Тень доверия
Тгк: в гостях у ведьмы~
Миэса держала в руках аккуратно сложенные листы. Чернила ещё чуть блестели в свете коптящей лампы, пахло кофе и холодом, который просачивался в палатку даже через брезент. Она сидела над отчётом больше трёх часов, выводя каждую цифру и каждое имя, чтобы капитан не нашёл повода придраться. Конечно, он всё равно придерётся — таков был Леви Аккерман. Но хотя бы ошибок, за которые стоило бы оправдываться, девушка не допустила.
В коридоре из натоптанного снега под её сапогами раздался резкий скрип. Мороз ударил по лицу, когда она вышла из палатки-канцелярии и направилась к штабному шатру. Ветер гнал снежную пыль, и ей приходилось прижимать папку к груди, чтобы не потерять листы. Лес вокруг был серым и мёртвым, только изредка трещали ветки, когда кто-то из солдат разводил костёр.
У палатки капитана стоял караульный. Он знал Лануа, поэтому лишь коротко кивнул и отодвинул полог.
Внутри было холоднее, чем она ожидала. Маленькая печка едва справлялась с морозом, а в углу скопились серые комки золы. На столе лежали свёрнутые карты, поверх которых валялся нож, рядом — стопка бумаг. Леви сидел за этим столом, низко склонившись над листом. Сигарета медленно тлела в его пальцах, и дым поднимался вверх, тая под потолком.
— Рапорт, — голос Миэсы прозвучал тише, чем она того хотела. Девушка положила папку на край стола.
Аккерман поднял глаза. Его серые зрачки, узкие и холодные, встретились с её карими глазами. Он не сказал ни слова — просто протянул руку и взял бумаги.
Тишина затянулась. Она стояла напротив, поправив шинель, чтобы не мёрзнуть, и чувствовала, как сердце стучит слишком громко.
Леви листал страницы быстро, взгляд его скользил по строчкам, но Миэса знала — он замечает каждую мелочь. Иногда он останавливался, чуть дольше задерживался на цифре или имени, а потом снова переходил к следующему разделу.
— Двадцать два раненых на утро, семеро в тяжёлом состоянии, двое умерли… — пробормотал он, почти себе под нос, но достаточно громко, чтобы она слышала. — Запасы хинина почти исчерпаны, осталось три ампулы морфия.
— Да, — поспешно подтвердила Лануа. — Мы уже отправили запрос на пополнение, но обоз вряд ли доберётся быстро. Дорога в снегу…
Мужчина поднял на неё взгляд. Миэса замолкла.
— Это не оправдание, — отрезал Леви. — Ты должна предусматривать запас.
— Я предусмотрела, — тихо сказала она, стараясь не опустить глаза. — Но раненых слишком много. Мы экономим всё, что можем.
Он откинулся на спинку стула. Лицо его оставалось каменным, только в глазах мелькнула тень усталости. Брюнет затушил сигарету в жестяной банке, что служила пепельницей, и снова вернулся к рапорту.
Блондинка сжала пальцы в перчатках. Каждый раз, стоя перед ним, она чувствовала себя школьницей, которую отчитывает учитель. И каждый раз старалась не показать ни страха, ни смятения.
— Запишешь ещё один пункт, — сказал он наконец. — Сегодня вечером сделаешь обход палатки и проверишь лично, кто и где дежурит. Укажешь фамилии и часы.
— Поняла.
Сероглазый закрыл папку и отодвинул в сторону.
— В остальном порядок, — произнёс капитан, будто нехотя.
Это прозвучало почти как похвала. И Миэса почувствовала, как в груди стало теплее, несмотря на холод. Она кивнула и чуть заметнее выпрямилась.
— Свободна.
Девушка развернулась, но, сделав пару шагов, услышала его голос:
— Лануа.
Остановилась.
— Да, капитан?
Он смотрел на неё всё так же хмуро, но в глазах уже не было холодного равнодушия.
— Не засиживайся над бумагами слишком долго. Ты мне нужна живой и с ясной головой, а не падающая в обморок от усталости.
