Silent cry

Холодные капли бьют по плечам и шее. Волосы липнут к лицу, а вода то и дело попадает в рот и нос. Хёнджин в очередной раз отплёвывается. Он с силой сжимает возбуждённый член. Движения его руки резкие, яростные. Скорее причиняющие боль, чем наслаждение. Долгожданная разрядка так и не приходит. И дело не в количестве выпитого спиртного, а его было много. Очень много. Иначе он никогда бы так не поступил. Но как именно, Хёнджин и сам не понимает. Он никогда бы не отсосал другому парню, пьяному настолько, что он даже сопротивляться не мог? Или он никогда бы не бросил ту фразу, из-за которой теперь хочется вырвать себе язык? До боли закусывает губу, но сдержать рык не получается. Он вырывается наружу, царапая горло. Хёнджин опускается на колени. Вода заливает лицо, и он давится ей, когда пытается дышать глубже, чтобы успокоить истерику. Мышцы правой руки сводит от усталости. Хёнджин закусывает кожу на плече, глуша крик. Ладонь наполняется тёплым и вязким. Холодная вода тут же всё смывает. Легче не стало. Парень отчаянно бьёт кулаком по светлому кафелю. Один раз, другой. После очередного удара, кожа на костяшках кровоточит. Тонкие струйки стекают в слив, разбавляя прозрачную воду красным.

Хёнджин мокрый забирается под одеяло, завернувшись в него, как в кокон. Сейчас он та самая безобразная гусеница, может быть, и он сможет однажды проснуться бабочкой?

Но сон не идёт. Волосы высыхают, даже постельное бельё успело высохнуть.

Стало немного теплее. Снаружи, не внутри. Внутри собачий холод. Минхо приходит, когда за окном только-только начинает светать. Он заходит тихо, не гремит ключами. Все комнаты всегда запираются на замки. У каждой двери свой индивидуальный, со своим комплектом ключей. У Хёнджина и Минхо есть правило, когда в школе проходит тусовка, и кто-то из них загулял до утра, значит замок остаётся открытым. На нём нет рубашки. Он несёт её в руках, а после бросает в мусорку под столом. Наступает носками на задники не зашнурованных ботинок. Кожаные брюки летят на пол. Минхо садится на край кровати.

- Спишь? - голос на грани слышимости. Хёнджин молчит. И парень, завернувшись в одеяло, поворачивается к стене.

- Ты обычно так не задерживаешься, - через некоторое время говорит Хёнджин. Его голос звучит глухо из-под одеялового кокона.

- Потому что я был не с Марисоль, - безжизненно отвечает Минхо, через пару минут.

- Расскажешь?

- После того, как ты расскажешь, что с тобой.

Больше они не сказали друг другу ни слова.

***

Минхо понимал, что подобная выходка не останется незамеченной Джисоном. Если прошлые случаи и удавалось «не замечать», то теперь? Но и сейчас Хан с приветливой улыбкой заходит в класс. Скользит равнодушным взглядом по Минхо и садится на своё место. В столовой он проходит мимо с подносом еды, где и рисинке негде упасть. В сторону Минхо даже не смотрит. Они садятся шумной компанией через два стола от Минхо и Хёнджина. Рядом подсаживается Чанбин. Он, как и все, в вампирском образе и соответствующем макияже. Ему нанесли белую пудру, чтобы скрыть ещё не сошедшие следы избиения Чонином. С утра Марисоль сделала макияж Хёнджину и Минхо. И даже не пожалела суперстойкой помады, для своего парня. Правда, потом обиделась, что у Минхо губы красивее, чем у неё. Тёмно-бордовая краска с непривычки стягивает губы, а глаза из-за теней всё время хочется чесать. Хёнджин развалился на стуле. На нём белоснежная рубашка без воротника, подвязанная широким атласным поясом и красный шнурок, обмотанный вокруг шеи. Из их тройки, он больше всех похож на вампира-аристократа. Чанбин и вовсе слишком коренаст.

- Нужно было ему в шампунь средство для депиляции добавить, - выплёвывает Чанбин. Хёнджин как-то странно меняется в лице, но потом привычно ухмыляется.

- Не надоело вам? - равнодушно спрашивает Минхо, запихивая в себя обед. - Он даже не обращает на вас внимания. Скучно.

- А это как соревнование, цель - доведи новенького, - скалится Чанбин.

Минхо только пожимает плечами. Хёнджин смотрит в сторону компании, что сидит через два стола от них.

