она молчит и вытирает кровь. Губы чуть приоткрыты. В глазах — блеск.

Одну руку всё ещё держит зажато в локте, а второй неожиданно тянется ко мне. Садиться немного выше.

Касается моего подбородка. Лёгкое, едва заметное движение пальцев — будто проверяет, в сознании ли я.

И взгляд... скользит вниз к моим губам, потом обратно в глаза. Цепляется, выискивает мельчайшие мои реакции, как радар. Я невольно подаюсь ближе.

— Не знаю, что они мне дали... — шепчет она, и голос звучит игриво. — Но я, кажется, всё ощущаю слишком замедленно.

Слышу, как сердце у меня в груди грохочет. В этот момент и у меня всё вокруг будто проваливается в вязкое замедление. Чёрт. Какой же я дурак, господи. Она же под накрытой, а я не могу держать себя в руках. Стоит только пальцем поманить — и я, блядь, уже валяюсь тут почти у её ног. Пусть скажет убить кого, и я убью. Хоть кретина, хоть президента.

Я не шевелюсь. Тело не слушается моих протестов. Только взгляд — цепляется за её, будто ищет в нём ответ: она ещё здесь... или всё ещё где-то далеко, под слоем таблеток?

Она изучает меня слишком близко. Слишком внимательно. От губ — до глаз, до кончиков ресниц.

Уголок её губ дрогнул. Не усмешка. Скорее... немой вопрос.

Я делаю единственное, что могу в этом узком пространстве между пульсом и бездной: не двигаюсь.

И знала бы она, насколько трудно мне держать остатки здравого смысла в своих грёбаных пальцах.

— Хочешь воспользоваться мной и моментом? — издевается, стерва.

— Если бы хотел — давно бы сделал, — отвечаю тихо, почти не двигая губами.

Голос глухой, низкий, в нём — сдержанное напряжение, усталость.

— Но ты сейчас не ты, — взгляд цепляется за её губы, — и я не тот, кто этим пользуется.

Молчу секунду. Тело еще чуть подаётся вперёд, будто тянет к ней — и тут же останавливаю себя.

— Так что... просто лежи и попытайся уснуть. Я рядом.

— Но ты же хочешь...

Сгребаю остатки самообладания, не отвечаю сразу. Просто сижу рядом, сжав пальцы в замок. Вдох — через нос, выдох — долгий, почти неслышимый.

— Конечно, хочу, — тихо, почти бесцветно. — Не святой. Не из камня.

Отстраняюсь от неё на миллиметр. Внутри что-то тяжёлое, злое на самого себя.

— Но если сорвусь сейчас — завтра ты проснёшься и возненавидишь. Себя. Меня. Всё к чёрту. А мне... мне не нужна ещё одна история, в которой я превращаюсь в гада.

Отстраняюсь ещё на миллиметр назад:

— Так что давай не сегодня, Рязянцева.

— Тебе понравились те фото? — она снова идёт в атаку, так же ядовито и сладко после моего отказа.

Нежно гладит мою щеку, зарывается в волосы, и уже почти нет сил сопротивляться. Прикрываю глаза, вспоминая фото. Расстегнутая рубашка, поднятая юбка, рука подонка на её ноге, приоткрытый рот и взъерошенные крупные светлые кудри.

Вдруг её дыхание касается моей шеи. Слова — как шёлк, облитый ядом. И я едва не дёргаюсь. Не потому что стыдно. Потому что она попала точно.

Секунда молчания — и я усмехаюсь. Горько. Безрадостно.

— Понравились? — повторяю, уже не дёргаясь. — Нет. Ни хрена. Но я не слепой. Видел, как ты тогда смотрела на него. Как позволяла. Знаешь, что самое противное? Не фото. Даже не он. А то, что ты умеешь так смотреть. Умеешь включаться. И не важно, на кого.

Я всё же открываю глаза, обнаруживая её настолько близко, что в животе затягивается узел.

— Вот этого, Дина, я и боюсь. Не ночей. Не страсти. А утра после, и последствий.

Кончиками прохладных пальцев она проводит по моей ключице и скулам:

— Я видела, как ты смотрел. И заметила твое возбуждение... Ты такой же, как они, да? Все парни такие...

— Нет, — отвечаю сразу, резко.

Чёрт, просто пытаюсь оправдаться, голос хриплый, срывается где-то внутри.

— Я не такой, Дина. Я не из тех, кто тянет за волосы и снимает всё на телефон. Не из тех, кто сначала целует, а потом выставляет на проектор.

Замираю, позволяя её пальцам идти по коже всё ниже, как будто пытаюсь доказать сам себе, что это ничего не значит. Что я всё контролирую. Что я не поддаюсь.

— Но да, я тоже смотрел. И да, мне было не по себе от того, как... как тебе это нравилось. Только разница в том, что я бы никогда не сделал тебе больно... если ты сама этого не попросишь.

Она кивает, склоняется губами к моей шее, и тут же всё моё нутро натягивается от ожидания лёгкого касания её губ. Прикрываю глаза.