Глава 32
Ночь в больнице была глухой и неестественно тихой. ЧонИн лежал под подключёнными к мониторам аппаратами, его тело обездвижено медикаментозным сном. Хёнджин, измождённый, наконец уснул на стуле в углу, его лицо было влажным от слёз. В палате царил стерильный ужас, смешанный с запахом антисептика и крови.
Дверь открылась беззвучно. В проёме возникла высокая, тёмная фигура. Ли Минхо вошёл в палату, его шаги не оставляли следов на холодном линолеуме. Он подошёл к койке и смотрел на бледное, безжизненное лицо мальчика. На того, кто взял пулю, предназначенную его белочке.
Ярость, холодная и бездонная, всё ещё кипела в нём. Но сейчас её сменило нечто иное — редкое, почти забытое чувство долга. Чувство признательности.
Он медленно протянул руку. Его пальцы, обычно такие твёрдые и требовательные, теперь светились призрачным, бирюзовым сиянием. Он не прикасался к ране, к повязкам. Он просто расположил ладонь над грудью ЧонИна, над тем местом, где под повреждённой плотью билось ослабевшее, но упрямое сердце.
— Спасибо, — прошептал Минхо, и его голос в тишине прозвучал как шелест старых страниц. — За то, что защитил то, что дорого мне. Ты заплатил за это своей кровью. Позволь мне заплатить тебе своим долгом.
Свечение от его ладони усилилось, заполнив палату мягким, призрачным светом. Оно проникло сквозь кожу, мышцы, кости. Внутри тела ЧонИна начали твориться чудеса, невозможные для человеческой медицины. Разорванные ткани лёгкого сшивались сами собой, как по мановению руки невидимого портного. Сломанные рёбра вставали на место с тихим, костным хрустом. Отверстие от пули на спине затягивалось, оставляя после себя лишь гладкую, розовую кожу, будто ничего и не было. Даже синяки и ссадины исчезали, уступая место здоровому телу.
Процесс занял несколько минут. Когда свечение угасло, ЧонИн лежал перед ним целый и невредимый. Его дыхание стало глубоким и ровным, цвет лица вернулся. Только мониторы, всё ещё пищавшие о критическом состоянии, выдавали несоответствие.
Минхо убрал руку. Он посмотрел на спящего Хёнджина, затем снова на ЧонИна.
— Ты не должен помнить, — тихо сказал он. И, развернувшись, бесшумно вышел из палаты, растворившись в ночном коридоре.
Спустя полчаса ЧонИн зашевелился. Он поморщился, потянулся и открыл глаза. Первое, что он почувствовал, — это дикий голод. Второе — что он не чувствует никакой боли. Он сел на койке, смотря на свои руки, на чистую, неповреждённую кожу. Он потрогал грудь, спину. Ничего.
— Хёнджин-а? — тихо позвал он.
Его брат проснулся от звука его голоса. Он уставился на ЧонИна, его мозг отказывался верить в то, что он видит.
— ЧонИн-а? Ты… как? — Хёнджин подскочил к кровати, ощупывая его плечи, спину. Ни ран, ни швов, ни повязок. Только чистая больничная рубашка. — Но… пуля… врачи…
В этот момент в палату вошла медсестра для ночного обхода. Увидев сидящего и абсолютно здорового ЧонИна, она издал пронзительный вопль и выронила планшет. Хаос был неминуем.
---
Утро в больнице началось с сенсации. Врачи, сбежавшиеся в палату, не могли поверить своим глазам. Все анализы, все обследования показывали одно — пациент абсолютно здоров. Более того, он был здоровее, чем до ранения. Слух о «чудесном исцелении» мгновенно разнёсся по всему госпиталю. Хёнджин, всё ещё в шоке, не знал, что и думать. Он видел только одно — его брат жив и невредим. И этого было достаточно.
ЧонИна выписали в тот же день. Врачи разводили руками, списывая всё на ошибку в первоначальной диагностике или на невероятную силу молодого организма. Но Хёнджин, с его даром видеть ауры, видел больше. Аура ЧонИна теперь переливалась не только его собственными чистыми цветами, но и лёгким, едва уловимым серебристо-зелёным оттенком. Чужим. Древним. Защищающим.
---
Пока в больнице царило смятение, Минхо вышел на охоту. Он не использовал машину. Он был тенью, скользящей по крышам, переулкам, канализационным тоннелям. Он искал его. Сынмина. Его ярость была не слепой. Она была холодной, расчётливой, как скальпель. Он чувствовал его страх, его боль, его безумие — они витали в воздухе Сеула, как вонь от гниющей раны.
Он нашёл его на заброшенном складе в промышленной зоне. Сынмин сидел на ящиках, сжимая в руках тот самый «Макаров». Он был в лихорадочном бреду, бормотал что-то о сестре, о монстрах, о справедливости.
Минхо вошёл внутрь. Он не скрывал своего присутствия.
