Глава 18. Ночные совы
Катя уснула на моей кровати, скомкав одеяло в кулаке. Даже во сне ее лицо не было спокойным — губы подрагивали, веки вздрагивали. Она вписалась в нашу войну так глубоко, что теперь и сны ее стали полем боя. Я накрыл ее своим пиджаком и вышел из комнаты, притворив дверь.
На кухне уже сидели двое. Зима, с его вечным стаканом остывшего чая, и Вова, медленно раскуривающий самокрутку. Атмосфера была густой, настоянной на молчании и усталости.
— Уснула? — Вова выпустил струйку дыма. Его лицо в свете тусклой лампочки казалось еще более изможденным.
— Еле. Держится из последних сил, — сел напротив, потерев переносицу.
— Силы... — Зима беззвучно поставил стакан на стол. — У нее их больше, чем у иных пацанов. Но это не значит, что она выдержит. Рано или поздно треснет.
— Она не треснет, — огрызнулся я, хотя та же мысль грызла меня изнутри.
— Ты смотришь на нее не глазами, а чем-то другим, Турбо, — Вова покачал головой. — Я в Афгане видел, как ломаются крепкие мужики. Не от пуль. От этого... постоянного чувства, что земля уходит из-под ног. А у нее земля ушла в первый же день.
Он был прав. Я пытался построить для Кати хоть какую-то иллюзию контроля, но каждый день приносил новые удары. Прослушка, давление Орлова, необходимость постоянно лгать.
— Надо ее отправить отсюда, — тихо сказал Зима. Пальцы его лежали на столе неподвижно, но я знал — внутри него все просчитано, как в его схемах. — Не надолго. Месяц. Два. Пусть подышит другим воздухом. Пока мы... готовим почву.
— Какую почву? — я посмотрел на него. — Орлов не отпустит ее. Он уже вцепился.
— Он вцепился в ту, что копает под него, — парировал Зима. — А если его убедить, что она сломлена? Что ты ее выбросил, как надоевшую игрушку? Что она уехала, потому что не вынесла того, что узнала о тебе? Он купится. Он верит в такую логику.
Вова хмыкнул:
— Жестоко. Но работает. Только кто ее убедит уехать, зная, что здесь ты остаешься один?
— Я, — сказал Зима. Все посмотрели на него. — Я ей все объясню. Логически. Без эмоций. Она умная. Она поймет, что это единственный способ сохранить всех. И тебя, Турбо, в первую очередь.
Я сжал кулаки. Мысль о ее отъезде, даже временном, вызывала во мне животный протест. Она стала... якорем. Тем, что удерживало меня от полного погружения в эту грязь.
— Она не согласится, — пробормотал я.
— Согласится, — Зима отпил чай и поморщился. — Потому что я скажу ей, что пока она здесь — твоя голова забита ей. А не войной. И что однажды это тебя убьет.
Тишина повисла тяжелым одеялом. Вова смотрел на меня с пониманием, в котором была бездна старой боли.
— Он прав, Вальк, — тихо сказал он. — Любовь на войне — это роскошь. Чаще — смертельный приговор. Ты либо выбираешь ее, либо — жизнь. Третьего не дано.
Я закрыл глаза. Они были правы. Оба. Я пытался совместить несовместимое — желание защитить ее и необходимость вести войну. И в итоге ставил под удар и ее, и себя, и всех, кто был со мной.
— Хорошо, — выдохнул я, чувствуя, как что-то обрывается внутри. — Поговори с ней. Убеди. Только... — я посмотрел на Зиму, — только не делай ей больно.
Он поднял на меня свой ледяной взгляд.
— Правда всегда причиняет боль, Турбо. Или ты до сих пор этого не понял?
Он встал и вышел из кухни, оставив меня наедине с Вовой.
— Тяжелый выбор, — сказал Вова, гася самокрутку. — Но ты делаешь его не первым. И не последним.
— А как ты... смирился? — спросил я. — Оставшись один.
Он горько усмехнулся.
— Я не смирился, Вальк. Я просто научился с этим жить. Как с шумом в ушах после взрыва. Сначала мешает, а потом понимаешь — это часть тебя. Навсегда.
Я сидел, слушая его ровное дыхание и глядя в темное окно. Скоро рассвет. Скоро Зима поговорит с Катей. И наш хрупкий, лживый мир снова перевернется. Но теперь я понимал — чтобы что-то спасти, иногда нужно сначала отпустить. Даже если это самое дорогое, что у тебя есть.