Глава 33
Дело Ким Сынмина было громким, но коротким. Психиатрическая экспертиза признала его невменяемым, но учитывая тяжесть преступления — покушение на убийство несовершеннолетнего — его поместили в специализированную тюрьму строгого режима с усиленной охраной. Казалось, эта история поставлена точка. Но тени никогда не уходят просто так.
Прошло несколько недель. В холодную, дождливую ночь, во время перевода в другую камеру, Сынмин, используя изощрённую смесь симуляции припадка и заранее подготовленной отмычки, совершил невозможное. Он сбежал. Охранник, обнаруживший пустую камеру, нашёл лишь смятый тюремный роб и каплю крови на полу. Исчезновение было настолько чистым, что пахло не человеческой хитростью, а чем-то иным — отчаянием, перешедшим в новое, леденящее качество.
Он не стал прятаться в трущобах Сеула. Сынмин, используя старые, забытые каналы контрабандистов и подпольные сети, которые он раскопал за годы журналистских расследований, пересёк границу. Его целью был Китай. Гуанчжоу. Город-хаос, где можно было раствориться навсегда. За крупную сумму денег, которую он когда-то отложил на чёрный день, ему сделали новые документы. Теперь он был Ли Минцзе. Без прошлого. Без будущего. С одной лишь всепоглощающей целью, которая теперь горела в нём не пламенем ярости, а холодным огнём одержимости. Он выжил. И он вернётся. Когда-нибудь.
---
Тем временем в Сеуле жизнь, вопреки всему, продолжалась. В уютной квартире Хёнджина пахло свежезаваренным чаем улун и домашним печеньем. За столом сидели трое: Хёнджин, Феликс и полностью оправившийся ЧонИн. Атмосфера была тёплой, почти семейной, но под ней скрывалось лёгкое напряжение.
— Я до сих пор не могу в это поверить, — ЧонИн откусил печенье, глядя на свой бок, где когда-то была ужасная рана. — Врачи говорят, что такого не бывает. Что я… исцелился за одну ночь.
Хёнджин перевёл взгляд на Феликса. Их глаза встретились, и в них промелькнуло полное понимание. Они оба знали, чья это работа. Но говорить об этом вслух было нельзя.
— Просто у тебя удивительный организм, малыш, — мягко сказал Феликс, наливая ему ещё чаю. — Иногда жизнь преподносит чудеса.
— Это было не чудо, — упрямо покачал головой ЧонИн. — Я помню… перед тем как проснуться, мне приснился странный сон. Был зелёный свет. И… он был там. Минхо-сси. Он смотрел на меня.
Хлёнджин замер, чашка в его руке дрогнула. Феликс положил свою руку поверх его, успокаивающе.
— Сны — это просто сны, — произнёс Феликс, но его голос был слишком ровным. — Главное, что ты жив и здоров. И что тот сумасшедший больше не представляет угрозы.
Они не знали, что угроза не исчезла. Она лишь отступила, чтобы перегруппироваться.
---
В это время Джисон и Минхо гуляли по почти безлюдному осеннему парку. Воздух был прохладным и прозрачным, золотые и багряные листья шуршали под ногами. Джисон, закутанный в тёплый шарф, шёл рядом с Минхо, их пальцы иногда случайно соприкасались. После всего пережитого эта прогулка казалась невероятным, хрупким даром.
Они вышли на пустынную смотровую площадку, с которой открывался вид на засыпающий город в дымке вечернего смога. Солнце садилось, окрашивая небо в грязно-оранжевые тона.
— Он сбежал, да? — тихо спросил Джисон, глядя вдаль. — Сынмин.
Минхо, стоявший рядом, не изменился в лице. — Да. Но он больше не вернётся. Не в этом обличье.
— Ты… ты нашёл его? — Джисон посмотрел на него.
— Нет. И не буду. Он теперь — призрак. Без имени, без прошлого. Иногда это наказание страшнее смерти. — Минхо повернулся к нему. Его лицо в свете заката казалось высеченным из старого камня. — Он хотел правды. Теперь у него её нет даже в паспорте.
Джисон сглотнул. Он чувствовал, что между ними стоит невысказанное. Стена, построенная из страха, недоверия и той чудовищной правды, что связывала их.
— Минхо… — он сделал шаг вперёд. — Кто ты? По-настоящему. Не тот, кем ты притворяешься. И не только кумихо. Расскажи мне. Пожалуйста.
Минхо долго смотрел на него, его тёмные глаза казались бездонными колодцами, уходящими вглубь веков. Казалось, он взвешивал что-то. Риск. Или, возможно, необходимость.
