Минхо
(Голос Минхо, низкий, размеренный, с лёгкой хрипотцой, говорящий с непривычной откровенностью)
Триста лет. За это время я думал, что познал все оттенки существования. Я был человеком. Я стал монстром. Я был богом для толп и тенью в ночи. Я питался их восторгами, их страхами, их мелкими, жалкими страстями. И всё это время внутри меня была лишь пустота. Холодная, бездонная, как колодец, уходящий в никуда.
А потом... я увидел его.
Он падал. Глупо, нелепо, испуганно. И в тот миг, когда я его поймал, что-то щёлкнуло. Не бусина. Что-то внутри меня. Древний механизм, дремавший веками. Я почувствовал не просто энергию. Я почувствовал... тепло. Настоящее. Не украденное, не вымученное. Оно исходило от него, этого жалкого, испуганного щенка, вся жизнь которого умещалась в разбитых коленях и потрёпанном рюкзаке.
Я солгал ему. С самого начала. Я говорил о связи, о необходимости, о безопасности. Но правда была проще и ужаснее. Я жаждал его. Его чистоты. Его боли. Его наивной, глупой веры в меня. Он был как родник в моей пустыне. И я, одержимый жаждой, хотел выпить его до дна, не думая, что источник может иссякнуть.
Я построил ему золотую клетку и назвал её заботой. Я кормил его с ложки, одевал в шёлк, наблюдал за каждым вздохом. Я думал, что так я смогу контролировать этот хрупкий свет. Уберечь его. А на самом деле... я просто боялся. Боялся, что он увидит монстра, которым я был. И уйдёт.
И он ушёл. Не потому что увидел монстра. А потому что задохнулся.
Его побег... это был самый страшный момент за все триста лет. Хуже, чем предательство Тхэёна. Хуже, чем любая физическая боль. Потому что это была боль от осознания: я сам всё разрушил. Своей одержимостью. Своим эгоизмом. Своей уродливой, больной любовью.
Найти его в Китае... увидеть его в том унизительном наряде, в слезах, с синяками на запястьях... Я не просто разгневался. Во мне проснулось что-то древнее, первобытное. Не кумихо. Не хищник. Защитник. Я готов был разорвать в клочья весь этот город, всю планету, лишь бы тот, кто причинил ему боль, исчез.
Но когда я привёз его домой, когда увидел в его глазах не просто страх, а сломленность... я понял. Враг был не снаружи. Враг был во мне.
Эти два года... они были не о том, чтобы «исправиться». Нельзя исправить то, что сломалось века назад. Они были об учении. Я учился слушать. Молчать. Отступать. Позволять ему иметь своё мнение, свои ошибки, свою жизнь. Это была самая трудная битва в моей жизни — битва с самим собой. С инстинктом, который кричал: «Он твой! Верни контроль!»
Я видел, как он растёт. Как он шутит с ЧонИном, как спорит со мной о книгах, как его глаза загораются, когда он говорит о работе детектива. И сейчас... сейчас я чувствую не голод. Я чувствую... гордость. Странное, новое чувство.
Он не идеален. И я — тем более. Иногда я всё ещё ловлю себя на том, что мои мысли становятся слишком тёмными, слишком собственническими. Иногда мне кажется, что если я хоть на секунду ослаблю хватку, я снова потеряю его.
Но тогда я смотрю на него. На того взрослеющего мужчину, который уже не боится смотреть мне в глаза. Который может сказать «нет». Который выбрал остаться со мной не из-за страха или бусины, а... просто потому что захотел.
«Он думает, что я научил его быть сильным. Но это он научил меня быть живым. Не существовать, не потреблять, а — жить. Чувствовать. И платить за эти чувства не чужой, а своей болью.»
Мы не история искупления. Мы — история принятия. Двух несовершенных существ, которые нашли друг в друге не спасение, а... отражение. И в этом отражении, пусть уродливом и треснувшем, мы научились видеть не монстров, а тех, кому можно доверять.
И да. Это того стоило. Все триста лет одиночества. Ради этого одного, хрупкого, настоящего «сейчас».