безумие = любовь
Первое, что она ощутила — тепло. Мягкое, уютное, обволакивающее.
Второе — чьи-то руки. Крепкие. Настойчивые. Кто-то обнимал её, прижимая к груди.
— Ал?.. Эй, проснись... я уже подумала, что ты... — знакомый голос, слишком лёгкий, слишком нормальный.
Ал распахнула глаза.
Белый потолок. Комната — уютная, тёплая. Мягкий плед. Подушки. Воздух пах кофе и чем-то сладким.
— Что... — выдохнула она. Голос хрипел. — Где...?
— Господи, наконец-то, — девушка рядом облегчённо выдохнула и обняла её сильнее. — Ты нас так напугала... Я уже хотела вызвать скорую. У тебя температура была под сорок. И ты бредила.
Ал с трудом фокусирует взгляд. Девушка — знакомая. Очень.
Блондинка с кольцом в носу, в уютной толстовке, с татуировкой на шее.
— Ты... ты же...
— Лина. — Та улыбается. — Съёмочная группа помнит, что ты живая, ага? Мы даже не начали съёмки, а ты уже решила сгореть от истощения?
Съёмки?
Ал села. Пошатнулась. Комната покачнулась вместе с ней.
За Линой — ещё пара человек. Один парень в очках листает сценарий, вторая девушка таскает штатив. Кто-то смеётся. Кто-то зовёт за кофе.
— Подожди, — прошептала она. — Сериал?..
— Да. "Последняя нить" , ты сценаристка. И один из актёров. Или забыла? — Лина снова улыбается, но на этот раз её глаза чуть сужаются. — Ал, ты точно в порядке?
Она хочет сказать "да". Очень хочет. Но горло сжимается.
В голове вспыхивают образы: водонапорная труба, ржавые лестницы, пуля в плечо, Браян, падающий вниз. Его лицо. Его слова. Её истерика.
...Джек. Его руки. Объятия. Её монстрик.
Её лицо медленно теряет краски. Она смотрит в окно — и не узнаёт улицу.
— Всё это... это моя жизнь? Или...?
Она не знает.
Она не знает, кем она была.
Где правда, а где сон?
И если это реальность...
— ...то почему мне хочется обратно?
Лина касается её плеча.
— Хочешь, я останусь с тобой? Мы сегодня всё равно никуда не торопимся. Перенесли съёмки на понедельник.
Ал кивает. Почти механически. И когда Лина укладывает её обратно на подушки и обнимает — Ал лишь крепче зажмуривается.
"Если это сон — не будите меня.
Если это правда — верните мне их..."
Ночь была слишком тишинной. Ал распахнула глаза, сердце уже колотилось как бешеное — она не сразу поняла, что разбудило её. Пульсация в висках? Давление в груди? Или всё же — пустота. Та, что хранилась глубоко внутри, но проснулась первой.
Она резко села. Плотное одеяло соскользнуло на пол. Пот стекал по шее, ладони дрожали. Паника сдавила горло.
— Где я... где я, чёрт побери, где я... — шептала она, озираясь, как зверёк, загнанный в угол.
Комната — слишком аккуратная, слишком реальная, слишком... не её.
Всё внутри неё будто протестовало. Боль — никуда не ушла. Потеря — всё ещё здесь.
И вдруг...
Глухой шум. Резкий, будто кто-то вбил в уши гвоздь.
Ал повернула голову в сторону окна.
И...
Пустота. Яркий белый свет впереди. Невыносимый, пронизывающий.
Она медленно встала, босая, почти беззвучная, словно тень. Сделала шаг... второй...
Позади — движение.
Она обернулась.
Тьма. Тоннель из мрака. И в его конце — чьи-то шаги. Громкие, тяжёлые.
Сапоги, тянущие по полу грязь. Потрёпанные штаны, чёрный свитер.
И... каштановые, небрежные волосы.
Его походка. Его манера держаться. Его силуэт, такой родной, что сердце сжалось.
— ...Джек? — голос выдохом, почти слезой.
