Глава 28. Последняя черта
«Жигули» стояли в темном переулке за гостиницей «Москва», в двухстах метрах от парадного входа. Мотор был заглушен, в салоне — ледяная ноябрьская сырость и еще более ледяное молчание.
Я сидел на пассажирском сиденье, вцепившись пальцами в кожаную обшивку так, что она вот-вот должна была порваться. Рядом, за рулем, был Зима. Его неподвижность была пугающей. Он казался статуей, изваянием изо льда и напряжения.
На коленях у меня лежало странное устройство, собранное Зимой из радиодеталей, с наушниками на длинном проводе. Оно было подключено к микрофону-«жучку», который мы вчера, рискуя всем, установили в номере Орлова под видом сантехников. Я слышал каждый звук оттуда с противной, неестественной четкостью. Скрип паркета. Звяканье бокала. Его дыхание.
И ее голос.
«...Мой отец оставил кое-какие... записи. Не только о ваших финансовых схемах. Там есть детали. Очень личные детали...»
Я зажмурился. Гордость душила меня, смешанная с таким всепоглощающим страхом, что хотелось выть. Она там, в пасти зверя, одна. И играет ва-банк, блефует так, что у меня самого сердце останавливается.
«...Я не отец. Я не буду искать справедливости. Я пришла за возмездием...»
— Чертовка, — прошептал я сдавленно, не в силах сдержаться. — Безумная, отважная чертовка.
Зима ничего не сказал. Но в темноте я видел, как сжались его пальцы на руле.
Потом наступила тишина. Долгая, тягучая. Я представил, как она поворачивается и идет к выходу. Как ее прямая спина видна Орлову. И как он смотрит на нее, оценивая новую, неожиданную угрозу.
И вдруг в наушниках раздался новый звук. Не ее шаги. А другой голос. Приглушенный, долетавший, видимо, из прихожей номера. Чей-то быстрый, взволнованный шепот, обращенный к Орлову.
«...Костя, там внизу... машина. Та самая, «шестерка» Турбо. И тот, татарин, Зимадетдинов, за рулем...»
Ледяная волна прокатилась по моей спине. Нас раскрыли. Вычислили. Не Катю — нас.
В наушниках воцарилась мертвая тишина, а потом раздался низкий, злой смех Орлова.
«Наивные... Думали, я не проверю? Что позволю мальчишке и его шлюхе диктовать мне условия?»
Прозвучал резкий щелчок — вероятно, он отстегнул кобуру.
«Она никуда не уйдет. А вы... вы сами приехали на свою поминки».
Я сорвал с головы наушники и посмотрел на Зиму. Его лицо в свете уличного фонаря было бледным и абсолютно спокойным. Он уже все понял.
— Они идут, — сказал он просто и завел мотор.
— Катя! — вырвалось у меня. — Мы не можем ее бросить!
— Не бросим, — Зима посмотрел на меня, и в его глазах горел тот самый холодный огонь, что я видел лишь раз — когда он рассказывал, как Орлов сломал его отца. — Но теперь это не игра. Это война. И она началась.
Он включил передачу, и «Жигули» рванули с места, выезжая из переулка. Я видел, как из служебного входа гостиницы высыпали несколько крепких парней в штатском и устремились к стоявшим рядом «Волгам».
— Звони Вове, — скомандовал Зима, резко выруливая на основную улицу и набирая скорость. — Говори, план «Гроза». Он поймет.
Я набрал номер на своем подпольном телефоне-автомате. Трубку сняли сразу.
— Вова, «Гроза», — выпалил я. — Отель «Москва». Орлов понял. За нами погоня. Катя в ловушке.
На той стороне несколько секунд царила тишина, а потом раздался спокойный, уставший голос:
— Ясно. Бегите к «Универсаму». Там свои. Я подниму стариков. Сегодня ночью Казань будет гореть.
Он положил трубку. Я перевел дух, глядя в боковое зеркало. Две «Волги» неотступно преследовали нас.
— Что за план «Гроза»? — спросил я у Зимы.
От коротко улыбнулся. Впервые за все время. Безрадостно, по-волчьи.
— Это не план. Это приговор. Тот, что мы вынесли Орлову давно. Но не решались привести в исполнение. — Он резко свернул в знакомый двор. — Вова поднимет всех, кто когда-либо пострадал от Орлова. Всех, кому мы помогали, всех, кто нам должен. Сегодня ночью не будет группировки «Универсам». Сегодня ночью будет народный бунт.
Мы вылетели на площадь перед универсамом. И я обомлел. У входа, в свете уличных фонарей, уже собралась толпа. Не наши пацаны. Пожилые рабочие, дворники, продавцы из соседних магазинов, женщины с детьми — все те, кого мы годами защищали от поборов и произвола Орлова и его системы. Они стояли молча, с суровыми, решительными лицами. И во главе их стоял Вова, опираясь на палку, в своей старой афганке.
Мы выскочили из машины. «Волги» с орловскими остановились в нерешительности, видя эту толпу.
— Валера! — крикнул Вова. — Они держат ее в номере 407. Лестница с черного хода чиста. Мы отвлечем их здесь.
Я посмотрел на Зиму. Он кивнул.
— Иди. Вытаскивай ее. Я и Вова займемся здесь.
Я бросился к служебному входу, не оглядываясь. За спиной раздался нарастающий гул толпы и первые крики. План «Гроза» начался.
Лестница была пуста. Я влетел на четвертый этаж, выбил ногой дверь в номер 407. Внутри было двое орловских. Они не ожидали такого напора. Пара точных, яростных ударов — и они были в отключке.
Катя стояла у стола, прижимая к груди диктофон. Она была бледна как смерть, но жива.
— Валера! — ее голос прозвучал как выдох.
Я схватил ее за руку.
— Бежим!
Мы выскочили в коридор. Снизу доносился оглушительный шум — крики, звон бьющегося стекла. Народ штурмовал гостиницу.
Мы выбежали на улицу через черный ход. Площадь перед универсамом была похожа на поле боя. Орловские, пытавшиеся прорваться к нам, были оттеснены и окружены плотным кольцом людей. Я видел, как Зима, холодный и безжалостный, обезвреживал одного за другим. Видел, как Вова, опираясь на палку, координировал действия толпы.
И вдалеке, у своего «мерседеса», стоял он. Орлов. Его лицо, искаженное бессильной яростью, было обращено к этой стихии, которую он больше не мог контролирить. Он видел, как рушится его империя. Не от пули. Не от ножа. А от тихого, молчаливого гнева тех, кого он годами считал ничтожествами.
Я обнял Катю, прижимая ее к себе. Она дрожала.
— Все кончено? — прошептала она.
— Нет, — я посмотрел на горящие глаза людей, на Зиму, на старого Вову. — Только начинается. Но начинается наша история. А его — заканчивается сегодня.
Мы стояли там, среди рушащегося старого мира, и смотрели, как горит прошлое. И знали, что нам предстоит построить новое. Вместе.