Конец
Тгк: в гостях у ведьмы~
Миэса не сразу поняла, что её снова ведут куда-то вглубь лагеря. Ледяная ночь. Когда холод прожигал её кости и будто оставил в теле пустоту, она шла на подгибающихся ногах. Её руки были стянуты за спиной, но шаг девушка делала сама, солдаты почти не толкали, словно и без того видели: далеко она не уйдёт. Под ногами хрустел снег, свет факелов метался, бросая длинные тени на землю. Сквозь сонную пелену Лануа различала приглушённые голоса и шум лагеря, который к утру стал громче. Вражеские солдаты торопились, что-то таскали, кто-то спорил, кто-то ругался.
И всё же внутри палатки, куда её ввели, было странно тихо.
Полотно тяжёлого входа зашуршало, и блондинку подтолкнули внутрь. Первое, что она почувствовала — тепло. Оно окатило её, сбивая дыхание: после холода снаружи теплая тяжесть казалась даже невыносимой. В нос ударил запах горящего дерева и какой-то пряной травы, будто сюда специально подмешали аромат, чтобы перебить сырость и гарь лагеря. Она пошатнулась, но удержалась на ногах, упрямо подняв голову.
Посередине палатки стоял стол, накрытый картой. По углам, словно напоминание о порядке, аккуратно были сложены стопки бумаг. На почти новом ковре, ещё не успевшем износиться, стоял стул. И на этом стуле, неторопливо поправляя складку мундирного рукава, сидел мужчина.
Он был не таким, какими представляла себе врагов Миэса.
Михаэль Эллюс.
Имя прозвучало от кого-то из солдат, когда они заводили её внутрь. Теперь оно застряло в голове, словно тяжёлый камень. Перед ней был упитанный мужчина лет пятидесяти, с седыми, зачёсанными назад волосами. В его голубых глазах не было той холодной жестокости, что она ожидала увидеть. Напротив, они были добрые, мягкие, даже усталые. Словно это был не генерал армии, а сельский аптекарь, человек, привыкший слушать чужие беды и успокаивать их.
— Садитесь, — сказал он спокойно, указывая на стул напротив.
Её руки освободили, и кареглазая села. Тело её дрожало не от страха — холод ещё не ушёл, он жил в ней, в костях, в дыхании. Она сжала губы, чтобы не стучать зубами.
Эллюс тем временем налил в железную кружку горячего чая. Пар поднимался лёгкими клубами, будто туманом, и сразу наполнил палатку терпким запахом трав. Он протянул кружку девушке.
— Пейте. Вам нужно согреться.
Она не пошевелилась.
Глаза её опустились на чай. Жидкость тихо колыхалась, и от одного только вида тепла у неё свело горло. Но пальцы не поднялись.
— Вы дрожите, — мягко заметил генерал. — Горячий чай вам не повредит.
Она всё равно не взяла кружку.
— Вы будете молчать? — спросил он с лёгкой, почти домашней улыбкой. — Знаете... я привык к этому. Все вы сначала молчите. Но обычно молчание недолгое.
Миэса подняла взгляд. Его добрые глаза казались обманом. Он говорил как сосед, как знакомый, как кто-то, с кем можно обсуждать житейские мелочи. Но за его мягкостью чувствовался другой металл, холодный и твёрдый.
— Вы ведь из лагеря на севере? - продолжил Эллюс. — Медсестра, верно? Вы слишком молоды, чтобы быть здесь. У вас были родные?
Её губы остались сжатыми.
Внутри всё сопротивлялось: эти вопросы звучали слишком просто, слишком мирно. Они подтачивали изнутри. Легче было бы выдержать грубый крик, удары, угрозы. Но не этот спокойный голос, не эти глаза, в которых не отражалось ничего, кроме усталого интереса.
Молчание повисло. За тканью палатки слышался шум лагеря, гул голосов, скрип саней, звон оружия. Время будто замедлилось.
