Долгая дорога.
Все началось не с громкого скандала и не с удара в спину. Все началось с молчания.
Драко перестал смотреть на нее в Большом зале. Раньше, как бы они ни ссорились, как бы ни делали вид, что между ними ничего нет, его взгляд всегда находил ее. На секунду, на долю мгновения — но он был. Теплый, узнающий, будто он проверял: «Ты здесь? Я здесь». Теперь его глаза скользили по ней, как по пустому месту.
Элизабет заметила это в понедельник утром, когда слизеринский стол гудел от обсуждения предстоящего матча. Драко сидел напротив Забини, помешивая овсянку с отсутствующим видом. Она поймала его взгляд — или попыталась поймать — но он прошел сквозь нее, не задержавшись, даже не дрогнув. Она решила, что ей показалось.
Во вторник на зельеварении он работал один. Их столы стояли рядом — Снейп все еще не разлучил их после того проекта, будто получал извращенное удовольствие от их вынужденного соседства. Раньше Драко находил тысячу способов прикоснуться к ней. Случайно. Передать ингредиент, поправить книгу, просто протянуть руку за солью и задеть пальцы.
Теперь он сидел, отодвинувшись на максимальное расстояние, и его профиль был жестким, как у статуи.
— Драко, — тихо позвала она, когда Снейп отвернулся.
Он дернулся, будто от удара током, но не повернул головы.
— Чего?
— Ты в порядке?
— В полном.
Его голос был ровным, безжизненным. Как у человека, который разучился чувствовать.
В среду она нашла его в библиотеке. Их угол теперь не казался их углом. Он сидел за столом — впервые за долгое время — и смотрел в книгу, не переворачивая страницы. Она опустилась на стул напротив, и он поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на боль, но он тут же спрятал это за маской ледяного равнодушия.
— Занято, — бросил он.
— Что? Ты сидишь один.
— Я сказал — занято.
Она не уходила. Смотрела на него, ждала, не понимая, что происходит. Он выдержал ее взгляд несколько секунд, затем резко встал, схватил сумку и вышел, даже не закрыв книгу.
Хартс осталась сидеть, глядя на пустой стул. В груди разрасталось холодное, липкое чувство, которое она отказывалась называть страхом. В четверг она попыталась поговорить с ним снова. Подкараулила его в пустом коридоре после отбоя, преградила путь. Он остановился, но не смотрел на нее. Смотрел куда-то поверх ее плеча, в темноту.
— Драко, что происходит? — ее голос дрогнул, хотя она пыталась держать его ровным. — Ты избегаешь меня. Ты даже не смотришь на меня. Я сделала что-то не так?
— Нет, — коротко.
— Тогда в чем дело? Мы можем поговорить. Что бы ни случилось, мы всегда...
— Ничего не случилось, — перебил он. Грубо, резко, почти с отвращением. — Оставь меня, Хартс. Тебе не место в моих делах.
Хартс. Не Лиззи, не Лиз, не Элизабет. Даже не привычное, полунасмешливое «Хартс», которое он научился произносить с теплотой. Пустая фамилия. Как будто они снова чужие.
Она отшатнулась, будто он ударил ее.
— Я думала, мы... — начала она, и голос предательски дрогнул.
— Ты думала, — его губы искривились в холодной, чужой усмешке. — Я никому не принадлежу. В том числе и не тебе. Никому.
Он обошел ее и ушел, чеканя шаг по каменному полу. А староста осталась стоять в пустом коридоре, прижимая к груди сумку, и пыталась вспомнить, как дышать.
Пятница прошла в тумане. Суббота — в попытках убедить себя, что это временно, что он просто устал, что у него давление отца, что он вернется. Драко, бедный Драко, который боролся, все время боролся: с семьей, с системой, с пожирателями, с собой. Он ведь не может так... Так поступить...
Воскресенье принесло письмо от брата: «Лиззи, я слышал, ты все еще крутишься вокруг Малфоя. Как наивно. Твой драгоценный Драко недавно оказал нашей семье весьма... специфическую услугу. Спроси его об этом. Если, конечно, он еще разговаривает с тобой. Ты снова ошиблась, малышка. Хардин».
Она перечитала письмо три раза. Слова расплывались перед глазами, складывались в чудовищные узоры. «Услугу»? «Специфическую»? «Снова ошиблась»? О чем он? Брат всегда был тем, кому нельзя доверять. Кто играет не по правилам и мимо доски, но откуда же он мог знать?
Староста сожгла пергамент в камине гостиной, глядя, как пепел уносится в темноту дымохода. И приняла решение.
