Завет звезды | Elijah Mikaelson

Мой Телеграм канал со спойлерами и роликами - https://t.me/mulifan801

@mulifan801 - ник

Мой ТТ с роликами https://www.tiktok.com/@darkblood801?is_from_webapp=1&sender_device=pc

Ролик - https://www.tiktok.com/@skymoonblood2/video/7561850617652645131

darkblood801 - ник

Если найдете ошибки — пишите в комментариях.

Глава 4

Знаете, бывают такие дни, когда хочется просто посидеть, или порычать, или попсиховать. А иногда — просто лечь в кровать и лить слезы из-за Хатико, уплетая при этом мороженое ложками. Ладно, сейчас не о том.

Так вот. Иногда в такие дни лучше просто выплеснуть всё наружу, а не вести изысканные словесные дуэли с тысячелетним благородным первородным, который явно хочет разобрать тебя на запчасти и изучить под микроскопом. Возможно, только моя ранимая женская природа может объяснить тот спонтанный порыв, когда я, недолго думая, показала Элайдже... фак. Вот так просто, взяла и показала. И он, чёрт возьми, точно это заметил. В его глазах мелькнула тень такого искреннего, неподдельного изумления, что мне на секунду стало даже легче.

— Ладно, — я тяжело выдохнула, стоя перед автоматом с закусками на пустынной заправке и с надеждой глядя на вожделенные снеки. Лента с скрипом сдвинулась, толкая упаковку к заветному люку... и замерла. — Да ладно!

Автомат заглох. Точнее, он вроде как работал — лампочки мигали — но вот мои снеки, зацепившись за какой-то внутренний выступ, не желали падать в лоток. Они просто лежали там, дразня меня своей яркой упаковкой.

«Ты что, серьёзно?!» — мысленно взвыла я, чувствуя, как последние капли самообладания уходят в никуда.

Я пару раз стукнула ладонью по автомату, в надежде, что тот, как и все старые вещи, проникнется и начнёт нормально работать. Вот только этот гад не издал ни звука, кроме глухого позвякивания застрявшей пачки.

Я тяжело вздохнула, оглядываясь. Людей поблизости не было, камер на этой части заправки тоже. Взгляд упал на браслет — безделушку, служившую мне сосудом для магии. Я мысленно оценила остаток заряда.

Нет, конечно, в случае чего я могла попросить у Клауса... но... лучше не рисковать. О том, что я сифон, знали только он и Элайджа. А вот то, что я иногда подпитываюсь магией прямо от Клауса... Элайджа не должен был об этом ни в коем случае узнать. И уж тем более сейчас.

Я взглянула на снеки. Они смотрели на меня своими яркими, нагло блестящими упаковками, словно насмехаясь над моим бессилием. «Хочешь? Достань!» — будто шептали они из-за толстого стекла.

Чёрт возьми, я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО очень хотела эти снеки. Не просто хотела — мне они были нужны прямо сейчас, с той самой истеричной потребностью, которая возникает в особенно паршивые дни. И я решилась. На всё.

Так, лишь немного энергии, чуть-чуть подтолкнуть механизм... а потом, если не сработает, вложу больше силы, но так, чтобы этот ящик не взорвался у меня на глазах. Знаю, уже проходили.

Клаус до сих пор потешается при виде таких автоматов, вспоминая, как я в десять лет разнесла в щепки такой же, пытаясь добыть шоколадный батончик.

Ничто не встанет между девушкой и вредной едой в особо паршивый день. Ни-что!

Я сосредоточилась, ощущая лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Поток энергии был тонким, почти невесомым — ровно настолько, чтобы дёрнуть застрявший механизм, не привлекая внимания. Я мысленно представила, как шестерёнки проворачиваются, а лента снова начинает двигаться.

Раздался щелчок. Затем судорожный скрежет. Автомат дёрнулся, замигал лампочками и... выплюнул не только мои снеки, но и всю оставшуюся партию — шоколадки, чипсы, орешки — всё это с грохотом посыпалось в лоток, превратив его в подобие новогоднего подарка для отчаявшегося сладкоежки.

Я застыла, созерцая это великолепное безобразие: дымящийся, искрящий автомат и разбросанные повсюду, наконец-то доставшиеся мне чипсы. И в этот самый миг я ощутила чьё-то присутствие. Оно было иным — не всепоглощающей мощью Клауса, не ледяной проницательностью Элайджи, а чем-то... более лёгким, но оттого не менее острым.

Раздался сухой, сдавленный смешок, как будто кто-то пытался сдержать себя, но всё же провалился. Из-за угла вышел Стефан. Он впервые смотрел на меня странным, живым взглядом, в котором искрилось веселье, а не то бледное, мёртвое подобие интереса, что были у него все эти недели.

Он скрестил руки на груди, кивая головой так, будто только что увидел то, о чём давно догадывался.

— Что? — спокойно поинтересовалась я, подбирая с земли упаковку.

Я не собиралась ни оправдываться, ни смущаться. Мои действия имели веские основания — голод и плохое настроение. А то, что я слегка перестаралась, не являлось моим... провалом. Скорее, неизбежными издержками производства.