Не дожидаясь, пока он подойдёт, Ал рванула к нему, будто сорвавшись с цепи. Летела, будто не касалась ногами пола. И — прыгнула, вцепившись руками в его плечи, с такой силой, что тот вздрогнул, будто от удара током.
Он резко обернулся.
И увидел.
Он увидел.
Глаза...тёмно голубые..почти чорные... — смотрели. Настоящие.
Мир вокруг застыл.
— Ты... ты что тут делаешь... дура... — хрипло, выдохом, будто и сам не верил, что произнёс это вслух.
Она засмеялась. Искренне, тихо, с комом в горле и теплом в груди. Прижалась к его груди носом, как тогда, как всегда, как будто всё остальное — было только иллюзией.
— Я же пообещала, — прошептала. — Я пойду за тобой хоть в ад...
Его руки с сомнением, но всё же обвили её. Тепло разлилось по ней, как в первый раз.
— ...Только теперь, — добавила она, прижимаясь крепче, — ты не смей снова уходить.
Он будто сам не понял, что делает, когда прижал её к себе. Не грубо, не защитно — по-настоящему, с какой-то странной, неестественной для него теплотой, что прорвалась сквозь холодный панцирь. Его руки сомкнулись на её спине, поднимая её от земли, как будто она была самой дорогой вещью, которую он когда-либо держал.
Он закружил её — чуть, едва заметно, но этого хватило. Ал захохотала — звонко, весело, с той самой интонацией, с которой она смеялась в ранние, забытые дни. Смех, в котором не было боли, не было страха, не было прошлого. Только сейчас. Только он. Только она.
— Теперь точно никуда не уйду... — пробормотал он ей в ухо, хрипло, сдержанно, но честно, будто клялся на крови.
Почти ребёнком, впервые понявшим, что такое настоящая близость.
Ал молчала. Только крепче прижалась к нему, спрятавшись лицом в его плечо, впитывая каждый миг, как будто завтра снова не будет. Как будто этот момент — последний.
...Дверь в комнату скрипнула — несмело, будто сама боялась того, что скрыто за ней.
Девушка, с растрёпанными волосами, в старом свитере, вошла внутрь, прижимая к груди чашку чая, уже остывшего. Она собиралась разбудить Ал. Убедиться, что та ест, что не замыкается в себе. Ведь после всего, что было... ей казалось, что Ал начала приходить в себя.
Но в комнате было пусто.
Ветер гулял по остывшему полу, трепал занавески. Окно... было распахнуто настежь.
— ...Ал? — выдохнула девушка, поставив чашку на ближайшую тумбочку.
Подойдя к окну, она вгляделась вниз. Боль в груди стала разливаться, как яд — она надеялась, умоляла, чтобы её худшие догадки не подтвердились.
Но там — только тени. Ни следа. Ни звука.
А потом... ваш взгляд, скользнул по столу.
На вытертой деревянной поверхности лежал старый чёрный блокнот, обложка которого была исписана царапинами и пятнами от времени. И посредине — зачёркнутый круг, нарисованный белой акриловой краской. Символ, будто выжженный в памяти.
Рядом с ним...
Синяя маска.
Старая. Потёртая.
Слишком знакомая.
Девушка медленно опустилась на колени рядом со столом, не отрывая взгляда от этой жуткой, невозможной сцены.
Это была не любовь.
Это было безумие.
Безумие, которое... смогло залечить чувства.
Чувства, которых в Ал никогда и не было.
До него.
Любовь Ал и Джека была не про нежность. Не про цветы, прогулки и тёплые послания. Она была рваной, как их души.
Она рождалась в шрамах, в истериках, в криках, что глохли в горле. В крови, что оставалась на руках после каждой «ошибки».
Они не были спасением друг для друга. Они были проклятием.
Но именно в этой катастрофе, в их искалеченных сердцах, и зародилось нечто настоящее.
Он знал, на что она способна. Ощущал её страх, слышал, как она смеётся, пока всё рушится.
Она не боялась его. Она не сбежала, когда он показал своё настоящее лицо — не только то, что без глаз, а то, что глубже. Мрачнее.
А он... он впервые почувствовал, что может быть любим. Не несмотря на свою суть — а вместе с ней.
И, быть может, они были безумцами.