— Хорошо, — наконец сказал он, и его голос приобрёл странный, отдалённый оттенок. — Но сядь. Эта история… она не для слабых нервов.
Они сели на холодную каменную скамью. Минхо откинул голову, глядя на первое прорезавшее сумерки звезду.
— Это было давно. Очень. В эпоху Чосон. Я не был айдолом. Я был… кем-то вроде мелкого чиновника. Молодой, глупый, полный идеалов. Я верил в справедливость, в долг, в честь. — Он усмехнулся, и звук был горьким. — И я любил. Его звали Ким Тхэён. Он был сыном влиятельного янбана. Наше чувство было запретным. Преступным. Но для нас оно было всем.
Он замолчал, его пальцы сжали край скамьи.
— Его отец узнал. Чтобы спасти свою репутацию и карьеру сына, он подстроил всё так, что меня обвинили в краже государственных средств. Доказательства были железными. Меня пытали. А потом повели на казнь. — Голос Минхо стал тихим, монотонным, будто он читал древний свиток. — Тхэён пришёл на площадь. Он смотрел на меня. И в его глазах я увидел не боль, не отчаяние. Я увидел страх. И… стыд. Он отвернулся. В тот миг, когда палач занёс меч, я проклял всё. Его. Его отца. Этот мир. Я поклялся, что выживу любой ценой и заставлю всех платить.
Он повернулся к Джисону, и в его глазах вспыхнуло то самое древнее, зелёное пламя.
— И тогда я услышал Голос. Он исходил не от людей. Он был старше гор. Он предложил сделку. Бессмертие. Силу. Ценой моей человечности. Ценой того, что я буду вечно питаться эмоциями тех, кого когда-то любил. Я согласился. В момент смерти моя душа не ушла. Она переродилась в этом… в этом. Первая бусина сформировалась из моей собственной ненависти и горя. А Тхэён… — Минхо на секунду закрыл глаза. — Он стал моей первой жертвой. Я нашёл его в его доме, взял его страх, его вину, его отчаяние. Я забрал всё, что осталось от нашей любви. Он умер у меня на руках, пустой, как высохшая скорлупа. А я… я остался. Чтобы бродить по этому миру триста лет. Видя, как всё, к чему я прикасаюсь, увядает. Пока не встретил тебя.
Джисон сидел, не дыша. Он представлял себе этого юношу — полного жизни, веры и любви, преданного и растоптанного. Он представлял себе рождение монстра из пепла его сердца. Это не оправдывало Минхо. Но это… объясняло.
— Почему… почему я? — прошептал Джисон. — Почему бусина перешла ко мне?
Минхо посмотрел на него, и пламя в его глазах погасло, сменившись той самой, невыносимой нежностью.
— Потому что ты не испугался. В тот день, в переулке. Ты увидел меня — не айдола, не монстра. Ты увидел… уставшего человека. И твои эмоции… они были чистыми. Не испорченными столетиями лжи. Как родник в пустыне. Моя сущность, голодная до чего-то настоящего, потянулась к тебе. И бусина… она просто последовала за своим истинным хозяином. За тем, кто мог разбудить в ней не только голод, но и… что-то ещё.
Он протянул руку и коснулся его щеки. Его пальцы были холодными, но Джисон почувствовал исходящее от них тепло.
— Я триста лет носил в себе только боль и ненависть. А потом появился ты. Со своим дурацким смехом, своими глупыми комиксами, своими слезами и своим… светом. Ты не боишься моей тьмы. Ты просто живёшь в ней, как будто она тоже имеет право на существование. И я… я впервые за триста лет хочу не брать. Я хочу… отдавать. Защищать. Быть тем, кого ты видишь, когда смотришь на меня.
Джисон смотрел на него, и его собственное сердце разрывалось от боли и чего-то огромного, что не умещалось в груди. Он видел не кумихо. Он видет мальчика, которого предали. Мужчину, который нёс своё бремя века. И существо, которое научилось любить, несмотря на всё.
Он не сказал ничего. Он просто прижался к его руке и закрыл глаза. Закат догорел, и над Сеулом зажглись первые звёзды. Они сидели так вдвоём — древний монстр и юный мальчик, связанные проклятием, которое, против всех шансы , начало походить на спасение. А где-то далеко, в шумном, безликом Гуанчжоу, человек по имени Ли Минцзе вставлял сим-карту в новый телефон, и его глаза, лишённые безумия, горели холодной, ясной решимостью. История не закончилась. Она лишь сделала паузу.