Ужас
Тгк: в гостях у ведьмы~
Тишина, нарушаемая лишь каплями воды, падающими с потолка. Холодная, вязкая тишина, которая могла свести с ума, если долго слушать её в одиночку. Миэса сидела, сгорбившись в углу сырой каменной камеры, и уже не знала, сколько времени прошло с того дня, когда её уводили в допросную. Дни или недели? Часы или месяцы? Здесь, под землёй, время распадалось на клочья, теряло очертания и переставало поддаваться подсчёту.
Вначале она пыталась считать: шаги охранников за стеной, удары сердца, даже редкие смены факелов, которые приносили раз в какой-то промежуток, но слишком скоро перестала. Мысли путались, усталость сжимала виски, а голод и жажда вытягивали силы из тела, превращая каждую минуту в мучительное ожидание. Она не знала, сколько раз уснула, а сколько - просто потеряла сознание, и сколько раз её будили от тяжёлого забытья грубые крики или звук металлических замков.
В груди жгло. Девушка всё ещё чувствовала отголоски того первого допроса: звон в ушах от ударов, липкий вкус крови во рту, резкую боль, когда пощёчины сотрясали голову. Всё это вертелось внутри, как будто тело помнило каждую деталь. Но что было хуже - её мысли. Она постоянно возвращалась к одному: к Леви, к его серым глазам, к его требовательным словам и тому странному поцелую в тишине лагеря. Он казался чем-то нереальным - сном, который никогда не мог случиться. Но именно этот сон удерживал её сознание от полного краха.
С каждым днём одиночество давило сильнее. Камера была пустой, стены влажные, сыпались мелкие крошки штукатурки. Запах гнили и сырости въедался в лёгкие. Иногда казалось, что воздух здесь тяжелее, чем снаружи, что дышать становится всё труднее. Кареглазая пыталась петь про себя, повторять какие-то молитвы или вспоминать запах своей фермы, свежескошенной травы, но всё это лишь больнее резало душу - слишком далеким казалось прошлое.
Иногда стражник бросал кусок хлеба - сухого, чёрствого, покрытого плесенью. Иногда кружку воды - мутной, с запахом ржавчины. Она ела и пила всё, не имея выбора. И каждый раз сжималась от унижения.
Но хуже всего было неизвестное. Ей обещали: дальше будет хуже. Эти слова не давали покоя. Блондинка смотрела в камень под ногами, в трещины, и представляла, что они поведут её снова, заставят терпеть. И всё же внутри упрямо жила решимость: не предать, не сломаться, не выдать ничего, даже если жизнь будет стоить боли.
Время шло. Её разум то проваливался в пустоту, то цеплялся за слабые проблески памяти. Она ловила себя на том, что даже дыхание кажется чужим. И в этой вязкой, тянущейся пустоте вдруг раздался звук, которого она не ждала.
Металлический скрежет замка. Резкие голоса. Тяжёлые шаги. Миэса вздрогнула, поднимая голову. Свет факела ударил по глазам, и она на мгновение зажмурилась. Но затем увидела.
В коридоре, под упрёки и ругань солдат, двигались три фигуры. Сначала они показались ей призраками, такими же худыми, измождёнными, как и она. Но нет, это были женщины. Медсестры. Те самые, которых схватили вместе с ней в тот день, когда враг ворвался в лагерь.
Сердце ударило резко и больно.
Две из них шли, пошатываясь. Их волосы спутались, лица покрыты грязью и синяками. Они держали третью под руки. Та почти не шла сама: ноги подкашивались, тело повисало на плечах подруг. На её ноге зияла рана, насквозь пробитая пулей. Кровь уже запеклась, одежда пропиталась тёмными пятнами, но каждая попытка ступить вызывала у девушки стон, тихий, жалобный, будто зверь был ранен до смерти.
Солдаты толкали их прикладами в спины, заставляя идти быстрее. Один громко ругался, смеялся, называя их бесполезными «тряпками». Другой хрипло приговаривал, что такие «ненадолго задержатся» здесь. Их упрёки были холодны, как металл.
Лануа сидела, вцепившись пальцами в колени. В горле пересохло, дыхание стало рваным. Она смотрела на них и чувствовала, как поднимается внутри ужас. Эти лица знакомые, близкие по несчастью. Их глаза были пусты. В них застыл тот же страх, что жёг её саму.
Она понимала: они прошли через нечто куда страшнее того, через что пришлось пройти ей. Их вели, допрашивали, били, пытали. Кто-то не выдержал, кто-то выжил, но теперь их тела ломались так же, как ломалось её собственное. И вместе с этой мыслью пришло осознание: её ждёт то же самое. Ей не убежать, не спрятаться. Этот коридор, эти стены - всё подталкивало к одному.
Солдаты толкнули медсестёр дальше, в соседнюю камеру. Стук замков раздался гулко. Крики затихли, шаги растворились в темноте.
А девушка так и осталась сидеть. Внутри будто что-то провалилось. Она прижала голову к холодной стене и закрыла глаза. Видение не уходило: их измождённые фигуры, кровь на одежде, безжизненные лица.
Её участь была предрешена. Она знала это. И знала, что никакая решимость не спасёт от боли, которая будет дальше. Но всё равно она молчала и будет молчать.
Холод усиливался. Камера становилась теснее. Стены давили. И в этой тишине сердце стучало одно - быстро, неровно, будто спеша напомнить: жить осталось недолго.