Часть 10. Прощение
Тишина в комментаторской будке была оглушительной. Она повисла между ними тяжелым, плотным покрывалом, сквозь которое пробивался лишь прерывистый, сдавленный всхлип Алины. Слезы текли по ее лицу ручьями, смывая тушь и оставляя на щеках соленые дорожки. Она не пыталась их смахнуть, просто смотрела на Илью, в чьих глазах отражалась ее собственная боль, смешанная с бесконечным раскаянием.
Он не двигался, застыв в нескольких шагах от нее, давая ей пространство, боясь своим движением снова ее спугнуть. Его собственное дыхание тоже было неровным.
И тогда случилось то, чего не ожидал ни он, ни, возможно, она сама. Сделав шаг, потом другой, она медленно, словно против своей воли, закрыла расстояние между ними. Она не смотрела ему в глаза, ее взгляд был устремлен куда-то в район его подбородка. Потом ее руки, еще дрожащие, обняли его за талию, а лицо уткнулось в грудь, в легкую ткань его игровой формы.
Илья замер, будто боялся, что это мираж. Затем его руки медленно, бережно обняли ее, одна легла на ее спину, другая коснулась затылка, пальцы вплелись в ее темные волосы. Он прижал ее к себе крепко, по-настоящему, опустив голову и уткнувшись лицом в ее шею. Он не говорил ни слова. Просто держал. Дышал. И позволял ей плакать.
Они простояли так целую вечность. Минуту. Пять. Время потеряло смысл. Для Алины это объятие было одновременно причащением и прощанием. Она впитывала его тепло, его запах, столь знакомый и такой желанный, понимая, что это может быть последний раз. А потом, вырываясь из оцепенения, она тихо, почти шепотом, выдохнула ему в грудь:
«Мне нужно... мне нужно подумать. Одной».
Она выскользнула из его объятий, не глядя ему в глаза, схватила свою сумку и выбежала из будки, оставив его одного в звенящей тишине.
Такси до отеля промчалось как один сплошной миг. Она смотрела в окно на мелькающие огни ночного Шанхая, но не видела их. Щеки горели от слез и ветра, а на губах все еще пылало прикосновение его поцелуя. Противоречивые чувства разрывали ее изнутри: ярость и жалость, обида и понимание, желание бежать к нему и желание никогда его больше не видеть.
В номере отеля она скинула одежду, смыла размазанный макияж и упала на кровать, ощущая полную опустошенность. Но сон не шел. Перед ее закрытыми глазами стояло его лицо — сначала дерзкое и смеющееся в дискорде, потом испуганное и умоляющее в будке. Его слова об умершей бабушке отзывались в ней глубокой, сочувственной болью. Она сама была слишком близка со своей бабушкой, чтобы не понимать глубину такой потери.
«Он соврал? – мучил ее внутренний голос. – Нет. Так не врут. Это видно». Но тут же другой голос, обиженный и злой, шипел: «А месяц молчания? Он мог найти способ! Через Эвелона! Он просто не захотел!»
Она ворочалась с боку на бок, простыни казались колючими, а воздух в номере — спертым и тяжелым. Она анализировала каждую их улыбку, каждый смех, каждую полу-шутку за эти два месяца. Признаки были налицо. Та самая нежность в голосе, когда он говорил с ней поздно ночью. Его готовность подстраивать свой режим под ее безумный график. То, как он запоминал мельчайшие детали, которые она ему рассказывала о своей жизни в Китае. Она была слепа. И он был слеп. Или просто боялся.
Под утро, когда за окном уже начало сереть, изможденная внутренней борьбой, она приняла решение. Не решение простить, нет. Решение дать шанс. Шанс на объяснение. Шанс на правду.
С дрожащими пальцами она взяла телефон. Одна за другой, с щелчком, который отдавался в тишине номера эхом, она разблокировала его. Во «ВКонтакте», в Telegram, в Discord. И едва она это сделала, как ее экран взорвался от лавины сообщений, которые копились все это время, не доходя до адресата.
Она уставилась на него, охваченная новым приступом дрожи. Сердце бешено заколотилось. Она медленно ткнула в иконку Telegram.
И пошло. Датированные числами того самого месяца, когда она считала его пропавшим без вести.
Неделя 1:
· (Через 2 дня после пропажи): «Алина, привет. Извини, что пропал. У меня... сложности».
· (Через день): «Все в порядке?»
· (Еще через день): «Ты меня заблокировала?»
· (Поздно вечером): «Понимаю. Прости».
Неделя 2:
· «Аля, я не знаю, видишь ли ты это. Но мне нужно тебе кое-что сказать».
· «Я пытаюсь собраться. Очень трудно».
· «Наверное, выгляжу как полный мудак. Потому что я им и являюсь сейчас».
Неделя 3:
· «Сегодня похоронили бабушку. Мне кажется, я теряю рассудок».
· «Я помню, как ты смеялась над моими шутками про хомяка-сову. Это одна из немногих светлых мыслей».
· «Просто... прости. Я знаю, что не заслуживаю».
Неделя 4:
· «Мне сказали, что ты комментируешь мейджор. Я... я даже не знаю, что чувствую. Гордость? Ужас?»
· «Я вернулся к тренировкам. Это единственное, что не дает мне свалиться обратно в яму».