— Извини, просто... — он снова фыркнул, по-настоящему рассмеявшись на этот раз, коротко и хрипло.

Я молча ожидала, пока он успокоится, изучая его. Кажется, его полтора месяца депрессии подошли к концу, и он стал вести себя... живее. Веселее. Почему? Что изменилось? Неужели смирился со своей участью? Или нашёл в себе что-то новое?

— А ты, я смотрю, наконец-то сняла свою маску, — произнёс он, и в его голосе не было насмешки, скорее... одобрение. — Приятно видеть, что ты можешь быть не только холодной расчётливой ведьмой, но и обычным человеком, который может взбеситься из-за застрявших снеков.

Я на мгновение задумалась, оценивая его. Да, это был не тот Стефан, что сидел, уставившись в окно с пустым взглядом. Это был кто-то... другой. Кто-то, кто наконец позволил себе дышать полной грудью, даже если воздух вокруг был отравлен.

Я медленно открыла пачку чипсов, не сводя с него глаз.

— У всех нас есть свои слабости, Сальваторе, — парировала я, но уже без прежней ледяной отстранённости. — Просто некоторые предпочитают прятать их за благородным молчанием, а другие... — я кивнула в сторону дымящегося автомата, — предпочитают решать вопросы напрямую.

На его лице снова промелькнула ухмылка.

— О, я заметил. Очень... прямо. Дай угадаю, это твой фирменный стиль решения проблем?

— Это стиль, который работает, — парировал я, отправляя чипсы в рот. — В отличие от вечного самокопания и страданий.

Он засмеялся снова, и на этот раз звук был более свободным, почти естественным.

— Тронут. И да, — он сделал шаг вперёд, его взгляд стал серьёзнее, хотя искорки веселья ещё не погасли. — Это работает. По крайней мере, это честно.

Я смотрела на него, на этого внезапно ожившего вампира, и впервые за долгое время почувствовала не раздражение, а лёгкое, почти неуловимое любопытство. Возможно, его маска тоже начинала трескаться. И, возможно, нам было что-то друг в друге понятно. Пусть даже только в моменты, когда мир сводился к застрявшим чипсам и взорванному автомату.

— А почему же ты вдруг решил снять свою маску страдальца? — задала встречный вопрос я, цепляясь за эту ниточку внезапной откровенности. — Полтора месяца только и делал, что вздыхал да молча выполнял поручения Клауса, а тут резко ожил.

Он лишь пожал плечами и, не теряя ни секунды, ловко извлёк из повреждённого автомата ещё одну пачку чипсов.

— Я... мне нужно было просто подумать, — ответил он уже спокойнее, без прежней горькой иронии.

— И что надумал? — спросила я скорее из вежливости, уже разворачиваясь к нему спиной и направляясь к выходу. Я не ждала откровений.

— Что лучше просто спросить, чем утопать в бессмысленных версиях событий.

Его слова заставили меня замедлить шаг. Спросить. Это было таким простым, таким очевидным словом. И таким же недостижимым. Я сама редко им пользовалась. Нет, с Клаусом — да. Если я спрашивала его о чем-то, он отвечал. Чаще всего честно, потому что он доверял мне, как и я ему. Это был наш негласный договор, выкованный за шестнадцать лет жизни бок о бок. Но «просто спросить» у других? У посторонних? Это было все равно что подойти к дикому зверю и попросить его не кусаться. Бесполезно и опасно. Правду я добывала другими методами: наблюдением, магией, тихим давлением. А если кто-то пытался спросить что-то у меня... Ну, это зависело от того, насколько близок мне был этот человек.

А близких, кроме Клауса, у меня не было. Не было никого. Шестнадцать лет — и только мы двое против всего мира. Иногда — друг против друга. Но всегда — только мы.

Я остановилась, глядя на ярко освещенную витрину магазинчика, за которой копошился продавец. Мир обычных людей, где «просто спросить» было нормой, казался таким же далеким, как луна.

— Надеюсь, когда ты спросишь, твой собеседник окажется честен — даже если его ответ разобьёт тебе сердце, — сказала я, и слова повисли в воздухе, странной смесью искреннего пожелания и самого изощренного проклятия. Потому что честность — она как лезвие. Рубит без жалости.

Стефан не ответил. Лишь шаги его за спиной стали тише, будто он замедлился, переваривая мои слова. А я шла вперед, в наступающие сумерки, и тишина между нами была густой, как смола. Она была наполнена всем, что мы не сказали. Его невысказанными вопросами. Моими неозвученными предостережениями.

Я добралась до машины и облокотилась о теплый капот, глядя, как последние лучи солнца догорают в кромке леса. Спросишь... Легко сказать. А что делать, если ответ разобьет твой хрупкий мир вдребезги? Если он подтвердит самый страшный твой страх? Стефан верил, что правда освобождает. Я же знала — иногда она лишь заковывает в новые, более прочные цепи.

Дверь машины открылась. Из нее вышел Клаус. Его взгляд скользнул по моему лицу, потом по Стефану, застывшему в отдалении.

