#1
Они познакомились на рубеже нового тысячелетия, когда Юлька плакала, чумазая вся, потрепанная, ручками маленькими хваталась за края старенькой кофты, игрушку из ладошки не выпуская. Она тогда чётко сказала, что её Мишку трогать нельзя — тоже потрепанного, но родного до боли, которого мама подарила, под ёлку положив. Это был последний Новый Год, проведённый за столом, с салатами, бутербродами с икрой, гренками со шпротами и любимым оливье. Юлька тогда ногой топала серьёзно, в стенах детского дома оказавшись третьего января, говорила, что игрушку её брать никому не положено — маленькая, лет шесть отроду, а уже с характером.
Кира, что старше на год всего, а уже успела познать горечь жизни, где ты никому не нужен, где сам за себя, где драться положено, кусаться, кричать, девочку увидев, сразу за руку взяла, чтобы та плакать перестала. Та стояла посреди коридора, на тёток смотрела, которые её, маленькую и спящую, из кровати подняли, забирая, плакала, всхлипывала, к маме просясь. Тогда одна из тех злых работниц, которая устала уже успокаивать ребенка, крикнула громко, от бумажек отрываясь: — Нет больше мамки у тебя! Юлька разревелась ещё больше, Мишку своего хватая крепче, пустыми глазами по сторонам смотрела, пряча нос в шарф, не понимая ничего и уже потихоньку несправедливую жизнь начиная ненавидеть. Кира со всевозможной детской серьёзностью брови хмурила, приговарила, что сопли здесь распускать нельзя — задавят мигом, Юлю вела осваиваться, койку ей выбила рядом со своей, запеканкой сладкой делилась и комочки от манки себе забирала. Она всегда чувствовала себя старше и, взяв под своё крыло такую хрупкую и не успевшую познать горечь жизни, когда никому не нужен, Юлю, не отпускала от себя ни на секунду. Они первые месяцы Юлькиного пребывания провели не разлей вода — Кира её за руку держала, ребятам, что выпытывали про маму, язык показывала, кулаком угрожая, в ванную водила, на прогулках отдавала корытце, в котором Юля песок мокрый со снегом мешала и говорила, что это суп — вкусный, прям как у бабушки. Кира знать не знала, какие там у бабушек супы, она всю жизнь похлёбку детдомовскую, которую тётя Нина варит, ела, и её устраивала даже она — с овощами полугнилыми, с сырой картошкой, с редкими кусками мяса, не такими по размеру, как положено. Тётя Нина в варево своё только обрезки кидала, а остальное домой забирала — у неё там пять голодных ртов, а на зарплату поварёшки в гос. учреждении не проживешь, Кира и это с детства понимала, а потому тётю Нину любила всегда — она, когда Медведева болела, чай на одну только неё делала, сахара побольше добавляя. А Юлька привыкнуть не могла долго — ни к одежде общей, ни к режиму, ни к воспитателям злым. Её когда подзывали, громко крича «Чикина», знала, что ничем хорошим не закончится — как побитая собака стояла посреди площадки, глазами только хлопая, большими, голубыми и печальными до невозможности. Её не любили ни взрослые, ни дети — плакала много, капризничала, уснуть не могла, читать ещё не научилась, стирала с трудом носочки, на прогулках из строя выбивалась и Мишку из рук выпускать отказывалась. Только Кира девочку защищала, только ей в сердце засела русая макушка и до боли печальные голубые глаза. Она за Юльку горой стояла — рассказывала, как вести себя надо и что говорить, учила, что подушку перед сном всегда проверять надо, а то вдруг монтажную пену, как Анюте, запихнут в наволочку, всегда показывала свои тайные места, чтобы спрятаться можно было, читать учила маленькую Юлю. Та ещё в шесть лет решила, что с Кирой они дружить будут, что Кира лучше всех в Детском Доме номер сорок восемь, что только ей секреты можно рассказывать и только с ней сокровенным делиться. Они так год почти провели — не разлей вода. Юля плакала много, с воспитателями и учителями ссорилась, от оплеух взрослых вскрикивала, размазывая дорожки слёз по щекам, не слушалась, крича что-то в ответ всегда. А по ночам шёпотом Кире рассказывала, что такое семья — та сама просила-выпытавала, с интересом слушала, о своём мечтая. — У нас была собака, Жучка звали, и мама её кормила мясом. А ещё она мне Мишку подарила на Новый Год и тапочки. Мы с ней ходили на концерт, там была ёлка очень большая, — уже спокойно, Мишку обнимая и в потолок смотря, говорила девчонка, очевидное приняв — мамы больше нет и не будет. А Кира мечтала. О Жучке мечтала, о концерте новогоднем, о ёлке, о мясе. Мечтала о семье — её-то мамка добровольно бросила, живая, в отличии от Юлькиной. У Киры только дядя, который навещает иногда, подарки привозя и одежду. Кира его просит не приходить, не приносить ничего, всё равно ведь старшие отберут, а одежду в общий шкаф закинут. Они вместе обсуждают, что Тамара Ивановна математику объясняет хорошо, что Кире комочки в каше нравятся, а Юльке – нет, что к ним приехать скоро на экскурсию, как в зоопарк, школьники должны — те самые, с родителями которые. И взрослые они не по годам — понимают всё прекрасно, их жизнь научила людям не доверять и всех ненавидеть. Они вдвоём тётю Нину жалеют с её большой семьей и маленькой зарплатой, говорят, что директриса новую машину купила, что в шубе не прошлогодней ходит. Они обе весь мир ненавидят, стряпню детдомовскую, прогулки на площадке и математику.