· «Алина. Давай поговорим. Пожалуйста».
Она читала и плакала. Тихо, безнадежно. Она плакала от жалости к нему, от стыда за свою поспешную блокировку, от осознания того, какую боль они причинили друг другу, руководствуясь своими травмами и гордостью. Каждое его сообщение было криком в пустоту, на который она не ответила. Он пытался. Пусть неумело, пусть с опозданием, но он пытался достучаться.
Собрав всю свою волю, она написала короткое сообщение. Пальцы подводили, буквы плыли перед глазами от слез.
Алина: Я прочла все. Поговорим завтра.
Она не ждала ответа. Она выключила телефон, положила его на тумбочку и, накрывшись одеялом с головой, почти мгновенно провалилась в тяжелый, без сновидений сон, как вырубленная.
Утро было туманным, как и ее мысли. Она чувствовала себя разбитой, но на душе было странно спокойно. Решение было принято. Дорога в такси на стадион казалась знакомой, но на этот раз без трепета, лишь с тихим, нервным ожиданием.
Леша уже был в будке, бодрый и энергичный.
«Ну что, герой, готова? Сегодня нас ждет огонь! Первый матч – Falcons против MOUZ. Будет жарко».
Алина кивнула, стараясь казаться собранной. «Да, готова».
Когда команды вышли на сцену, ее сердце снова заколотилось. Она увидела Илью. Он выглядел сосредоточенным, но, бросив быстрый взгляд на комментаторскую будку, он едва заметно кивнул. Она отвела глаза.
Матч был напряженным. MOUZ, голодная команда, не собиралась уступать. Но Falcons и Илья в частности демонстрировали невероятный уровень игры. Каждый его хедшот, каждая удачная покупка, каждый выигранный им раунд отзывались в Алине странным эхом – гордостью и болью одновременно. Она комментировала, ее голос звучал профессионально, но внутри все сжималось.
Когда на табло загорелась заветная надпись «Falcons Win», арена взорвалась овациями. Алина не помнила, что произошло дальше. Какое-то первобытное, неконтролируемое чувство подхватило ее и понесло. Она сорвалась с места, бросила наушники на стол, пробормотав Леше «мне нужно выйти, прикрой», и выскочила из будки.
Она бежала по бесконечным коридорам за кулисами, не зная, где его искать. И тут, из-за поворота, вышла его команда. Илья шел чуть позади всех, устало опустив голову.
Он поднял взгляд и увидел ее. Его глаза расширились от удивления.
Она подбежала к нему, ничего не говоря. В ее глазах было столько боли, тоски, вопросов и прощения одновременно, что он, кажется, все понял без слов. Он протянул к ней руки, и она буквально вписалась в его объятия. Он наклонился и поцеловал ее. Это был уже не поцелуй отчаяния, а поцелуй облегчения, надежды, прощения.
И тут мир для Алины резко поплыл, почва ушла из-под ног, звуки слились в один оглушительный гул, а свет померк. Перегрузка эмоциями, бессонная ночь, напряжение последних дней – все это обрушилось на нее разом. Ее колени подкосились, и она без сознания рухнула ему на руки.
«Алина?! АЛИНА!» – ее имя, полное ужаса, было последним, что она слышала, прежде чем погрузиться в темноту.
Очнулась она от нашатырного спирта и беспокойных голосов. Она лежала на каком-то диване в практисе. Над ней склонились испуганные лица врача, Сяомей и Ильи, который не отпускал ее руку, его лицо было белее больничной стены.
«С ней все в порядке? – его голос дрожал. – Просто переутомление?»
Врач что-то успокаивающе говорил по-китайски. Алина слабо попыталась сесть.
«Я... я в порядке», – прошептала она.
Илья не отходил от нее ни на шаг. Он отвел ее в такси и поехал с ней до отеля. В номере он усадил ее на кровать, принес воды, укрыл пледом, словно она была хрустальной куклой.
Когда суета улеглась, они остались одни. Тишина в номере была уже не враждебной, а уставшей, мирной.
«Прости», – тихо сказали они оба одновременно и неуверенно улыбнулись.
И тогда они заговорили. По-настоящему. Без криков и обвинений. Она рассказала ему о своей боли, о том, как ждала сообщений, о своей злости на себя за то, что заблокировала его, не дав шанса. Он рассказывал о бабушке, о черной пустоте, в которую провалился, о своем стыде и о том, как мысль о ней и предстоящем мейджоре заставляла его держаться.
«Я был влюблен в тебя с того первого турнира, – признался он, глядя в пол. – Но ты была так далеко. И в прямом, и в переносном смысле. Ты была этим гениальным, независимым человеком с другой стороны экрана. Я боялся все испортить».
«А я думала, что я для тебя просто удобный напарник для игры», – призналась она.
Они просидели так несколько часов, разматывая клубок невысказанного. Прошлое было тяжелым, будущее – туманным. Но в этой комнате, в тишине шанхайской ночи, они нашли в себе силы простить. Простить друг друга и самих себя. Это было не мгновенное исцеление, а лишь первый, самый трудный шаг на длинном мосту, который они, наконец, начали строить друг к другу.
Умение прощать — свойство сильных. Слабые не умеют прощать.
Кажется, это у них общий прикол такой))