Ночь
Тгк: в гостях у ведьмы~
Ночь выдалась беспощадной.
Миэса сидела на голой земле, укрытой хрустящим настом снега, и каждый миг казался вечностью. Мороз не был просто холодом — он был живым врагом, который методично истреблял её тело и душу. Воздух обжигал лёгкие так, будто вдыхала она не кислород, а ледяные иглы, и каждый выдох превращался в хрип, обжигающий горло.
Сначала дрожь казалась спасением: мышцы сокращались, борясь за тепло. Но скоро и эта дрожь обернулась пыткой. Зубы стучали так сильно, что казалось, челюсть вот-вот треснет. Сорочка, промёрзшая насквозь, словно присохла к коже, превращая каждое движение в мучение.
Она старалась сжать ноги, прижать их к груди, но пальцы не слушались. Они уже давно одеревенели, стали чужими, безжизненными. Попытка потереть ладонь о ладонь обернулась тупым, жгучим отчаянием: пальцы не отзывались, будто они больше не принадлежали ей.
С каждой минутой боль менялась. Сначала она жалась под кожу острыми иглами, потом стала тягучей, вязкой, будто кровь густела и не доходила до конечностей. Потом боль начала отступать, и это было страшнее всего. Лануа знала: когда приходит онемение — это знак конца. Мороз больше не терзает — он забирает.
Она запрокинула голову к чёрному небу. Звёзды дрожали где-то в вышине, но даже они казались холодными и равнодушными. Мир сжался до узкой клетки: её тело, снег под ним и безжалостный воздух вокруг. Всё остальное исчезло.
Мысли, как и тело, боролись за выживание. Они метались — от лица раненых, которых она оставила в палатках, до строгого взгляда Леви. Он снова и снова вставал перед глазами: серые глаза, спокойные и непроницаемые, но где-то глубже — тепло, которое она ощущала, хоть он никогда не позволял себе слов поддержки. И именно это тепло она держала в памяти, словно последнюю искру.
«Ты должен жить... я должна дождаться...» — её губы едва шевельнулись, но слова утонули в ледяном воздухе.
Холод же продолжал своё дело. Веки тяжело опускались, и каждое их поднятие было подвигом. Стоило закрыть глаза хоть на миг и приходило сладкое желание просто больше не просыпаться. Сон манил, обещая покой, но вместе с ним приходила тень смерти.
Где-то вдалеке слышались голоса, грубые окрики, звон оружия. Лай собак разрывал ночь. Но всё это становилось глухим, будто через толщу льда. В какой-то момент она даже подумала, что уже умерла, и это лишь посмертное эхо.
Она вспомнила медсестёр. Тех троих, которых видела в лагере. Их лица, измождённые и измученные, мелькнули в памяти. Две поддерживали третью, чья нога была пробита пулей. Их глаза — полные страха, отчаяния, обречённости. Девушка изо всех сил гнала этот образ прочь, но он возвращался. «Не думай. Если поддамся — не выдержу». Она заставляла себя думать о перевязках, о бинтах, о том, как распределить лекарства. О чём угодно, лишь бы не о том, что её ждёт.
Снег под её телом стал мокрым от собственного тепла, и эта влага проникала сквозь сорочку, впивалась в кожу новым кругом пытки. Дрожь превратилась в судороги, а дыхание стало рваным, сиплым.
И вдруг шум. Не изнутри её сознания, а настоящий, резкий. В лагере поднялась суматоха. Голоса солдат стали громче, топот ног разнёсся по двору. Кто-то кричал команды, кто-то тащил ящики, факелы вспыхивали один за другим.
Она едва успела поднять голову, как почувствовала, что чья-то грубая рука схватила её за плечо и рывком поставила на ноги. Ноги тут же подкосились, и если бы не жёсткий захват, кареглазая снова рухнула бы в снег.
— Вставай! — рявкнул солдат, и его горячее дыхание пахло вином и металлом.
Она не могла ответить. Только сгибалась, хватая ртом воздух. Тогда кто-то другой сорвал с себя шинель и резко бросил ей.
— Накинь. Чтоб не сдохла раньше времени.
Ткань была тяжёлой, пропитанной потом, дымом и железом. Но для неё эта шинель стала почти благословением. Блондинка прижала её к плечам, и на миг ей показалось, что тело снова вспомнило, каково это — быть живым.
Её повели вперёд. Лагерь бурлил. Солдаты бежали, переговаривались, таскали оружие и ящики. Кто-то ругался, кто-то смеялся нервным смехом. Миэса ничего не понимала, только спотыкалась и тащилась за крепкой рукой.
И вот впереди выросла тёмная тень: огромная палатка с чёрным знаменем у входа. Оттуда тянуло теплом и светом, таким чужим и страшным одновременно.
— К генералу, — коротко бросил один из солдат.
У Лануа внутри всё сжалось. Она знала, что ждёт за этим пологом: новые вопросы, новые удары, новые унижения. Мороз, каким бы жестоким он ни был, хотя бы был безмолвным врагом. Люди внутри будут куда хуже.
Девушка вцепилась пальцами в шинель и, переставляя ноги по снегу, повторяла про себя одно: «Держись. Только держись».