Нет, она найдет его. Заставит сказать правду. Даже если эта правда раздавит ее.
Вечером Лизз обошла все их места. Библиотеку — пусто. Оранжерею — темно и безлюдно. Поляну в Запретном лесу — цветы поникли без ухода, и никто не приходил поливать их.
Она нашла его на астрономической башне. Он сидел на подоконнике и смотрел на звезды. В свете луны его лицо казалось высеченным из мрамора — красивым, мертвым, безупречным. Тем, которым оно ей так нравилось.
Она подошла и встала рядом, не говоря ни слова. Минута. Две. Пять.
— Хардин написал мне, — наконец сказала она. — Сказал, что ты оказал нашей семье «услугу».
Драко дернулся, будто ее слова были раскаленным железом. Его пальцы побелели, вцепившись в камень подоконника.
— Не слушай его.
— И не слушала. Ты знаешь, я всегда верила только своим ушам и глазам. Он сказал, я должна спросить тебя сама. — Девушка повернулась к нему, заставляя встретиться взглядом. — Я спрашиваю, Драко. Что ты сделал?
Тишина. Долгая, тяжелая, как свинцовое одеяло. Его дыхание стало прерывистым, неровным. Он открыл рот — и ничего не сказал.
— Ты можешь мне доверять, — прошептала она. — Что бы это ни было, мы справимся вместе. Только скажи мне.
Он посмотрел на нее. Настоящим взглядом — впервые за эту неделю. В его глазах было столько боли, столько отчаяния, столько страха, что у нее перехватило горло.
— Я не могу, — выдохнул он. — Ты не захочешь знать.
— Я хочу знать все, что касается тебя.
— Даже если это сделает меня чудовищем в твоих глазах?
— Ты не чудовище.
— Ты не знаешь, на что я способен.
— Так покажи мне.
Он долго смотрел на нее. Так долго, что луна успела сдвинуться по небу, а тени в башне — перемениться. А потом он отвернулся.
— Уходи, Элизабет. — Его голос был тихим, сломленным, лишенным всякой защиты. — Пожалуйста. Просто... уйди.
Естественно, Хартс не ушла. Она стояла рядом с ним до рассвета, глядя, как звезды одна за другой гаснут в светлеющем небе. Он не проронил больше ни слова. Но когда первые лучи солнца коснулись шпилей Хогвартса, он сделал то, чего не делал уже много дней. Малфой взял ее за руку.
Не нежно. Не страстно. Просто — взял, сжал пальцы, будто она была единственной опорой в мире, который рушился у него под ногами. И она сжала его ладонь в ответ, безмолвно обещая: «Я здесь. Я никуда не уйду».
Но вопрос остался висеть в воздухе, невысказанный, неотвеченный.
Что ты сделал, Драко?
И оба знали: правда, когда она выйдет наружу, изменит все. Вопрос только — в какую сторону.
Правда пришла не от него.
Элизабет ждала. День, два, три. Драко не возвращался к разговору, но и не отталкивал ее больше. Между ними повисло хрупкое, болезненное перемирие. Он сидел рядом на зельеварении, позволял ее пальцу касаться своего запястья, когда она передавала ему ингредиенты. Иногда он смотрел на нее — украдкой, быстро, будто обжигался. Но молчал.
Она не давила. Она боялась того, что услышит.
Хардин не заставил себя ждать. Он появился в Хогвартсе в четверг вечером, без предупреждения, с той самоуверенной улыбкой, которую Элизабет ненавидела с детства. Она столкнулась с ним в коридоре третьего этажа, и сердце ее ухнуло вниз.
— Лиззи, — протянул он, оглядывая ее с головы до ног. — Выглядишь... уставшей. Беспокойные ночи?
— Что ты здесь делаешь, Хардин?
— Пробрался навестить любимую сестру, разве не видно? — Он склонил голову, играя в доброжелательность. — И заодно убедиться, что ты получила мое письмо.
Она промолчала, сжав зубы.
— О, так ты не спросила его? — Хардин изобразил притворное удивление. — Бедная Элизабет. Все еще веришь в сказки о прекрасном принце?
Он шагнул ближе, и его голос понизился до интимно-пугающего, вкрадчивого шепота.
— Тогда позволь мне рассказать тебе сказку.
— Я не хочу ничего от тебя слышать.
— А придется. — Он схватил ее за локоть, жестко, не позволяя уйти. Его лицо больше не изображало тепла. — Твой драгоценный Малфой на днях навестил отчий дом семью. Люциус вызвал его для... конфиденциальной беседы. Видишь ли, у его отца есть определенные сомнения в лояльности некоторых сама знаешь чего Хартс. А у Драко — доступ к информации, которая может эти сомнения подтвердить.