— Интересная беседа? — спросил он, и в его голосе вибрировала знакомая нотка любопытства, смешанного с собственничеством.

— Поучительная, — коротко бросила я, отталкиваясь от капота. — Для обеих сторон.

Он лишь хмыкнул — ему не нужно было объяснений. Он знал цену вопросам и ту цену, что приходится платить за ответы. Возможно, поэтому мы понимали друг друга без слов. Мы оба научились носить правду как панцирь — тяжёлый, неудобный, но единственный, что спасал от гибели.

Я села в машину, хруст пакета с чипсами прозвучал невероятно громко в наступившей тишине. Стефану я пожелала честности. А себе? Себе я желала сил — вынести ту честность, что рано или поздно прорвется наружу и, возможно, изменит все.

***

Я сидела в номере Клауса, склонившись над древним фолиантом, который едва держался в руках. От него пахло пылью веков, засохшими чернилами и тайной. Казалось, подышишь на него чуть сильнее — и он рассыплется в прах, унося с собой бесценные знания в небытие.

«Чёрт возьми, и как эта рухлядь вообще дожила до наших дней?» — пронеслось в голове, пока я с величайшей осторожностью переворачивала хрупкую страницу.

Передо мной снова открылись новые руны, гипнотизирующие своей загадочной простотой. Кто бы мог подумать, что существует такая элегантная магия, как «Рунная»? Казалось, нужно лишь начертить нужный символ, вдохнуть в него достаточно силы, и желаемый эффект проявится сам, без долгих заклинаний и сложных ритуалов.

«Вода, огонь, воздух...» — мысленно перечисляла я, старательно занося особо ценные символы в свой блокнот. Я ещё не знала, сколько именно магии требуется для активации рун, но если всё получится...

Внутри меня вспыхнул тот самый огонь — жажда знания и власти, что я годами подпитывала древними трактатами. Чёрт возьми, это же гениально!

И тут, без единого стука, дверь в номер Клауса распахнулась. Я, не отрываясь от фолианта, лишь скосила глаза на вошедшего. Элайджа. Разумеется. Кто же ещё?

Сидя у камина, Клаус лениво оторвался от книги. Его взгляд, брошенный на брата, был тем самым коктейлем из усталого раздражения и немого укора: «Ну вот, опять ты со своими драмами».

Элайджа окинул взглядом сначала меня, потом Клауса, и в его слишком выразительных глазах мелькнуло лёгкое недоумение. Мол, что это особа делает в святая святых его брата? Ну, это были сугубо его проблемы. С тех пор, как я наглядно продемонстрировала ему свой взгляд на его общество, мы не утруждали себя пустыми разговорами. Если точнее, он продолжал своё молчаливое наблюдение, а я оттачивала мастерство игнорирования до уровня высшего пилотажа.

Как там говорится? «С глаз долой — из сердца вон». Я сделала этот принцип своим личным девизом по отношению ко всему, что нарушало мой хрупкий покой.

— Прошу прощения, если помешал, — раздался его бархатный голос.

Я демонстративно развернулась к книге, поправляя очки. Да-да, те самые очки для чтения. Я имела привычку засиживаться за книгами до поздней ночи, и Клаус, в своей извечной гиперопеке, настоял, чтобы я пользовалась очками. Тиран, что с него взять.

— Никлаус, нам нужно поговорить.

Клаус бросил на меня тот самый, выверенный до миллиметра взгляд, который кричал: «Милый мой ребёнок, дай нам поговорить по-взрослому».

За долгие годы жизни под его крылом я научилась считывать эти невербальные команды с полуслова. Я молча кивнула, собрала со стола свои книги и блокнот с пишущими принадлежностями. Затем, кивнув Элайдже в знак формального прощания, скрылась за дверью в спальню, всё ещё ощущая на спине его тяжёлый, изучающий взгляд. Он, кажется, всё ещё пытался разгадать, что я за существо, способное на столь откровенное хамство и столь же полное отчуждение.

Но сейчас меня не волновали их дела. Меня волновали руны. Я присела на край кровати, открыла блокнот и снова погрузилась в изучение символов, чувствуя, как магия на страницах шепчет мне свои тайны. Пусть они там решают свои тысячелетние проблемы. У меня была своя собственная магия, которую нужно было освоить. И, возможно, однажды эти знания помогут мне провести границу куда надёжнее, чем любое игнорирование.

***

— Никлаус, — спокойно проговорил Элайджа, его взгляд ещё на мгновение задержался на двери, за которой скрылась Эстелла, прежде чем обратиться к брату. В его глазах читалась не досада, а скорее... аналитический интерес.

— В чём дело, брат? — лениво спросил Клаус, не отрывая глаз от книги. Он сделал вид, что полностью поглощён чтением, но каждый мускул в его теле был настороже. — Пришёл снова жаловаться, что моя ведьма тебя игнорирует? Или, может, ты наконец-то решил удивить меня и рассказать что-то полезное?

Элайджа медленно прошёлся по комнате, его пальцы скользнули по спинке кресла, где только что сидела Эстелла.

