Допрос
Тгк: в гостях у ведьмы~
Её подняли с холодного каменного пола камеры ещё до того, как она окончательно пришла в себя после беспокойной ночи. В темноте трудно было различить лица, но грубые руки на её плечах, запах пота и железа, скрежет открывающегося засова — всё это говорилo больше, чем любые слова. Миэса знала, что момент, которого она так боялась, настал. Сердце сжалось в груди, словно его схватили ледяные пальцы.
Коридор встретил её тишиной и тяжёлым холодом. Каменные стены были покрыты влажным мхом, откуда-то тянуло сыростью, и каждый шаг стражников отдавался гулким эхом, будто сам подземный ход вторил их поступи. Лануа шла, спотыкаясь, но старалась держать голову прямо, хотя верёвка, стянувшая руки за спиной, врезалась в кожу так сильно, что она чувствовала — ещё немного, и появятся раны. Девушка сосредоточилась на этом жжении, лишь бы не думать о том, что ждёт впереди.
Свет факелов бросал на стены пляшущие тени. Они тянулись, извивались, сливались в чудовищные силуэты, похожие на безмолвных палачей. Казалось, сама тьма издевается над ней, показывая будущее в карикатурных формах. Каждый раз, когда цепочка звеньев на поясе охранника звякала, кареглазая вздрагивала. Даже этот звук казался предвестием.
Она пыталась сосредоточиться на дыхании. Один вдох, один выдох. «Спокойно… спокойно…» — повторяла она мысленно, но сердце билось так громко, что казалось, его стук слышат все вокруг. Блондинка вспомнила палатку, где ещё недавно перевязывала раненых, запах лекарств и крови, голос других медсестёр. Всё это было так далеко, будто принадлежало другой жизни.
Наконец двери впереди раскрылись. Стук металла эхом отозвался в её голове. Комната оказалась пуста, кроме нескольких стульев, тяжёлого стола и железных колец в стенах. Запах был едким: старый дым, ржавчина и что-то ещё, сладковато-прелое, от чего к горлу подступала тошнота.
Её усадили на стул. Миэса подняла глаза и встретила взгляд мужчины, что стоял напротив. У него были холодные, серые, выцветшие глаза, в которых не отражалось ничего человеческого. Лицо неподвижное, каменное. Он говорил низким голосом, без крика, но от этого слова звучали страшнее.
— Имя. Звание. Кому подчиняешься.
Лануа смотрела в сторону, словно не слышала. Внутри всё кричало: «Не говори! Не смей!». Она вспомнила Леви — его резкий голос, короткие приказы, прямой взгляд. Он всегда требовал дисциплины, всегда был строг. И сейчас именно этот образ держал её от падения в пропасть.
— Я повторю, — продолжил мужчина, шагнув ближе. Его тень легла на её лицо. — Имя. Звание. Кому подчиняешься.
Тишина. Лишь капли воды где-то в глубине коридора падали на камень, считая секунды. Девушка молчала, и только дыхание выдавало, как сильно она борется сама с собой.
Его рука поднялась неожиданно. Удар пришёл резко, сбоку. Голова её дёрнулась, и острая боль пронзила щеку. В ушах зазвенело, перед глазами вспыхнули яркие искры. Она втянула воздух сквозь зубы, но не издала ни звука.
Вторая пощёчина — с другой стороны. Боль наложилась на боль, и лицо запульсировало в такт её сердцу. Она ощущала, как к губам подступает вкус крови, металлический и горький. Сжала зубы, чтобы не застонать.
— Упрямая, — донёсся его голос. — Но это ненадолго.
Вопросы повторялись снова и снова. О расположении основного лагеря. О количестве солдат. О Леви Аккермане. Каждое молчание — новый удар. Сначала ладонью, потом кулаком. Иногда он брал паузу, просто смотрел на неё, ожидая, что тишина сломит её быстрее, чем боль. Но она упрямо молчала.
Время потеряло всякий смысл. Минуты растянулись в вечность. Кареглазая считала удары дыханием: «один вдох — один удар, выдох — тишина». Иногда ей казалось, что она теряет сознание, но резкая боль возвращала её обратно.
Её мысли метались, как птица в клетке. «Если я скажу хоть слово… они найдут лагерь. Они перебьют всех. Я не имею права. Я не имею права…» Образы больных, которых она перевязывала, тех, кто ещё дышал только благодаря её рукам, мелькали перед глазами. «Если я сломаюсь — их смерть будет на мне».
Когда силы начали уходить, и тело стало тяжелым, как свинец, она прикусила язык, чтобы не потерять контроль. Горечь крови заполнила рот, но это помогло ей держаться. Леви… Блондинка представляла его взгляд. В нём всегда была требовательность, жёсткость, и именно это сейчас давало ей силу.
Наконец прозвучал короткий приказ:
— Уведите.
Голос мужчины был холодным, как лёд. Для него это был лишь первый акт, проба, начало игры.
Солдат схватил её под руку и резко поднял. Ноги подогнулись, но он почти волоком потащил её к двери. Голова гудела, глаза видели расплывчатые пятна, но она всё ещё пыталась идти сама, не показывать слабости.
Коридор снова встретил её тьмой. Факелы казались дальше, чем раньше, свет — слабее. Каждый шаг отдавался болью в рёбрах, каждый вдох жёг лёгкие. Она чувствовала, как верёвка режет запястья, но уже не имела сил даже пошевелиться.
У камеры стражник остановился, распахнул тяжёлую дверь, металлический скрежет пронзил тишину. И только тогда он наклонился к ней, произнеся тихо, но с такой уверенностью, что каждое слово резало, как нож:
— Запомни. Это только начало. Дальше будет хуже. Лучше сказать правду и умереть быстро… чем молчать и медленно гнить здесь.
Он толкнул её внутрь. Дверь со звоном захлопнулась, и темнота сомкнулась, поглотив всё.
Миэса опустилась на каменный пол. Лоб прижался к коленям, дыхание сбилось. В висках стучало, в глазах двоилось, но сильнее всего жгло другое — ощущение, что она уже не человек, а лишь тень самой себя. Всё тело болело, но хуже всего был страх — знание, что следующий раз принесёт больше боли.
И всё же в этой тьме оставалась крошечная искра. Образ Леви — его холодный голос, прямой взгляд. «Он не сломался бы. Значит, и я не сломаюсь».
Она сжала зубы и решила молчать до конца. Но в глубине души уже зрело тяжёлое осознание: второй раз может стать ещё жёстче.