Элизабет похолодела.
— Нет, он...
— О, он был сама полезность. — Хардин улыбнулся, хищно и довольно. — Рассказал папочке о переписке дяди Эдмунда с нежелательными элементами. О махинациях кузена Теодора. О симпатиях тети Маргарет к маглорожденным. — Он сделал паузу, смакуя каждое слово. — Все это, разумеется, будет использовано во благо идеи. Они же должны поддерживать чистоту рядов, верно? К счастью, будучи на приеме у Малфоев, я имел высокий уровень доверия от Люциуса и честно подтвердил все изложенное его сыном. Я хотел... Отмыть конкретно нашу часть семьи, в том числе и тебя. С сомнением, но успешно.
Элизабет вырвала руку. Ее трясло.
— Ты лжешь.
— Хочешь увидеть доказательства? — Хардин вытащил из кармана мантии сложенный пергамент, протянул ей. — Его почерк. Ты же узнаешь?
Девушка развернула письмо. Острый, стремительный почерк. Короткие, деловые фразы. Даты. Имена. Факты, которые могли уничтожить ее семью — не физически, но репутационно, социально, навсегда.
И подпись внизу: «Д. М.»
Земля ушла из-под ног.
— Видишь, как он тебя любит, — прошептал Хардин, забирая письмо. — Продал всех твоих родных, чтобы выслужиться перед папочкой. А ты думала, он особенный.
Брат, усмехнувшись, прошептал: «Пойду навещу дядю Северуса». Ушел, оставив Лизз стоять посреди коридора, прижимая ладони ко рту, чтобы не закричать.
Она не помнила, как добралась до подземелий. Как нашла его. Он сидел в пустом классе зельеварения, перебирая ингредиенты без всякой цели. Увидев ее лицо, он побелел так, что стали видны все веснушки на переносице.
— Элизабет...
— Это правда? — Ее голос звучал чужо, ровно, мертво. — Ты передал отцу информацию против моей семьи? Против тех, кого я так любила? Тех, кто давал протест этим уродам?
Он открыл рот. Закрыл. Его руки дрожали.
— Я могу объяснить.
— Это. Правда?
Тишина. Вечность. Он смотрел на нее, и в его глазах плескалась такая бездна отчаяния, что у нее защемило сердце — даже сейчас, даже после всего.
— Да, — выдохнул он. — Это сделал я.
Слова упали между ними, как тяжелые камни. Элизабет показалось, что она слышит, как трескается ее грудная клетка.
— Ты... — Она не могла подобрать слов. Боль была такой острой, такой физической, что хотелось согнуться пополам. — Ты предал меня. Мою семью. Всех, кого я знаю. А самое страшное, что ты повесил этот грех на меня, ведь это все сказала тебе я!
— Твоя семья — чудовища, о которых ты не подозревала, — вырвалось у него. — Твой дядя Эдмунд — Пожиратель Смерти, который пытал магглов под эгидой дружбы. Твой кузен Теодор торгует темными артефактами. Твоя тетя Маргарет...
— Это не тебе решать! — крикнула она, и эхо заметалось по каменным стенам. — Не тебе выбирать, кого уничтожить, а кого пощадить! Ты мог рассказать о том, что узнал, мне!
— Не мог! — Он вскочил, сжав руки в кулаки. — Ты думаешь, я хотел этого? Отец прижал меня к стене. Сказал, что если я не докажу лояльность, он... он...
— Что? — Элизабет смотрела на него, не веря. — Что он сделал бы?
Драко замолчал. Его лицо исказилось от боли.
— Он знает о тебе, — прошептал он. — О нас. Сказал, что если я не выполню задание, он убедит твоих родителей выдать тебя замуж за Руквуда. Немедленно. До окончания твоего обучения. А потом запрет в поместье, пока ты не родишь наследника. А если не сработает... Расскажет кому не стоило бы, что ты не совсем лояльна ко взглядам, укоренившемся в Высшем Обществе Магов.
Элизабет отшатнулась. Руквуд. Его имя звучало как приговор, как захлопывающаяся дверца клетки.
— Я пытался найти выход, — голос Драко сломался. — Я не спал неделями. Проклинал тот день, когда узнал о Хартс всю правду, ненароком подслушав Северуса и Хардина. Перебрал сотни вариантов. Но они все вели к одному — либо я выдаю информацию, либо ты становишься женой этого... этого...
Он не договорил. Сел обратно на стул, опустив голову, пряча лицо в ладонях.