— Игнор — это форма общения. Крайне показательная, — заметил он, и в его голосе послышались нотки холодного любопытства. — Но нет, Никлаус. Моя озабоченность простирается дальше её... выразительного молчания.

Он остановился напротив камина, повернувшись к брату лицом. Его тень, отброшенная огнём, колыхалась на стене, словно живое существо.

— Я провел небольшое расследование и узнал, что твоей ведьмы не существует, — продолжил Элайджа, делая изящный шаг в сторону, словно проводя лекцию в университете, а не обрушивая на брата бомбу. Он остановился, бросив на Клауса искоса оценивающий взгляд. — Не объяснишь ли мне, почему?

Клаус усмехнулся, отложив книгу на столик рядом с собой. Он медленно откинулся на спинку кресла, скрестил руки домиком и с преувеличенным интересом уставился на Элайджу.

— Вот как... — тихо произнёс он в ответ на нападки брата. Невольно по его губам расползлась ехидная, волчья улыбка. Он повел плечом в небрежном жесте, мол, «А откуда мне знать?». Но он-то знал. Знал слишком хорошо.

Воспитание этой девочки — Эстеллы — легло на него тяжким, но добровольным бременем. Речь шла не только о том, чтобы обеспечить ей лучшую жизнь, дать образование, знания и силу. Речь шла о банальной, приземленной безопасности. Если бы о ней узнали, если бы она хоть раз «засветилась» в сверхъестественных хрониках, Майкл нанес бы удар без малейших колебаний. И в отличие от Марселя, которого он когда-то, скрипя сердцем, все же бросил, спасая их жизни, Эстеллу он оставить не мог. И не только потому, что она была его — его ведьмой, его тайным оружием, его самым ценным активом. Его дочерью, в конце концов. А потому что она принадлежала ему. Он вложил в неё всё, что у него было — всё, что мог дать: себя, свою любовь, своё влияние, свою власть. Он выковал её, и отступиться от своего творения из-за страха стало бы величайшим предательством — прежде всего, по отношению к себе самому.

И теперь, когда они были так близки к цели — к созданию армии гибридов, незримого щита между ним с Эстеллой и Майклом — у него наконец появилась возможность, пусть и осторожно, начать сближать её с семьёй. Но пока этого щита не существовало, любая опрометчивость была опасна. Даже перед Элайджей её личность приходилось оберегать, сохраняя строжайшую анонимность.

Он ожидал, что его невозмутимый брат, всегда ценивший дистанцию, ограничится по отношению к Эстелле сухим научным интересом. Но всё оказалось куда серьёзнее. Элайджа пытался разгадать уже не вымышленную личность, а саму душу этой девушки. И это было уже слишком. Это пересекало все мыслимые границы.

Клаус прищурился, и его взгляд, внезапно острый как бритва, впился в Элайджу. Голос прозвучал тихо, но каждое слово было отчеканено из стали:

— Почему тебя настолько сильно волнует маленькая безобидная ведьмочка, брат мой? — спросил он, и в воздухе повеяло озоном — точь-в-точь как перед ударом молнии. — Она мне верна. И это — единственное, что имеет значение.

Элайджа не моргнул. Он лишь слегка склонил голову, и в его глазах вспыхнул тот самый опасный, аналитический огонек, который Клаус знал и ненавидел.

— Потому что «безобидные» вещи в твоих руках имеют свойство превращаться в оружие массового поражения, Никлаус. А «верность» — понятие изменчивое, особенно когда её источник — призрак. Меня волнует не она. Меня волнует та тень, которую ты отбрасываешь, пытаясь её скрыть. И тот интерес, который ты к ней питаешь, выходит далеко за рамки полезности.

Он сделал шаг вперёд, и воздух между ними сгустился.

Клаус поднялся плавно, без единого резкого движения, словно хищник, выходящий на охоту. Каждый мускул был в напряжении, но в позе читалась обманчивая расслабленность.

— Повтори, что тебя волнует «не она», — его низкий голос прозвучал почти как шёпот, но резал слух острее крика. — И, возможно, я тебе поверю, брат. Но сейчас... Сейчас я слышу в твоих словах одну лишь ложь.

Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Его глаза, сверкающие яростной проницательностью, впились в невозмутимое лицо Элайджи.

— Тебя интересует не только наша связь с ней. Тебя интересует, как эта связь сказывается на ней? Я прав? — Клаус вынес этот вопрос как обвинение. — «В чём причина её верности? Что заставляет девушку, взирающую на меня с презрением, беспрекословно подчиняться ему? В чём его преимущество, которого лишён я?»

Он резко оборвал речь, и слова повисли в наступившей тишине, наполняя её свинцовой горечью. Его усмешка, и без того язвительная, стала откровенно ядовитой.

— Я прав, Элайджа? — прошипел он. — Тебя съедает зависть? Зависть от того, что кто-то может быть со мной добровольно? Без цепей, без шантажа, без тысячи лет долга и обязательств? Ты, с твоим благородством и честью, не можешь понять, как кто-то может выбрать хаос, который я несу? Как кто-то может предпочесть меня тебе?