Растерялась. Это не было ни приказом, ни угрозой. Скорее — заботой, но выраженной так, как умел он.
— Я… поняла, — прошептала она и вышла.
Снаружи ветер хлестнул её по лицу. Но почему-то он показался менее жестоким, чем обычно. Слова Леви всё ещё звенели в голове.
Она вернулась в лазарет. Там царила привычная суета: девушки-медсестры меняли повязки, кто-то кипятил воду в ведре, кто-то уносил окровавленное бельё. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом лекарств, но здесь хотя бы горела печь, и руки не немели.
— Миэса, помогите! — позвала одна из сестёр, и девушка поспешила к койке.
Солдата трясло в лихорадке, губы были синими, он стонал, что ему холодно. Миэса быстро укрыла его дополнительным одеялом, подложила грелку и проверила пульс. Лицо её оставалось спокойным, хотя внутри сжималось. Она знала: у него воспаление лёгких. Без лекарств шансов немного.
— Держись, — тихо прошептала она, — мы не дадим тебе уйти.
Но в глубине души понимала: может, не спасут. И всё же должна была пытаться.
Так проходили дни.
Каждое утро Миэса начинала с обхода палаток. Блондинка знала каждого раненого по имени, помнила, у кого какая рана, кто ждёт письма от семьи, а кто потерял всех. Иногда она ловила себя на мысли, что они стали её собственной семьёй — эти мужчины, сломленные войной, доверившие ей свои последние надежды.
Леви появлялся редко, но всегда неожиданно. Он мог зайти в лазарет среди ночи, бросить быстрый взгляд на койки и спросить сухим тоном: «Кто умер? Кто жив?» Мужчина никогда не задерживался надолго, но его присутствие всегда чувствовалось, даже когда он молчал.
Сначала Миэса боялась этих проверок. Теперь она привыкла. Его холодная строгость стала чем-то вроде стального каркаса, на который можно было опереться. Если Леви требовал порядок — значит, нужно было держать порядок. И это давало ей силы.
Зима становилась всё суровее. Снег заваливал палатки, солдаты с трудом находили сухие дрова. Пища урезалась: вместо супа — жидкая похлёбка, вместо хлеба — тонкие ломти. Люди худели, уставали, всё чаще болели.
В такие вечера Лануа возвращалась в свою крошечную койку, закрывала глаза и мечтала хотя бы на час уснуть без снов. Но чаще всего сон не приходил. В ушах всё ещё звучали стоны, в голове мелькали лица тех, кого она не смогла спасти.
Иногда она вспоминала родной дом — запах свежего хлеба, шум колодца, смех соседских детей. И тут же прогоняла воспоминания. Теперь у неё другой дом — палатка среди леса, и другая семья — солдаты, что доверили ей свои жизни.
Однажды вечером, когда ветер завывал особенно сильно, Миэса снова сидела над рапортом. Вдруг полог палатки откинулся, и внутрь вошёл Леви.
Кареглазая быстро поднялась.
— Капитан.
Аккерман кивнул, подошёл ближе. На его шинели лежал снег, волосы чуть влажные от инея. Он положил на стол небольшой ящик.
— Запасы. Обоз дошёл.
Блондинка заглянула в него и ахнула: несколько ампул морфия, бинты, пузырьки с лекарством.
— Это… это спасёт нам десятки жизней! — воскликнула она.
Леви посмотрел на неё чуть дольше, чем обычно.
— Используй с умом.
Она кивнула. Но в его взгляде мелькнуло что-то ещё — то ли усталость, то ли тень доверия.
Ночь прошла без сна. Девушка сидела у койки солдата с воспалением лёгких, периодически проверяя его дыхание. Привезенные лекарства помогли — жар начал спадать. И впервые за долгое время Миэса позволила себе улыбнуться.
Она вспомнила слова капитана: «Ты мне нужна живой». И решила — будет жить. Ради этих людей. Ради себя. Может быть, даже ради него.