***

На вечеринке, по случаю Хэллоуина, куда Хан приволок Феликса чуть ли не силой, ожидаемо шумно. В общей гостиной собралось человек двадцать. За два месяца учёбы Феликс уже понял, как устроена иерархия в школе. Чем отличаются дети политиков, от детей звёзд и как такие, как он, не вписываются в общую массу супер-деток. Странно то, что когда супер-детки хотят повеселиться и выпить, все сразу забывают о каких-то разногласиях. Дружно скидываются деньгами: на взятку коменданту, пиво и еду. Словно в этот вечер наступает негласное перемирие. Феликс со стороны наблюдает, как рыжеволосая девушка с первого курса (кажется она из восточной Европы) разговаривает со старшекурсницей, да так увлечённо, что можно подумать будто они лучшие подруги. Хотя до этого они вряд ли даже здоровались и скорее всего не будут после.

Хан толкает Феликса в плечо и суёт в руки бутылку с пивом.

- Не кисни, - говорит он и губы привычно расплываются в лучезарной улыбке.

- Мне не нравится здесь. И то, что ты за меня заплатил, тоже не нравится, - Феликс угрюмо косится на бутылку, но всё-таки делает первый глоток.

- Это так глупо, что я не хочу этого слышать, - Джисон отмахивается и удобней устраивается в кресло-мешке.

- Я верну тебе деньги.

- Твою мать, Феликс! - Джисон вспыхивает и подаётся вперёд. Его чёрные глаза, такие что зрачков не видно, смотрят внимательно, будто под самую кожу. - Мы друзья! И если я могу за тебя заплатить, то буду это делать. Потому что, - он начинает загибать пальцы, - во-первых, я могу это сделать, во-вторых, я хочу этого и в-третьих, если ты ещё раз поднимешь эту тему, я тебе въебу. Поэтому будь хорошим мальчиком, наслаждайся моментом, выбрось всё из головы и нажрись как следует.

Джисон снова устраивается поудобней и за несколько больших глотков выпивает практически всё содержимое своего стакана. Феликс знает, что на утро будет плохо. Но жизнь в школе и так похожа на кромешный ад. И если завтра он будет страдать от похмелья настолько, что не сможет думать, насколько ненавидит свою жизнь, то может это и к лучшему.

Примерно через час Феликс уже пьян достаточно, чтобы неловкость от того, где он находится, отошла на второй план. Джисон совсем не кажется пьяным хотя стакан, к которому он постоянно прикладывается, не исчезает из его рук. И можно было бы расслабиться окончательно и получать удовольствие от пьянящего головокружения. Но взгляд, от которого мурашки по коже не даёт это сделать. Феликс уже два раза пересаживался в разные углы общей комнаты, но тот взгляд по-прежнему словно прожигал в нём дыру. Он раздражённо поправляет чёрный пиджак. Под ним у парня чёрная блузка сетка с вышитыми цветами. Феликс даже имел неосторожность снять пиджак, потому что стало жарко.

Хёнджин тогда чуть не задохнулся. Будто кто-то ударом ноги выбил весь воздух из лёгких.

Ещё через два часа Джисон уходит играть в бутылочку. Выпивший Чонин развратно танцует с напарницами по проекту. С Феликсом теперь никто танцевать не хочет. Даже если бы и захотели, он не смог бы сделать и пару движений. Он напился настолько, что его качает сидя. Собрав последние силы, парень, шатаясь добирается до комнаты.

Пальцы отказываются слушаться и спустя пару минут борьбы с атласным поясом, плюнув на всё, просто заваливается на кровать в одежде. Он практически провалился в беспокойный пьяный сон, как где-то, на задворках сознания, понимает, что в комнату кто-то вошёл. Наверняка это Хан решил проверить его или просто наигрался и тоже пришёл спать. Но Джисон не стал бы садиться на его постель и гладить по спине тоже. Феликс не успевает даже подумать о том, что нужно обернуться и посмотреть на этого человека, как его в одно движение переворачивают на спину. В следующее мгновение он чувствует тяжесть чужого тела. Открывает глаза и выдох пропадает в горле.

Хван Хёнджин. В тусклом свете гирлянды его красота кажется ещё притягательней. Феликс зажмуривается от собственных мыслей, чтобы в следующую секунду решительно скинуть наглеца, послать куда подальше и захлопнуть перед ним дверь. Но вместо этого он задыхается во второй раз. Хёнджин наклоняется, практически лежит на нём, опираясь на локтях. Выбившиеся прядки чёрных волос щекочут Феликсу лицо, а дыхание от шёпота Хёнджина обжигает ухо.