Слово «добровольно» повисло в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Оно било точно в цель, в самую суть той незаживающей раны, что была у Элайджи — раны от бесконечных предательств, вынужденных союзов и той вечной, утомительной необходимости манипулировать, чтобы удержать кого-то рядом.

Элайджа не отступил, но его безупречная маска на мгновение дрогнула. В его глазах, обычно таких нечитаемых, мелькнула вспышка чего-то острого и болезненного — не злости, а того самого неприкрытого признания, которое было хуже любого гнева.

— Ты всегда видел мир через призму собственности, Никлаус, — его голос прозвучал низко, почти беззвучно, но с обжигающим холодом. — Для тебя есть только «моё» и «не моё». Ты не способен понять, что кого-то может волновать не сам факт владения, а... природа связи.

Он тоже сделал шаг вперёд, и теперь их разделяли лишь сантиметры.

— Да, мне интересно. Интересно, что заставляет человека, видящего все твои... тёмные стороны, оставаться. Не по принуждению, не из страха, а с той самой тихой уверенностью, что я видел в её глазах. Это не зависть, брат. Это... недоумение. И да, возможно, — он с трудом вытолкнул слово, будто признаваясь в слабости, — горькое осознание, что даже ты, со всем своим хаосом и разрушением, смог вызвать то, чего я...

Он не договорил, но эта незаконченная фраза повисла в воздухе, красноречивее любых слов.

Клаус замер, и на его лице впервые за весь разговор промелькнуло нечто, кроме гнева или насмешки — чистое, безудержное изумление. Он ожидал всего чего угодно — обвинений, угроз, холодного расчёта. Но не этого. Не этого почти исповедального признания в уязвимости.

Он смотрел на брата, и тысячелетняя стена между ними на мгновение дала трещину, сквозь которую проглянуло нечто неожиданное и сложное. Не борьба за власть, не ревность к ресурсу, а нечто гораздо более человеческое и оттого — гораздо более опасное для них обоих.

***

Я сидела в своём номере, охваченная одержимостью учёного, и листала книгу с рунами, выводя один символ за другим. Изучая сноски и комментарии, я наконец добралась до сути. Оказалось, эта магия считалась тёмной и запрещённой не просто так. Всё дело было в цене. Если не хватало собственной силы... её можно было заменить кровью.

Только вдумайтесь: из тебя выкачали все силы, ты пуст, как выпотрошенная тыква, и тут ты рисуешь руны, что оживают от твоей же крови! Это же гениально!

Но вот в чём была загвоздка... Мало кто горел желанием резать себя ради каждого заклинания. А для мощных ритуалов требовались и вовсе немыслимые количества жизненной силы. Приходилось чем-то — или кем-то — жертвовать. И чаще всего в жертву приносили других: невинных людей или собратьев-ведьм. Именно за это магию и запретили, заклеймив как «тёмную».

Но я-то не собиралась использовать чужую кровь, верно? Мне и своей хватало. Если, конечно, не планировать ничего грандиозного вроде воскрешения мёртвых. А пока что мои амбиции простирались ровно настолько, чтобы не истечь кровью по глупости.

Я присела на прохладный паркет, снимая очки и аккуратно откладывая их в сторону, подальше от эпицентра будущих событий. Они были мне нужны для чтения, а сейчас требовалась абсолютная концентрация. Я открыла книгу на странице с руной огня и положила её напротив себя, словно проводя некий священный ритуал. Затем, вырвав из блокнота чистый лист, я разгладила его ладонью и водрузила перед собой, как алтарь.

«Так, а теперь нужно уколоть чем-то палец», — мысленно прошептала я, осматриваясь.

Взгляд скользнул по куртке, брошенной на спинку кресла, и задержался на броши. Изящная, с тёмным камнем, она смотрелась простой безделушкой. Но для меня была куда важнее. Все эти годы она служила мне верой и правдой, по крупицам накапливая магию, словно крохотная батарейка на чёрный день. А сейчас и вовсе казалась идеальным инструментом.

«Окей, попробуем с ней».

Я отстегнула брошь, и холодный металл приятно лег в ладонь. Сделав глубокий вдох, я собралась с духом. Острый штифт легко вошёл в подушечку указательного пальца. Резкая, точечная боль заставила меня на мгновение зажмуриться. Я слегка надавила на рану и алая капля крови медленно проступила на коже.

Готовясь вывести первый запретный символ, я на мгновение застыла с пальцем, занесённым над бумагой.

«Клаус... Клаус бы не одобрил мой порыв. Он вложил в меня слишком много, чтобы я так легкомысленно рисковала. Он запросто может оторвать мне голову, а потом, с присущей ему заботой, пришить её обратно, заявив, что так и было задумано».

Я вздохнула, смирившись с собственной дерзостью, и вновь сосредоточилась на странице с руной. Кончик пальца, всё ещё влажный от крови, коснулся бумаги. Медленно, стараясь повторить каждый изгиб, я выводила символ. Линии получались чуть кривоватыми, дрожащими, но в целом узнаваемыми. Я закончила рисунок и замерла в ожидании.