— Я выбрал меньшее зло, — глухо сказал он. — Или то, что казалось мне меньшим злом. Я разрушил репутацию людей, которых ты слепо... Даже не любишь. Которых не ненавидишь. Которые, казалось, не причинили тебе боль. Я думал... я надеялся, что ты поймешь. Что это была не моя война, не мой выбор. Но выбор был. И я сделал его.
— Ты не дал мне даже попытаться, — прошептала она. — Не сказал ни слова. Не позволил быть рядом. Ты просто... оттолкнул меня. Принял решение за нас обоих.
— Потому что я знал, что ты скажешь! — Он поднял на нее покрасневшие глаза. — Ты бы сказала, что мы справимся. Что найдем другой путь. Ты бы рискнула всем — своей свободой, своей жизнью — ради призрачной надежды. Зачем? Чтобы в конечном итоге люди, которых ты так защищаешь, кинули Аваду в твою спину? А я не мог... я не мог позволить тебе пожертвовать собой. Не ради меня.
— Это не тебе решать!
— А кому? — крикнул он. — Твоему брату, который мечтает тебя продать? Моему отцу, который видит во мне только инструмент? Сама-знаешь-кому, который убьет нас всех, если ему что-то не понравится? — Он сжал кулаки, и по его побелевшим костяшкам скатилась кровь из разбитой губы — он сам ее прокусил, пытаясь сдержать крик. — В этом мире никто не дает нам выбора, Элизабет! Никто, кроме нас самих! И я выбрал защищать тебя. Даже если для этого пришлось стать тем, кого ты будешь презирать.
Она смотрела на него, и ее сердце разрывалось на части. Она хотела ненавидеть его. Хотела кричать, обвинять, требовать справедливости, ведь он подписал смертный приговор. Неважно кому, он это сделал. Сделал это, оттолкнул, обманывал ее!
Но Хартс видела только мальчишку, раздавленного грузом, который никогда не должен был лечь на его плечи. Видела страх, отчаяние и любовь — ту самую, изломанную, отчаянную любовь, которой он умел любить только ее.
— Ты должен был сказать мне, — повторила она, но уже тише, без прежней ярости. — Мы могли... я не знаю. Мы могли придумать что-то вместе. Убежать. Спрятаться. Обратиться к Дамблдору.
— Дамблдор не всесилен, — горько усмехнулся Драко. — И даже если бы был — я не заслуживаю, чтобы за меня сражались. Я — Малфой. Сын Пожирателя. Трус, который прячется за спинами других. Я не стою твоей жертвы.
— Это не тебе решать, — в третий раз сказала она, и теперь в ее голосе звучала усталая, бесконечная грусть. — Ты не имеешь права решать за меня, чего я стою. И кого я выбираю.
Она развернулась и пошла к двери. Каждый шаг отдавался болью в груди.
— Лизз, — позвал он, и в его голосе было столько отчаяния, что она замерла. — Пожалуйста... я знаю, что не заслуживаю прощения. Я знаю, что разрушил все, что у нас было. Но если ты уйдешь сейчас... я не переживу этого. Я не смогу.
Староста обернулась. Юноша стоял, сжавшись, смотря на нее глазами побитой собаки. Весь его фасад, вся его гордость рассыпались в прах. Остался только страх. Страх потерять единственное настоящее в своей жизни.
— Я не знаю, смогу ли я простить тебя, — тихо сказала она. — Я не знаю, захочу ли. Но прямо сейчас... прямо сейчас мне нужно подумать. Без тебя.
Она вышла, оставив его одного в темном классе, среди запаха зелий и остывающих котлов. И только закрыв за собой дверь, девушка позволила слезам наконец хлынуть наружу.
Три дня. Три дня она не выходила из спальни, ссылаясь на мигрень. Пэнси Паркинсон распускала слухи, что Хартс наконец сломалась под грузом ответственности. Гриффиндорцы перешептывались, что староста Хогвартса, видимо, проклята. Только Дафна Гринграсс, просто девочка с факультета, иногда перекидывавшаяся с Элизабет парой слов, молча приносила так ни разу и не съеденную еду под далекую, скрытую ото всех глаз дверь.
Черновлосая лежала на кровати, глядя в каменный потолок, и прокручивала в голове их разговор. Снова и снова. Каждое слово. Каждый жест. Каждую дрожь его голоса.
Она ненавидела его за то, что он сделал. Она ненавидела его за то, что он не дал ей выбора. Она ненавидела его за то, что даже сейчас, зная всю правду, она не могла просто взять и разлюбить.
