Игра в кошки-мышки

Тьма была абсолютной, густой и слепой. Она обрушилась на них внезапно, поглотив зеркальные стены, панель с кнопками, собственные отражения. Алиса на мгновение застыла в параличе, дезориентированная. Единственной реальностью стало дыхание - ее собственное, учащенное и прерывистое, и его - тяжелое, ровное, совсем рядом в непроглядном мраке.

- Черт, - его голос прозвучал глухо, без эха. - Аварийное отключение.

Она слышала, как он пошевелился, как его рука, должно быть, нащупала стены. Пальцы скользнули по панели, но никакого щелчка, никакого признака жизни. Только тихий, проклятый шорох его ладони по пластику.

- Ничего не работает, - констатировал он. Голос был спокоен, но в его ровной подаче сквозила та же напряженная ярость, что висела в воздухе между ними с самого начала их склоки.

Адреналин, вызванный ссорой, еще не успел улечься, и теперь к нему примешался примитивный страх перед замкнутым пространством и темнотой. Алиса прислонилась к холодной стенке, пытаясь отдышаться. Она чувствовала его. Не видела, не слышала в привычном смысле, но каждое ее нервное окончание было настроено на его присутствие. Он был точкой отсчета в этом внезапно сошедшем с ума мире.

- Доволен? - выдохнула она, и ее голос дрогнул. - Теперь мы оба в ловушке.

- О да, - в его тоне снова зазвучала знакомая ядовитая нотка. - Мечта сбылась. Ты, я и четыре квадратных метра ада. Идеальная метафора.

Она зажмурилась, но от этого не стало легче. Темнота была такой же густой за веками.

- И что будем делать? Ждать, пока кто-то нас найдет?

- А у тебя есть другие предложения? - он двинулся, и она почувствовала, как воздух заколыхался рядом. Он был в сантиметрах. - Можешь продолжить читать мне лекцию о моей моральной несостоятельности. Чтобы скоротать время.

Ее собственная ярость, притупленная на секунду страхом, вспыхнула с новой силой. Этот человек был неисправим. Он вывернул ее душу наизнанку, заставил сомневаться во всем, а теперь стоял в темноте и издевался.

- Ты настоящий чудовище, - прошипела она. - Я пыталась... я почти поверила...

- Поверила во что? - его голос прозвучал прямо у нее над ухом. Он подошел вплотную. Она отшатнулась, ударившись затылком о стену. - Что у меня есть совесть? Что я могу быть... хорошим? Я же говорил тебе с самого начала, кошечка, - его дыхание коснулось ее кожи, горячее и влажное в прохладной темноте, - я не из тех, кого стоит жалеть.

Его слова были шипами. Они впивались в самое больное, в ту самую надежду, которую она, вопреки всему, начала лелеять. Надежду, что за циничной броней скрывается кто-то, кто может ее понять.

- Я тебя не жалею, - выдохнула она, и это была правда. В этот момент она его ненавидела. Ненавидела за его манипуляции, за его прошлое, которое делало его сильнее, за его способность выставлять ее дураком, за то, что он стоял так близко, и все ее тело трепетало от этого, а не от страха.

- Врешь, - прошептал он. Его пальцы нашли ее запястье в темноте, обхватили его. Хватка была не больной, но неумолимой. - Ты вся дрожишь. От злости? Или от чего-то еще?

Она попыталась вырваться, но он был сильнее. Ее свободная рука уперлась в его грудь, пытаясь оттолкнуть. Но вместо того чтобы отступить, он прижал ее ладонь к своей грудной клетке. Она чувствовала под пальцами жесткую ткань футболки, а под ней - бешеный, учащенный стук его сердца. Оно билось так же бешено, как ее собственное.

- Отпусти, - потребовала она, но в ее голосе не было силы, только надлом.

- Нет.

Он был везде. Его тепло, его запах, его дыхание. Темнота стирала все границы, делая их двумя животными в клетке, связанными взаимным притяжением и отторжением.

- Ненавижу тебя, - прошептала она, и это звучало как заклинание, как молитва.

- Знаю, - его губы в темноте нашли ее щеку, провели по коже к уголку рта. Это было не поцелуем. Это было обещанием. Вызовом. - И я тебя. Больше всего на свете.

И тогда что-то в ней snapped. Все слова закончились. Обиды, подозрения, гнев - все это спрессовалось в один сплошной, бешеный импульс. Ее рука, все еще прижатая к его груди, сжалась в кулак, впиваясь в ткань. А другая, вырвавшись из его хватки, вцепилась в волосы на его затылке, притягивая его лицо к своему.

Их губы столкнулись в темноте.

Это не было нежностью. Это была битва. Голодная, яростная, отчаянная. Поцелуй из ненависти, в котором выплеснулось все, что копилось между ними неделями. Все обвинения, все оскорбления, все украдкой брошенные взгляды и случайные прикосновения. Его руки схватили ее за талию, прижимая к себе так, что кости затрещали. Ее пальцы впились в его плечи, царапая кожу даже через ткань. Она кусала его губу, он отвечал тем же, и вкус крови - медный и соленый - смешался со вкусом его кофе и ее слез.

Это было разрушительно. Это было животно. Он развернул ее, прижав к стене лифта, и ее тело выгнулось навстречу ему, полностью отдаваясь этому шторму. Темнота делала все ощущения в тысячу раз острее. Шероховатость его щетины. Влажность его рта. Жесткость его бедер, вдавливающихся в нее. Глухой стон, вырвавшийся из его горла, когда она вцепилась пальцами в его спину.

Он говорил что-то, слова, лишенные смысла, проклятия и ее имя, выдыхаемое между поцелуями. Она ничего не отвечала, только дышала им, поглощала его, пытаясь стереть в этом огне саму память о том, кто они такие, и почему они должны были ненавидеть друг друга.

Она не знала, сколько это длилось. Минуту. Вечность. Время в темноте потеряло смысл. Но когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, мир все еще был черным. Но внутри нее все горело.

Они стояли, тяжело дыша, лбами соприкасаясь. Его руки все еще держали ее за бедра, ее пальцы все еще были в его волосах. Она чувствовала, как его сердце колотится в унисон с ее собственным. Бешено. Неистово.

Никто не говорил. Слова были бы кощунством. Все, что нужно было сказать, уже было сказано этим поцелуем. Этим сражением, в котором не было победителя и побежденного. Было только обоюдное уничтожение и рождение чего-то нового. Опасного. Неизбежного.

Свет не зажегся. Но в этой темноте они больше не были врагами. Они были просто мужчиной и женщиной, нашедшими друг в друге единственную точку опоры в рушащемся мире.

Его губы снова нашли ее, на этот раз медленнее, глубже, с той самой невысказанной нежностью, что скрывалась за всей их яростью. И на этот раз она ответила ему не укусом, а сдавленным всхлипом, позволяя ему пить ее слезы, ее боль, ее капитуляцию.

Граница между ненавистью и страстью была не просто стерта. Она была сожжена дотла.

Продолжение следует...