Ничего не произошло.

Ни вспышки, ни тепла, ни шепота силы. Просто клякса крови на бумаге и все.

Я прищурилась, впиваясь взглядом в древний манускрипт, а затем перевела его на свой рисунок. Линии... они казались такими же. Но, возможно, в магии дьявол кроется в деталях? Неужели нужно нарисовать точь-в-точь?

— Ладно, не зря же Клаус учил меня рисовать, — прошептала я себе для храбрости, вспоминая бесчисленные часы у мольберта под его пристальным и требовательным взглядом.

Он говорил, что искусство — это дисциплина, а дисциплина — основа контроля. Сейчас эти уроки обрели новый смысл.

Я перевернула лист чистой стороной вверх и снова начала выводить руну медленно и более аккуратно, сверяя каждый изгиб, каждый угол с оригиналом. Кончик пальца скользил по шероховатой поверхности, оставляя за собой тёмный, почти чёрный след. Последний штрих, замыкающий символ в единое целое...

И мир взорвался.

Я инстинктивно отшатнулась, едва увернувшись от столпа ослепительного пламени, что с рёвом вырвался из бумаги и чуть не опалил мне ресницы. Воздух затрещал от жара. Сердце бешено заколотилось где-то в горле. Резким движением окровавленной руки я погасила огонь всплеском магии, не дав ему поджечь комнату.

Передо мной на полу лежал лишь почерневший, тлеющий клочок бумаги, медленно превращающийся в пепел. В воздухе пахло гарью и... могуществом. Я готова была расплакаться от восторга!

— Потрясающе, черт побери! Это же просто фантастика! — прошептала я, сжимая и разжимая покалывающий палец. Это работало. Я заставила это работать.

«Надо рассказать Клаусу!»

Мысль пронеслась яркой вспышкой, но тут же наткнулась на ледяную стену реальности.

«А может, не говорить ему? Он же убьёт меня, когда узнает».

Я представила его лицо — не гневное, а холодное, разочарованное. То самое выражение, которого я боялась больше всего.

«Я учил тебя не для того, чтобы ты играла с запретными знаниями, что жаждут твоей крови», — произнес бы он своим тихим, но властным голосом. В такие моменты его слова обретали особую силу.

Но ведь я сделала это не просто так! Это знание, это оружие! Оно может помочь нам!

«Хотя он ведь всё равно узнает и прибьёт меня. За сам факт сокрытия».

Я застонала и уронила голову на колени. Восторг сменился тяжёлым, липким комом в груди — и самой горькой была мысль о его реакции. Он, возможно, простил бы рискованный эксперимент, проведённый у него на глазах. Но тайну? Сокрытие? Это он счёл бы предательством того самого доверия, что оказал мне.

Солгать ему? Я понимала, что не смогу. Я лгала кому угодно — но только не ему. Я доверяла ему и была готова принять любые последствия своей глупости. Честность с ним всегда была для меня единственным путём. Ложь ему — это яд, а наше доверие — тот фундамент, что держал нас все эти годы, и я не могла его разрушить.

Я сунула палец в рот, пытаясь остановить кровь — дурная привычка, от которой никак не могла избавиться. Затем, встав на колени, я тщательно собрала пепел в пригоршню и молча смыла все в канализацию.

Пришлось долго мыть руки под ледяной водой, словно пытаясь смыть не только следы эксперимента, но и сам соблазн продолжить его. Быстро найдя в ванной аптечку, я заклеила маленькую, но красноречивую ранку лейкопластырем.

Он увидит. Он обязательно увидит и поймет, что я опять натворила глупостей в погоне за очередным открытием. Поэтому лучше сказать ему об этом сразу. Прийти и выложить всё как на духу, приняв свою порцию праведного гнева.

Зато честно.

И в этот самый момент, словно в издевку над моими мыслями, в дверь постучали. Я замерла, словно кролик перед удавом. Сердце бешено заколотилось в груди.

Клаус?

Я прикрыла ладонью заклеенный палец и прислушалась к энергии, исходящей из-за двери. И впервые в жизни с чувством безумного, ироничного облегчения выдохнула, ощутив там знакомую, невозмутимую ауру Элайджи. Кто бы мог подумать, да? Спаситель в обличье дьявола. Или наоборот?

Но зачем он пришел? Снова задавать свои проницательные, неудобные вопросы? Выведывать? Наблюдать? Или просто решил, что настал подходящий момент для очередной лекции о морали и границах?

Я медленно подошла к двери, выпрямив плечи и стерев с лица все следы смятения. Каким бы ни был его визит, я была готова. Или, по крайней мере, делала вид.

Я резко распахнула дверь, и мой взгляд столкнулся с его тёмным, непроницаемым взором. Он стоял в полной тишине, будто и не стучал вовсе, а лишь силой мысли заставил дверь открыться.

— Да? — мой голос прозвучал ровно и холодно, куда спокойнее, чем я ожидала.