На третью ночь, когда луна висела над озером тяжелым серебряным шаром, она встала, оделась и пошла в оранжерею. Она не знала, зачем. Может, попрощаться с этим местом. Может, найти ответы среди спящих растений. Может, просто подышать воздухом, который не пахнет предательством.
В оранжерее было холодно. Лунные ягоды светились призрачным голубым светом, огромные листья шептали во сне. Она опустилась на каменную скамью, ту самую, где он впервые поцеловал ее, и обхватила себя руками.
— Я знал, что найду тебя здесь.
Девушка подняла голову. Драко стоял в дверях, бледный, осунувшийся, с темными кругами под глазами. В руках он сжимал маленький сверток.
— Ты следил за мной?
— Ждал. Каждую ночь. Знал, что ты придешь.
Юноша подошел ближе, остановился в шаге. Протянул сверток.
— Это не извинение, — тихо сказал он. — Я знаю, что извинения ничего не исправят. Просто... я хочу, чтобы ты знала.
Она развернула ткань. Внутри лежала деревянная фигурка. Маленькая сова, искусно вырезанная, с расправленными крыльями. Та самая, которую он оставил на поляне, когда они начали ухаживать за маленьким островком васильков... Рядом — один из тех самых засохший василек, бережно прижатый к деревянному тельцу. И записка, сложенная вчетверо.
Она развернула ее. Его почерк, неровный, с кляксами, будто он переписывал это десятки раз: «Я не прошу прощения. Я прошу шанс. Не вернуть все назад — это невозможно. Но стать тем, кого ты не будешь стыдиться. Я не знаю, как это сделать. Я не знаю, смогу ли. Но я хочу попробовать. Ради тебя. Ради нас. Если ты позволишь».
Она перечитала трижды. Четырежды. Пять. А потом подняла глаза на него — на этого мальчишку, который так отчаянно хотел быть хорошим и так часто ошибался. Который предал, спасая. Который сломал, защищая. Который любил ее так сильно, что готов был стать чудовищем, лишь бы она осталась в безопасности.
— Я не знаю, смогу ли простить, — повторила староста свои слова. — Но я хочу попробовать.
В его глазах вспыхнула такая отчаянная, такая оголенная надежда, что у нее перехватило дыхание.
— Правда?
— Правда. — Она сжала фигурку в ладони. — Но если ты снова оттолкнешь меня. Если снова примешь решение за нас двоих. Если снова сделаешь что-то подобное и не скажешь мне...
— Я не сделаю, — перебил он, горячо, почти яростно. — Клянусь. Чем угодно клянусь. Я больше никогда не буду решать за тебя. Никогда не оттолкну. Только... только не уходи.
Она смотрела на него долго. Очень долго. А потом, медленно, будто преодолевая невидимую преграду, протянула руку и коснулась его щеки.
— Ты дурак, Малфой, — прошептала она.
— Знаю, — выдохнул он, прижимаясь к ее ладони.
— Невероятный, непроходимый дурак.
— Знаю.
— И я, видимо, такая же дура, — она позволила себе слабую, усталую улыбку. — Потому что до сих пор здесь.
Он не ответил. Просто взял ее руку в свои и прижался губами к ее пальцам. Благоговейно. Будто она была самым ценным, что у него когда-либо было.
— Я все исправлю, — прошептал блондин в ее ладонь. — Обещаю. Я найду способ.
Она не знала, верит ли ему. Не знала, сможет ли когда-нибудь забыть ту боль, которую он ей причинил. Но в эту минуту, в холодной оранжерее, под шепот спящих растений и призрачный свет лунных ягод, она держала его за руку.
И этого было достаточно. Пока что.
После той ночи в оранжерее Драко исчез. Не в прямом смысле. Он появлялся на завтраках, сидел на уроках, даже отвечал Снейпу с привычной ленивой уверенностью. Но его взгляд стал пустым, движения — механическими. Он делал ровно столько, сколько требовалось, чтобы не привлекать внимания, и ни на йоту больше. Элизабет наблюдала за ним из-под опущенных ресниц, и каждый раз, когда их взгляды почти встречались, он отворачивался первым.
Девушка не понимала. Они договорились. Она сказала, что хочет попробовать. Он обещал не отталкивать. А теперь вел себя так, будто той ночи не было вовсе. Будто она снова стала для него пустым местом.
На третьи сутки этого молчаливого спектакля черноволосая поймала его после зельеварения, приперев к стене в пустом коридоре.
— Что ты делаешь? — спросила она без предисловий.
— Иду в гостиную, — ровно ответил он, глядя в точку над ее левым плечом.