— Знаете, — продолжил генерал, чуть прищурившись, — иногда мне жаль таких, как вы. Вы ведь не выбирали войну. Вас просто втянули в неё.
Она ничего не ответила. В груди у неё кольнуло: жаль? Жаль её? После того, что она видела в плену, после того, что они сделали с медсёстрами? Эти слова звучали как насмешка.
Девушка отвела взгляд.
Чай всё ещё стоял перед ней, парился, но остужался.
Мужчина некоторое время наблюдал за ней, затем вздохнул, как человек, что сдался в несущественной мелочи. Он убрал кружку чуть в сторону, скрестил руки на груди и наклонился вперёд.
— Вы можете облегчить себе жизнь, если заговорите, — сказал он всё так же спокойно. — Мы не будем мучить вас. Но ваше молчание приведёт вас лишь к ненужным страданиям.
Она прикусила губу, чтобы не сорваться. Она знала: любое слово и это слово обернётся против её людей. О лагере, о Леви. Даже намёк. Даже неверный жест.
Лануа молчала.
Эллюс кивнул, словно признавал её упрямство.
Тишина затянулась, пока внезапно её не прорезал грубый звук: полог палатки откинулся, внутрь ворвался солдат. Он тяжело дышал, лицо его было перепачкано.
— Господин генерал! — выкрикнул он. — На нас...
Фраза не успела прозвучать полностью. Хлопок выстрела разорвал воздух. Солдат рухнул на пол, кровь расплескалась на ковре, и мгновенно стало тихо.
Миэса вздрогнула, сжавшись на стуле.
Дым из ствола пистолета ещё клубился.
За входом раздался другой звук - шаги. Тяжёлые, уверенные. И когда полог палатки вновь дрогнул, она узнала его раньше, чем увидела.
Леви.
Он вошёл так, как всегда входил в любую опасность: спокойно, с холодным блеском в серых глазах. Его движения были точны, словно каждое имело вес и цену.
Кареглазая вскочила, сердце ударило в груди.
Она рванулась к нему — к спасению, к единственному человеку, чьё присутствие было ей дороже всего.
Но пальцы Михаэля сомкнулись на её руке. Хватка была сильной, стальной. В следующее мгновение девушка почувствовала холод металла у виска.
— Ещё шаг, капитан, — сказал мужчина тихо, почти шепотом, - и ваша девочка умрёт.
Блондинка застыла. Аккермн замер, глаза его прищурились, руки чуть сжались, но он не сделал ни шага.
Холод пистолета врезался в кожу. Её дыхание сбилось.
Генерал держал её крепко, и каждое его движение было рассчитано: он использовал её как щит, как приманку.
— Вы пришли за ней? — в голосе Эллюса не было злости, лишь та же спокойная мягкость. — Хотите спасти? Тогда придётся делать то, что скажу я.
Миэса знала, что это конец. Она чувствовала, как сердце Леви бьётся в такт с её собственным. Она видела, как он стоит, сдерживая себя, как напрягаются мышцы его плеч. Брюнет не мог броситься вперёд. Если он рванётся - её жизнь прервётся в тот же миг.
И именно тогда она сделала выбор.
Лануа чуть повернула голову, улыбнулась сквозь страх и боль. Голос её прозвучал тихо, но твёрдо:
— Когда мне было трудно... я всегда вспоминала вас.
Её губы дрогнули, но улыбка осталась.
Она резко вырвалась из хватки.
Но выстрел прогремел мгновенно.
Боль пронзила её, дыхание перехватило. Она осела, улыбка не исчезла с губ. Всё вокруг померкло, но она знала: теперь у Леви есть шанс.
Генерал потянулся к ней, но это было уже его последним движением — потому что в тот миг, когда девушка пала, Леви ринулся вперёд, как тень, холодным смертоносным рывком.
Но кареглазая этого уже не увидела.
Её последним было тепло в груди — не от чая, не от огня, а от мысли, что Аккерман свободен действовать.