Его взгляд медленно скользнул по моему лицу, выискивая малейшую трещину в моём спокойствии. Затем взгляд опустился к моей руке, сжимавшей дверную ручку, и задержался на пальце, заклеенном тем самым нелепым пластырем. В его глазах не было ни торжества, ни осуждения. А всё та же невыносимая, аналитическая ясность, от которой хотелось либо сбежать, либо ударить его чем-нибудь тяжёлым. Желательно — кинжалом. Прямо в сердце. Которого, казалось, у него и вовсе не было.

Он молча протянул мне пакет, набитый чем-то до отвала. Я медленно, почти на автомате, приняла из его рук ношу. Мои пальцы чуть задели его ладонь — холодную, твердую, словно отполированный мрамор. Я не отдернула руку, но по спине пробежал ледяной трепет. Этот мимолетный контакт ощущался как нарушение негласной границы, которую мы оба так тщательно выстраивали.

— Это вам, — спокойно, как будто вручая утреннюю газету, объяснил он.

Я недоумённо перевела взгляд на пакет в своих руках. Он был объёмным, мягким и не таким уж тяжёлым. Из приоткрывшегося верха выглядывали яркие, кричащие упаковки чипсов, шоколадных батончиков и прочих снеков — точь-в-точь тех, что тогда застряли в автомате. Я не видела всего содержимого, но эти узнала с первого взгляда.

— В следующий раз вам не придется ломать автомат в попытке достать что-то.

Я застыла, словно громом поражённая. Кровь отхлынула от лица, чтобы через мгновение прилить вновь, обжигая щёки. Что? Неужели он видел? Видел мой позор, мою истерику, тот самый взрыв отчаяния и магии? И теперь... теперь он принёс мне это? В качестве чего? Подачки? Напоминания? Доказательства?

Мысли метались в панике. Таким способом он решил показать мне, что знает обо мне больше, чем я думаю? Что его всевидящее око проникает даже в такие нелепые и постыдные моменты? Или это была утонченная угроза? Мол, «я владею информацией о твоих слабостях, помни об этом».

Я сжала пальцы на шуршащем пластике пакета, чувствуя, как внутри меня закипает странная смесь унижения, ярости и смутной, нежеланной благодарности. Это было так... двусмысленно. Так по-элайджевски. Сделать что-то, что можно было истолковать и как жест заботы, и как тонкое издевательство.

Сохраняя ледяное спокойствие, я подняла взгляд на Элайджу, всё ещё не в силах поверить в его поступок. Пакет с едой в моей руке казался нелепым и невыносимо тяжёлым.

— И зачем? — спокойно произнесла я, но моя ладонь чуть сильнее сжала ручку двери, выдавая внутреннее напряжение.

Его губы тронула та самая, мягкая, почти невидимая улыбка, что всегда казалась одновременно учтивой и снисходительной.

— Скажем так, — начал он, и его бархатный голос был сладким, как яд, — я бы не хотел, чтобы вы умерли от голода. Это создало бы массу... неудобств.

Вот же благородная скотина.

Он не просто принес еду. Он принес напоминание. О моей уязвимости. О том, что я, при всех моих знаниях и силе, все еще могу быть загнана в угол простым человеческим желанием. И о том, что он это видел. Он превратил мой момент слабости в изящный ход в нашей молчаливой войне.

Я усмехнулась в ответ, делая вид, что принимаю его двусмысленную "заботу" за чистую монету. Затем подняла пакет, словно демонстрируя трофей.

— Как трогательно, — произнесла я, и мой голос прозвучал слишком сладко и приторно. — Я и не подозревала, что благополучие моего желудка занимает в ваших планах столь важное место. Не волнуйтесь, я непременно сообщу, если мои кулинарные предпочтения вновь потребуют вашего... вмешательства. Приятно, что обо мне ещё кто-то заботится. А то мой владелец, кажется, совсем позабыл о моём существовании.

Мои слова повисли в воздухе, наполненные ядовитым подтекстом. Это была не благодарность, а напоминание. Напоминание о наших ролях: у меня есть «владелец», а его забота — всего лишь неуместная попытка нарушить установленный порядок.

В его глазах мелькнуло понимание. Он понял. Понял не только слова, но и сам вызов. Понял, что я отвергаю его право на липовую опеку и напоминаю о настоящих границах между нами.

Но, как ни странно, в ответ не последовало ничего. Ни сарказма, ни упрёка, ни намёка на раздражение. Вместо этого его взгляд медленно скользнул вниз — к моей руке, сжимавшей дверную ручку. К указательному пальцу, который я инстинктивно сжала, и на котором всё ещё был лейкопластырь.

— Вы поранились? — почти заботливо спросил он, и в его тоне снова зазвучала та самая опасная учтивость.

Я мысленно скривилась, отвечая:

— Проводила эксперимент.

— И часто вы раните себя во время экспериментов? — продолжил он с непроницаемым видом.