— Не притворяйся идиотом. Это моя роль. — Она шагнула ближе, заставляя его смотреть на нее. — Мы говорили в оранжерее. Ты обещал. А теперь снова прячешься.
Юноша молчал так долго, что она уже решила — не ответит. Но потом его губы дрогнули, и он выдохнул:
— Я не прячусь. Я пытаюсь не сделать хуже.
— Хуже чего?
— Хуже того, что уже сделал. — Он наконец поднял на нее глаза, и она увидела в них такую усталость, что у нее сжалось сердце. — Я разрушил твою семью, Элизабет. Может, ты их и ненавидишь, но это твоя кровь. Твое имя. Твое прошлое. Я отнял это у тебя. А теперь ты говоришь, что хочешь «попробовать» быть со мной. Но каждый раз, когда ты смотришь на меня, ты вспоминаешь, что я сделал. Я вижу это.
Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. Она вспоминала. Каждый раз, когда видела его бледное лицо, перед глазами вставало то письмо. Его почерк. Даты. Имена.
— Я не знаю, как это исправить, — продолжил Драко тихо. — Я не знаю, как стать тем, кого ты сможешь видеть и не чувствовать боли. Я думал... может, если я дам тебе пространство, если перестану напоминать о себе, ты сможешь забыть. Или хотя бы дышать свободнее.
— Ты решил за меня, — выдохнула староста. — Снова.
— Да, — он не пытался оправдываться. — Наверное, это единственное, что я умею по-настоящему хорошо.
Он обошел ее и ушел, оставив стоять посреди коридора с чувством, что земля снова уходит из-под ног.
Прошла неделя. Потом две. Они существоавли в параллельных реальностях, пересекаясь только в точках неизбежности: общие уроки, общий стол в Большом зале, общие коридоры. Драко был безупречен в своей отстраненности. Ни взглядов, ни случайных прикосновений, ни записок в библиотеке. Он стер себя из ее жизни с хирургической точностью.
Элизабет должна была бы почувствовать облегчение. Вместо этого она чувствовала только холод. По ночам Хартс лежала без сна и прокручивала в голове их разговор в оранжерее. Его лицо, когда он сказал: «Я не знаю, как стать тем, кого ты сможешь видеть и не чувствовать боли». Его голос, срывающийся на «прости», которого он так и не произнес вслух. Его пальцы, сжимающие ее ладонь, будто она была его единственным якорем в штормящем море.
Лиззи злилась на него. За то, что он сделал. За то, что не дал ей выбора. За то, что теперь снова решал за нее, делая вид, что ее не существует — это и вправду есть лучшее решение?
Но больше всего Хартс злилась на себя. Потому что, несмотря на всю боль, несмотря на предательство, несмотря на эту оглушительную, ледяную тишину, она скучала по нему. Скучала по тому, как он закатывал глаза, когда Забини рассказывал свои нелепые истории. По тому, как его пальцы бессознательно поглаживали корешок книги, когда он читал. По тому, как он, думая, что никто не видит, позволял себе улыбаться — не той язвительной усмешкой, а настоящей, тихой, теплой улыбкой, предназначенной только для нее. Элизабет скучала по человеку, которым он был с ней. И она ненавидела себя за то, что не могла просто взять и перестать. Взять и Батт сильной, рациональной — такой, как и всегда.
Однажды ночью ей приснился сон. Они сидели на их поляне в Запретном лесу. Солнце золотило верхушки деревьев, ручей тихо журчал, цветы покачивались на легком ветру. Драко сидел рядом с ней, такой спокойный, такой настоящий, и молчал. Просто молчал, глядя на воду.
— Ты ушел, — сказала девушка во сне. — Ты сказал, что хочешь быть со мной, а потом ушел.
— Я не уходил, — ответил юноша, не поворачивая головы. — Я все еще здесь. Ты просто перестала меня видеть.
— Потому что ты спрятался.
— Потому что я боялся, что если ты увидишь меня настоящего — со всей грязью, со всеми ошибками, со всем, что я натворил — ты отвернешься. И я не смогу этого вынести. — Он повернулся к ней, и в его глазах стояли слезы. — Легче быть пустым местом, чем тем, кого ты однажды разлюбила.
Она вскочила, тяжело дыша. Грудь ее вздымалась от отчаянного желания захватить ртом весь воздух. Хартс проснулась с мокрыми щеками и твердым решением.
На следующий день после уроков она пошла на поляну. Она не была здесь почти месяц, с той самой ночи в оранжерее. И то, что она увидела, заставило ее замереть на месте.