- Красивый... какой же ты красивый, - он, еле касаясь, проходится губами по ушной раковине, чтобы оставить поцелуй на фиолетовых волосах. Шумно втягивает носом запах яблочного шампуня с нотками мятной свежести, - Как увидел тебя... - он не заканчивает фразу, вместо этого притирается уже возбуждённым членом, ясно давая понять, что имел в виду.

Феликс дёргается, пытаясь скинуть Хёнджина. Получается плохо. Он сильно пьян, а от прикосновений Хёнджина к его волосам, хочется скулить от удовольствия. Настолько это приятно. Феликс чувствует, как кровь устремляется к низу живота. Под чуткими прикосновениями рук и губ Хёнджина, на своих волосах и лице, ему хочется думать, что будь он трезвый его организм не реагировал бы так. Но проклятый алкоголь действует как катализатор. Возбуждение накатывает словно цунами и у Феликса совсем нет сил сопротивляться. Он неосознанно подаётся бёдрами вверх, чем вызывает у Хёнджина лёгкую ухмылку.

- Я сделаю тебе так приятно, как никто и никогда, - он выдыхает это в губы Феликсу и сразу же накрывает их своими. Легко оттягивает зубами нижнюю губу, проходится по ней языком и вновь проскальзывает им в чужой рот.

Хёнджин целует нежно. Так нежно, что губы начинает покалывать лёгкой щекоткой. Он перестаёт перебирать фиолетовые пряди, проводит правой рукой по щеке, останавливает её на шее, по-прежнему опираясь на другую руку. Длинные пальцы усиливают хватку на шее, а поцелуй становится более требовательным. Это длится пару секунд. Хёнджин шумно выдыхает, не прекращая поцелуй, а делая его снова до болезненного нежным. Рукой ведёт от шеи, по груди и заведя её за спину, одним движением развязывает пояс. Хёнджин оставляет последний поцелуй на остром подбородке. Садится у изножья кровати и стягивает брюки Феликса вместе с бельём. Комнатный воздух неприятно холодит горячую, возбуждённую плоть, но от отсутствия одежды становится легче, и Феликс тихо выдыхает. Хёнджин ведёт руками по стройным, узким бёдрам, наклоняется и оставляет мелкие поцелуи вслед своим же прикосновениям. Феликсу приходится закусить до боли губу, чтобы не застонать, когда Хёнджин обхватывает его член рукой; обводит языком каждое яичко, лижет по шву от промежности, по всей длине члена, выпуская как можно больше слюны. Кончиком языка обводит отверстие уретры. Если бы Феликс не закрыл глаза, он мог бы увидеть, как в этот момент Хёнджин хищно облизывается. Он насаживается ртом на возбужденный член, рукой оттягивая крайнюю плоть. Член изгибается чуть в сторону и Хёнджину приходится повернуть голову, чтобы головка не ударялась в зубы. Он опускается ртом до самого основания, утыкаясь носом в лобок. Поднимается вверх, втягивая щёки и не выпуская член изо рта водит языком по головке.

Феликс зажмуривается до разноцветных пятен. Запускает руку в растрёпанные, выбившиеся из хвоста чёрные волосы и неосознанно подаётся бёдрами вверх. Хёнджин расслабляет горло и позволяет Феликсу самому делать, как ему хочется. Хватка в волосах усиливается практически болезненно. Движения бёдер становятся жёстче и когда головка в очередной раз ударяется о мягкое нёбо, Феликс кончает с протяжным горловым стоном. Хёнджин чувствует, как горячая сперма растекается по его горлу. Она горькая из-за алкоголя, но он всё равно глотает, не выпуская член изо рта, пока Феликс не изольёт всё, до последней капли. Он бросает на Феликса взгляд. Даже в свете гирлянды видно, как тот покраснел, а пару фиолетовых прядей прилипли к вспотевшему лбу.

- Хёнджин, - голос охрип, от того, как старательно Феликс сдерживал стоны.

У самого Хёнджина во рту всё вяжет от спермы, а горло саднит. Слишком яростно Феликс вбивался в него.

- Можешь не благодарить.

Хёнджин захлопывает за собой дверь, а Феликс так и остаётся лежать, тупо уставившись в потолок. Будто ничего не было, а сам он только что проснулся от очередного сна.