Я прищурилась. В голове молнией пронеслись воспоминания: первый взрыв CPS, спаленная дотла библиотека (да, та самая, с той самой книгой), уничтоженный автомат с закусками, болезненное падение с метлы и ещё одна спаленная библиотека (уже с другим манускриптом). И ещё десяток инцидентов, за которые Клаус мог бы всыпать мне по первое число, если бы он вообще когда-либо поднимал на меня руку. Что, впрочем, он и делал — если уж на то пошло. Но не в наказание, а когда учил сражаться. Или, в моём случае — отбиваться от вампиров с помощью хитрости.

— Раз на раз не приходится, — честно ответила я, пожимая плечом, в голосе слышалась легкая усталость от собственной разрушительности.

Уголки его губ дрогнули, и в этой улыбке промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее искреннюю увлечённость, а не холодный расчёт.

— Похоже, ваша жажда знаний граничит с героизмом, — заметил он, и в его тоне не было насмешки. Скорее... уважение? Нет, не может быть. — Просто постарайтесь не оставлять после себя слишком много... пепла. Некоторые следы заметнее, чем другие.

Он кивнул мне на прощание и развернулся, чтобы уйти, но на полпути обернулся.

— И, Эстелла? — его голос снова приобрёл тот бархатный, опасный оттенок. — В следующий раз, когда решите поэкспериментировать... возможно, стоит выбрать место подальше от спальни вашего «владельца». Его обоняние... исключительное.

Не успела я найти ответ, как он развернулся и ушёл. Его бесшумные шаги растворились в тишине коридора. А я так и осталась в дверном проёме, одной рукой сжимая пакет с едой, а другой — бессознательно сжимая в кулак пораненный палец. Я чувствовала себя одновременно и раздражённой, и... разоблачённой. Он снова выиграл этот раунд, даже не повысив голоса.

***

Когда дверь за его спиной медленно притворилась с тихим, почти что вежливым щелчком, Элайджа остановился, оборачиваясь. Он прислонился к стене, его взгляд на мгновение задержался на деревянной поверхности, словно он ожидал, что Эстелла не сдержится и выскочит следом, чтобы бросить ему что-нибудь ещё более красноречивое, чем в прошлый раз.

Он почти чувствовал это напряжение за деревянной панелью — тот самый электрический заряд упрямства, что исходил от нее.

Но даже пять минут спустя дверь так и не открылась. Тишина была абсолютной, и Элайджа тихо, возможно, даже искренне усмехнулся, с лёгким, странным уважением признав про себя: она всё-таки смогла сдержаться. В этом была ее сила — не в импульсивных взрывах, а в этой железной выдержке, которую она, как щит, выставляла против всего мира. Против него.

После разговора с братом Элайджа был вынужден признать — если не вслух, то в глубине души — что Никлаус, как это ни досадно, был прав. Он утверждал, что дело не в ней. Но теперь Элайджа понимал: возможно, как раз дело теперь было именно в ней. В Эстелле.

Сначала это был чисто научный, отстранённый интерес. Он хотел понять, что эта девушка значит для его брата. Откуда она взялась? Почему так слепо ему предана? И кулон... Никлаус никогда не раздает такие вещи просто так.

Но девушка, как ни странно, держала оборону. Она сопротивлялась его натиску, игнорировала его, дерзила в ответ, и это заставило его сместить фокус. Он начал смотреть уже не на Никлауса и его связь с ней, а на нее. На ту, что стояла за стеной молчания и колких ответов.

Порой его забавляло, как Эстелла словно балансировала на грани двух крайностей. Она старалась казаться взрослой, но сквозь эту маску то и дело прорывались вспышки юношеского максимализма.

Элайджа мог бы назвать её юной, но вот наивной? Нет. Он был почти уверен, что наивной её назвать нельзя. Иногда в её глазах мелькало нечто такое, что заставляло его думать, будто она знает жизнь даже слишком хорошо — куда лучше, чем пыталась показать. Знает цену боли, предательства, одиночества. Словно она жила до... До чего? До встречи с Никлаусом? Или до того, как он прибрал её к рукам? Загадка.

Но так или иначе, Элайджа должен был признать: эта девушка интриговала. Она вскрывала его собственную, тысячелетнюю броню, заставляя действовать немного более неосторожно и более агрессивно, чем он делал раньше. Она выводила его из равновесия, и в этом была ее опасность и... притягательность.

Он снова усмехнулся, вспоминая ее невежливый жест. А потом мысли плавно вернулись к ее улыбке, которая всего на мгновение — ладно, на больше, чем просто мгновение — заставила его замереть. К той улыбке, что он подсмотрел в машине, когда она думала, что ее никто не видит. Искренней, легкой, озаренной изнутри каким-то теплым воспоминанием. И в тот миг она была не ведьмой, не загадкой, не собственностью его брата. Она была просто... молодой женщиной. И этот образ, против его воли, врезался в память куда глубже, чем все ее дерзости и откровенное хамство.

Она не поддавалась расчёту. Она была живой, непредсказуемой, и оттого невероятно интересной.

Элайджа оттолкнулся от стены и медленно пошёл прочь, оставляя за собой тишину коридора. Игра усложнилась, но он не был против. В конце концов, что такое тысяча лет без достойного противника? А Эстелла, сама того не ведая, как раз становилась им.