Сожаления
Тгк: в гостях у ведьмы~
Снег хрустел под сапогами, когда Миэса торопливо шагала за капитаном. Лес, в котором располагался их лагерь, казался бесконечным белым лабиринтом — каждая ветка укрыта инеем, каждая тропа скрыта под сугробами. Мороз обжигал щеки и пальцы даже под перчатками, дыхание превращалось в облачко пара, которое быстро таяло в холодном воздухе. Девушка невольно прижимала края шинели к телу, стараясь удержать хоть каплю тепла. На её рукаве, на белой повязке, алел яркий крест — знак, что она медсестра.
Впереди уверенной походкой шёл Леви Аккерман. Его фигура, стройная и подтянутая, выделялась в этом белом царстве. Он шагал так, словно снег не существовал, будто никакой холод не мог коснуться его. На его лице не было ни капли эмоций — лишь привычная холодная сосредоточенность.
— Капитан, разве так можно? Командующий Смит не давал позволения покидать пост! — негромко, но с тревогой заговорила Лануа, ускоряя шаг, чтобы не отставать.
Слова вырвались почти случайно, но слишком уж сильно её грызло чувство, что они нарушают порядок. Она боялась сделать что-то неправильно, особенно рядом с этим человеком, чьё имя внушало уважение и страх одновременно.
— Сейчас смена караула, — сухо бросил Аккерман, даже не оборачиваясь. — Так что перестань трепаться.
Голос его прозвучал резко, отрезающе, как удар плети. Блондинка смолкла, смутившись и чувствуя, как щеки заливает краска.
Она знала: Леви не терпит лишних слов. Но промолчать ей было тяжело — с детства её учили проявлять заботу, помогать, предупреждать. Война же требовала иного — умения держать язык за зубами.
Дальше путь проходил в полном молчании. Лишь ветер свистел в ветвях и где-то вдали ухал филин. Лагерь был неподалёку — тёмные силуэты палаток уже виднелись сквозь белую дымку. Запах дыма от костров доносился до них вместе с едва слышными криками и стонами раненых.
Миэса снова и снова возвращалась мыслями к тому дню, когда решила оставить свою деревню.
Она была обычной девушкой: занималась полями, помогала матери на кухне, летом плела венки из ромашек и пела с другими девчатами. Война ворвалась в её жизнь резко. Эрвин Смит, командующий армии, произнёс пламенную речь о защите Родины. Его голос звучал по радио и, казалось, достиг каждого сердца. Кареглазая слушала, затаив дыхание. Тогда ей показалось, что и она может быть полезна, что у неё хватит сил спасти чью-то жизнь.
Но реальность оказалась иной.
Каждый день в её руки попадали изуродованные тела, и слишком часто всё, что она могла, — лишь закрыть глаза погибшему и прошептать молитву. Девушка боялась смерти, но ещё больше ненавидела собственное бессилие.
Палатка для раненых встретила их привычным запахом — смесью крови, лекарств и сырости. Внутри царила суета: несколько девушек метались от койки к койке, пытаясь сдержать истекающего кровью солдата. Мужчина кричал так, что мороз пробирал до костей. Он только что лишился ноги — ампутацию провели без наркоза.
Аккерман шагнул внутрь, и его взгляд мгновенно потемнел.
— Разве тут должно быть так грязно? — холодно произнёс он, обводя помещение глазами.
Миэса невольно вздрогнула. Действительно, палатка выглядела ужасно: на полу валялись окровавленные бинты, рядом с койками лежали пустые склянки и таблетки. Суета, хаос — всё это бросалось в глаза. Лануа была уверена, что утром проверяла порядок, но сейчас словно буря пронеслась.
— Как это?.. — прошептала девушка, и тут же бросилась к раненому. — Держите его крепче! — скомандовала она другим сестрам.
Те с трудом удерживали солдата, пока блондинка готовила инъекцию. Её руки дрожали, сердце колотилось, но она знала: если промедлить — мужчина умрёт от шока. Наконец игла вошла в вену, и вскоре мучительные крики стихли. Солдат тяжело задышал и погрузился в сон.
— Ох, вы нас спасли! — с облегчением выдохнула одна из девушек, вытирая лоб.
Миэса посмотрела на неё строго:
— Почему не сделали этого раньше?
— Он не подпускал нас, — тихо ответила другая. — Мы растерялись…
Слова прозвучали как оправдание, но Лануа понимала: у них нет права на ошибки. Она сдержала вздох и кивнула.
Леви всё это время молча наблюдал. Его глаза, холодные и пронизывающие, словно насквозь видели её сомнения. Когда всё улеглось, он сухо спросил:
— Здесь всего три медсестры. Где остальные?
— Моя ошибка. Не уследила за персоналом. Прошу прощения.
Капитан резко развернулся к выходу.
— Если кто-то умрёт из-за халтуры, у могилы тоже будешь прощения просить? Ты знала, на что идёшь. Хочешь работать здесь — делай это как следует. Через час жду отчёт. Полный.
Он вынул папиросу, но, бросив на неё быстрый взгляд, закурил только за пределами палатки.
Миэса осталась стоять, с трудом удерживая слёзы. Не потому что он был жесток — нет. Его слова были правдой. Она действительно должна была следить за порядком, и её промедление могло стоить чьей-то жизни.
— Работать, — тихо приказала она себе, и вернулась к девушкам, помогая им навести порядок.
Через час она сидела за столом в маленькой палатке, которая служила канцелярией медиков. На столе — бумаги, перьевая ручка и чернильница. Руки дрожали от усталости, глаза слипались.
Рапорт был не просто формальностью. Нужно было подсчитать всё: количество раненых, погибших, остатки медикаментов и пищи, назвать имена тех, кто нес дежурство у каждой койки. Ни малейшей ошибки — иначе капитан просто разорвёт её взглядом.
Она пила холодный кофе, писала, исправляла, снова писала. Снаружи слышались крики часовых, лаяли собаки. Мороз крепчал, палатка продувалась ветром.
И всё же в её сердце теплилось чувство — слабое, но упорное: надежда.
Девушка знала, что не идеальна, что далеко не врач. Но если хотя бы один человек останется жив благодаря её стараниям — значит, всё не зря.
Так прошёл её день бок о бок с Леви Аккерманом. Кареглазая давно поняла: он станет её испытанием. Его суровость, его холодный голос будут давить, но, возможно, именно рядом с ним она научится не бояться.
Потому что если она сдастся сейчас — погибнут не только солдаты. Погибнет её вера.
И Миэса не могла этого позволить.