Поляна изменилась. Цветы не просто выжили без ее ухода — они разрослись, заполонив каждый свободный клочок земли. Васильки переплелись с маргаритками, колокольчики тянулись к солнцу между стеблями дикого тимьяна. В центре, у самого ручья, распустился куст лунного вереска — тот самый, который он посадил тогда, много недель назад. Серебристые листья мерцали в полумраке, будто звезды, упавшие на землю.
Кто-то ухаживал за этим садом. Кто-то приходил сюда каждый день, полол сорняки, поливал цветы, подвязывал стебли. Кто-то, кто обещал дать ей пространство, но не мог заставить себя бросить то единственное место, где они были по-настоящему вместе. Староста опустилась на колени у ручья, провела пальцами по нежным лепесткам лунного вереска. Под кустом лежал тот самый камень, который они поставили, чтобы ветки не падали наземь.
Теперь под ним было письмо. Она развернула пергамент дрожащими руками: «37 дней.
Я считаю. Не знаю зачем. Может, чтобы доказать себе, что время идет. Что однажды это перестанет болеть.
Я приходил к библиотеке сегодня. Не заходить — просто постоять в коридоре. Знаю, что ты там. Знаю, что сидишь за нашим столом. Я представляю, как ты хмуришь брови над книгой по рунам и кусаешь губу, когда что-то не понимаешь. Раньше я дразнил тебя за эту привычку. Теперь мне кажется, что я никогда ничего глупее не делал.
Я написал тебе 142 письма. Ни одно не отправил. Все здесь, в коробке под моей кроватью. Иногда я достаю их и перечитываю. Они все об одном. О том, как мне жаль. О том, как я скучаю. О том, что я люблю тебя. Это ничего не меняет, но писать почему-то легче, чем дышать.
Сегодня я поливал цветы на поляне. Лунный вереск наконец зацвел. Ты говорила, что он приживается только там, где нет злобы. Значит, это место все еще чистое. Значит, не все во мне окончательно сгнило.
Я не знаю, зачем пишу это письмо. Ты его не увидишь. Я положу его под камень, и оно сгниет под ним, как и все святое во мне. Но если бы ты могла его прочитать...
Если бы ты могла знать, как мне жаль. Не за то, что я сделал — это был единственный выбор, который у меня был. Мне жаль, что я не смог быть тем, кого ты заслуживаешь. Мне жаль, что я встретил тебя слишком поздно — или слишком рано, или не в той жизни. Мне жаль, что единственное, что я умею делать хорошо — это причинять тебе боль.
Я люблю тебя, Лиззи. Я всегда буду тебя любить. Даже если ты никогда не простишь меня. Даже если мы больше никогда не скажем друг другу ни слова. Ты будешь со мной всегда. В каждом цветке, который я сажаю. В каждой книге, которую открываю. В каждой ночи, когда я смотрю на луну и думаю, видишь ли ты ее тоже.
Прости меня. За все. Д.».
Письмо выпало из ее пальцев. Она сидела на коленях среди цветов, которые он выращивал для нее, и плакала. Беззвучно, не пытаясь сдерживаться, позволяя слезам течь по щекам и капать на серебристые листья лунного вереска. Девушка думала, что он сдался. Думала, что ему было все равно. Думала, что его молчание — это приговор их отношениям, окончательный и бесповоротный.
А он все это время был здесь. Поливал ее цветы. Писал письма, которые никогда не отправлял. Считал дни с момента их последнего разговора.
Драко не сдался. Просто не верил, что достоин быть прощенным.
Она подняла письмо, прижала к груди и закрыла глаза.
— Дурак, — прошептала она в тишину леса. — Какой же ты невыносимый, упрямый, невозможный дурак.
Она не знала, сколько просидела так. Может, минуту. Может, час. Но когда она наконец открыла глаза, в ее сердце больше не было злости. Была только усталость. И тоска. И тихое, упрямое, ничем не истребимое желание быть рядом с ним. Несмотря ни на что.
Она сложила письмо, спрятала во внутренний карман мантии — ближе к сердцу. Поднялась на ноги, отряхнула колени от земли. И пошла искать Драко Малфоя.
Она обошла все их места. Библиотеку — пусто. Оранжерею — темно. Класс зельеварения — заперт. Астрономическую башню — только ветер и звезды.
Она уже отчаялась, когда заметила его. Он сидел на подоконнике в пустом коридоре третьего этажа, там, где когда-то она отчитала его за Крэбба и Гойла. Там, где он поднял книгу пуффендуйца. Там, где между ними впервые что-то щелкнуло, изменив все.