— Концерт окончен, журналист, — его голос гулко разнёсся под сводами склада.
Сынмин вздрогнул, поднял голову. Увидев его, он дико закричал и начал палить из пистолета. Выстрелы грохотали, пули впивались в стены, в ящики, но Минхо просто шёл на него, не ускоряя шаг. Пули, казалось, пролетали сквозь него, не причиняя вреда. Его глаза горели зелёным огнём.
— Ты стрелял в моего мальчика, — сказал Минхо, и с каждым словом его голос становился всё тише и страшнее. — Ты заставил его кровного друга истекать кровью. За это нет прощения.
Он оказался перед Сынмином в мгновение ока. Его рука впилась в горло журналиста и подняла его в воздух. Сынмин затрепетал, пытаясь вырваться, его ноги болтались в пустоте.
— Умри, как насекомое, каким ты и являешься, — прошипел Минхо, и его пальцы начали сжиматься.
В этот момент на складе появились двое. Бан Чан и Со Чанбин.
— Минхо, остановись! — крикнул Чан. — Он не стоит этого! Он сломлен!
— Он попытался убить невинного! — голос Минхо был ледяным ураганом. — Он должен заплатить!
— И он заплатит! — это был Чанбин. Он стоял с пистолетом в руке, но ствол был опущен. — Но по нашим законам. По человеческим. Не по твоим. Отпусти его, Минхо. Если ты убьёшь его сейчас, ты станешь именно тем монстром, каким он тебя считает.
Минхо замер. Его взгляд, полный ярости, метнулся от бледного лица Сынмина к серьёзному лицу Чана, а затем к твёрдому взгляду Чанбина. Он видел в них не врагов, а… препятствие. Голос разума. И где-то глубоко внутри, в той части, что только недавно научилась чувствовать нечто большее, чем голод, он понял, что они правы.
С силой, полной презрения, он швырнул Сынмина на пол. Тот рухнул, закашлявшись, хватая ртом воздух.
— Забирайте свой мусор, — холодно бросил Минхо и, развернувшись, ушёл, не оглядываясь.
Чанбин быстро надел на Сынмина наручники. Тот не сопротивлялся. Он просто лежал и смотрел в пустоту, его безумие наконец достигло дна, оставив после себя лишь пустоту.
---
Минхо вернулся домой. Он вошёл в пентхаус, и первое, что он увидел, — это Джисон. Он сидел на том самом диване, где они ужинали и смеялись, и смотрел на него. Его глаза были красными от слёз, но в них не было упрёка. Было понимание. И ожидание.
Минхо пересёк комнату и, не говоря ни слова, притянул его к себе. Он обнял его так крепко, что Джисон чуть не задохнулся, но не сопротивлялся. Он чувствовал, как дрожит тело Минхо — не от страха, а от сдерживаемой, колоссальной ярости и чего-то ещё… облегчения.
— ЧонИн… — начал Джисон.
— Жив, — коротко бросил Минхо ему в волосы. — Здоров. Его выписали.
Джисон вздохнул с таким глубоким облегчением, что всё его тело обмякло. Он прижался к Минхо, слушая его бешеное сердцебиение.
И тогда Минхо отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Его взгляд был серьёзным, лишённым всякой маски, всякой игры.
— Я люблю тебя, — сказал он. Чётко. Ясно. Громко. Так, чтобы ни у кого, включая его самого, не осталось сомнений.
На этот раз это не был шёпот в ночи. Это было признание. Приговор. И обет.
Джисон смотрел на него, и его собственное сердце замерло, а затем забилось с новой силой. Он не сказал ничего в ответ. Он просто поднялся на цыпочки и прижался губами к его губам. Это был не страстный поцелуй. Это была печать. Принятие.
---
А в участке Со Чанбин допрашивал Ким Сынмина. Тот сидел за столом, безучастный, глядя в одну точку.
— Зачем ты это сделал? — спросил Чанбин, отложив в сторону папку с фотографиями места преступления.
Сынмин медленно перевёл на него взгляд. — Чтобы спасти его. От монстра.
— Ты чуть не убил невинного парня! — голос Чанбина дрогнул от гнева.
— Невинного? — Сынмин горько усмехнулся. — Он уже поглощён. Он уже часть этого. Я пытался вырезать раковую опухоль, инспектор. Я пытался спасти его душу. — Он наклонился вперёд, и в его глазах снова вспыхнули огоньки безумия. — А вы… вы все под его контролем. Он вас одурманил. Вы все просто марионетки в его театре ужасов.
Чанбин смотрел на него и понимал, что никакие доказательства, никакие доводы разума здесь не сработают. Сынмин видел истину. Только его истина была пропитана ядом горя и безумия. Он был одновременно и преступником, и ещё одной жертвой в этой тёмной истории, которая, как Чанбин теперь понимал, была гораздо длиннее и страшнее, чем он мог предположить. И он сидел напротив него, чувствуя, как пропасть между их мирами становится всё глубже и непреодолимее.