Он не слышал ее шагов. Смотрел в окно, на темнеющее небо, и его лицо в профиль было таким потерянным, таким бесконечно одиноким, что у нее перехватило дыхание.
— 37 дней, — сказала она.
Малфойвздрогнул, резко обернулся. Увидел ее — и замер, не веря своим глазам.
— Хартс...
— Ты считал. 37 дней. — Она подошла ближе, остановилась в шаге. — Я нашла письмо. Под камнем.
Он побледнел так, что стал почти прозрачным.
— Ты не должна была... Я не хотел...
— Ты пишешь мне 142 письма и не отправляешь ни одного, — перебила она. — Ты приходишь на поляну каждый день, чтобы ухаживать за цветами, которые я посадила. Ты помнишь, как я кусаю губу, когда задумываюсь. Ты знаешь, что лунный вереск цветет только там, где нет злобы.
Девушка сделала последний шаг. Теперь они стояли так близко, что она чувствовала тепло его тела, слышала его прерывистое дыхание.
— Ты говоришь, что единственное, что умеешь делать хорошо — причинять мне боль. Но это неправда, Драко. — Она подняла руку и коснулась его щеки. Его кожа была холодной. — Ты умеешь любить. Ты просто боишься, что этого недостаточно.
Блондин смотрел на нее так, будто она держала в руках его сердце и он ждал приговора.
— А это... достаточно? — выдохнул он.
Она не ответила. Вместо этого она привстала на цыпочки и поцеловала его.
Это был не тот поцелуй — не страстный, не отчаянный, не требующий ответа. Это было тихое, спокойное «да». Это было обещание. Это было возвращение домой. Когда она отстранилась, в его глазах стояли слезы.
— Я не заслуживаю...
— Я знаю, — перебила она. — Ты не заслуживаешь прощения. Ты предал меня. Ты сделал больно. И я не говорю, что это можно забыть.
Она смотрела на него — на этого мальчишку, который пытался быть монстром и провалился с треском, потому что в глубине души был просто испуганным ребенком, который слишком рано узнал, что мир не прощает слабости.
— Но я люблю тебя, Драко, — сказала она. — Не за то, какой ты есть. А за то, каким ты можешь стать. И я не хочу становиться твоим палачом. Жизнь и так сделает это за нас.
Юноша сломался. Слезы, которые он сдерживал неделями, хлынули наружу. Он прижался лбом к ее плечу, вцепился пальцами в ее мантию, будто она была единственным, что удерживало его от падения в бездну. И она обняла его, прижимая к себе, чувствуя, как его плечи вздрагивают от беззвучных рыданий.
— Я не знаю, как это исправить, — прошептал он в складки ее одежды. — Я не знаю, как стать лучше. Я не знаю...
— Тихо. — Она гладила его по волосам, перебирала светлые пряди. — Ты начнешь с малого. Перестанешь убегать. Перестанешь считать себя чудовищем. И будешь рядом. Каждый день. Даже когда страшно. Даже когда кажется, что ты недостоин.
Он поднял на нее покрасневшие глаза.
— Это не значит, что все забыто, — твердо сказала она. — Это значит, что я выбираю верить. В тебя. В нас. Но если ты снова предашь это доверие...
— Я не предам, — перебил он, горячо, почти яростно. — Клянусь. Чем угодно клянусь. Я скорее умру, чем сделаю тебе больно снова.
Черноволосая посмотрела на него долгим, испытывающим взглядом. А потом кивнула.
— Хорошо.
Статоста протянула ему руку. Ту самую, которой он касался в оранжерее, в библиотеке, в миллионе украденных моментов. Ту самую, которую он сжимал в ночь своего признания на астрономической башне.
— Это не финиш, — сказала она. — Это старт. Нам придется работать. Каждый день. Ты готов?
Драко смотрел на ее протянутую руку. Весь его мир, все его страхи, вся его гордость — все сжалось до этого жеста. Выбор. Его выбор. Не отца, не судьбы. Только его.
Парень медленно поднял свою руку и взял ее ладонь в свою.
— Я готов, — прошептал он. — Я никогда не был так готов ни к чему в жизни.
Черноволосая сжала его пальцы. В темноте пустого коридора, под холодным светом звезд, они стояли, держась за руки, и это молчание говорило больше, чем все слова прощения на свете.
— Пойдем? — тихо спросил он.
— Пойдем, — ответила она.
И они пошли вместе, не разнимая рук, оставляя за спиной 37 дней тишины, 142 неотправленных письма и целый сад цветов, выросший из его любви и ее боли.
Впереди была долгая дорога. Но они больше не были на ней одни.