«Жена генерала»

После того злополучного дня, как папа огорошил нас новостью, что Элли предстоит выйти замуж, прошёл целый месяц. Месяц! А я до сих пор не могу в это поверить. Кому вообще в голову пришла эта безумная идея с фиктивным браком? Это же просто свинство! И главный вопрос, который не даёт мне спать по ночам: что это за мужчина такой, который согласился на подобную сделку? Наверняка старый, морщинистый дед с противными влажными руками и толстым кошельком вместо сердца. Бррр... Меня аж передёргивает от одной мысли, что моя невероятная сестра с её изумрудными глазами и шелковистыми медными волосами будет вынуждена делить с ним дом. Это не брак, а кошмар наяву!

— Как тебе это платье? — голос Элли, прозрачный и хрупкий, словно тонкое стекло, вырвал меня из мрачных размышлений.

Я оторвала взгляд от узорного ковра, по которому я бессознательно водила носком туфли, и подняла глаза. И замерла.

Элли стояла на небольшом подиуме, залитая мягким золотистым светом люстры. На ней было свадебное платье — уже, кажется, седьмое или восьмое по счёту за сегодня. Мы с мамой и сестрой провели уже всю субботу в этом душном, пахнущем дорогими тканями и цветочными духами салоне. Свадьба же через неделю, времени нет.

Не буду врать — платье было божественным. Из воздушного итальянского кружева и шёлка, цвета слоновой кости, с глубоким V-образным вырезом на спине и едва заметным шлейфом. Оно облегало её стройную фигуру, подчёркивая каждую линию. Но вся эта красота казалась мне таким лицемерием. Это платье должно было принадлежать счастливой невесте, влюблённой и любимой, а не принесённой в жертву ради каких-то тёмных делишек семьи. В горле встал комок, но я сглотнула и сделала вид, что поправляю прядь своих тёмных волос.

— Тебе очень идёт, солнышко, — с восторгом, который прозвучал чуть слишком наигранно, воскликнула мама. Она подошла и нежно поправила складки на талии, её пальцы слегка дрожали. — Уверена, твой... муж, — она едва заметно запнулась на этом слове, — потеряет дар речи, как только увидит тебя в этом платье.

— Ещё бы не потерять, — не удержалась я, тяжёло вздохнув. Мой взгляд упал на её левую руку, на которой ещё не было кольца. — У него будет шикарная жена, а у неё... ужасный старый дед, который, наверное, ворчит даже во сне.

Я посмотрела прямо на Элли и увидела ту самую грустную, натянутую улыбку, которая не сходила с её лица всю неделю. Она делала её лицо маской, за которой было не разглядеть истинных чувств. Но я-то видела — видела тень в её обычно сияющих глазах, легкую складку печали у рта. Ну почему она согласилась на эту авантюру, глупышка?

— Аманда, пожалуйста, — тихо, но с упрёком сказала мама, бросая на меня предупредительный взгляд. — Так говорить непозволительно.

Я и правда не хотела никого ранить, особенно сестру. Просто... я отчаянно хочу для неё счастья. Настоящего. Она должна была выходить замуж за того самого парня с веснушками и честными глазами, с которым они смеялись до слёз в кофейне у университета. Она должна была надеть платье для него, а не для какого-то невидимого призрака.

***

После нашей поездки в салон мы вернулись домой под вечер, уставшие, но нагруженные покупками. Воздух в машине был густым от молчания. Я смотрела в окно на проплывающие огни города, всё ещё переваривая сегодняшний день и этот абсурд.

Мама пыталась сохранять бодрость, болтая о фасонах и тканях, но её голос звучал неестественно громко. Элли молчала, уставившись в свои руки.

Когда мы наконец вошли в прихожую нашего дома, пахнущего привычным теплом и полиролью для мебели, мама не выдержала.

—Аманда, мне нужно с тобой поговорить, — сказала она, снимая пальто. — Твои слова сегодня... они расстроили Элли.

Я уже готова была огрызнуться, но в этот момент тихо вмешалась Элли. Она положила руку на мамину и сказала мягко, почти шёпотом:

—Мам, всё в порядке. Она не хотела меня расстраивать. Аманда просто... она желает мне счастья. По-своему.

Я застыла на месте, сжимая в руках коробку с новой парой туфель. Эти её слова, такие простые и прощающие, тронули меня до глубины души. Она всегда была мудрее всех нас. И я, и правда, желала ей счастья всем сердцем. Самого настоящего, искреннего счастья с человеком, которого она, любит всем сердцем. От этой мысли на глаза навернулись предательские слёзы, и я резко отвернулась, делая вид, что расставляю покупки на полке.

После того дня я объявила папе бойкот. Я перестала с ним разговаривать за обедом, отвечала односложно и только по делу. Я хотела, чтобы он почувствовал, насколько я не одобряю эту глупую, бессмысленную сделку, которую он назвал «браком».

Весь сегодняшний день мы провели в свадебном салоне. Выбирали платье — в итоге остановились на том самом, из кружева и шёлка. Подбирали макияж и причёску, чтобы подчеркнуть её хрупкую красоту и скрыть следы бессонных ночей. Покупали туфли на низком каблуке — «чтобы было удобнее убегать», — я язвительно пошутила, но никто не засмеялся. Потом искали что-то для себя, чтобы надеть в этот злополучный день. Я в итоге выбрала простое тёмно-синее платье — без намёка на праздник.

И вот теперь мы дома. Тишина в доме оглушительная. Я сижу у себя в комнате и смотрю на свадебные коробки, сложенные в углу. Они кажутся мне похоронными венками. А завтра начнётся новая неделя обратного отсчёта до дня, который я ненавижу всей душой.

***

Я спустилась утром на кухню, ощущая тяжесть вчерашнего дня, будто на плечах висел невидимый плащ из свинца. Тревожное чувство, что я упускаю что-то очень важное, сверлило изнутри, не давая покоя. Воздух в доме был непривычно неподвижным, словно затаившим дыхание в ожидании бури.

В просторной, залитой утренним солнцем кухне уже царила привычная жизнь. Пахло свежесваренным кофе, корицей и жареным беконом. За большим дубовым столом сидели все: папа с газетой, мама, разливающая по чашкам апельсиновый сок, и мой брат Эштон, уже уничтожавший горку оладий. Я молча плюхнулась на стул рядом с ним.

— Доброе утро, — пробормотала я, голос ещё хриплый от сна. Эштон,не отрываясь от своего телефона, одной рукой ловко пододвинул в мою сторону тарелку с идеальной яичницей-глазуньей, с аккуратно поджаренным краем и двумя полосками хрустящего бекона по бокам.

— Держи, бунтарка, — бросил он беззлобно, и в уголке его глаза дрогнула смешинка. Я лишь кивнула, благодаря его жесту.

Уткнувшись в тарелку, я снова погрузилась в свои мысли. План по спасению Элли обрастал всё новыми безумными деталями. Я уже почти решила, что украду ключи от семейного внедорожника и организую побег... как вдруг тихий, дрожащий голос сестры прорезал утренний уют, словно лезвие.

— Я не могу... — прошептала она так тихо, что слова едва долетели до нас, затерявшись в звоне ложек.

Я медленно подняла взгляд и увидела, как Элли сидит, сгорбившись, её пальцы бешено скручивали и разглаживали край бумажной салфетки, рвя её в клочья. Лицо её было бледным, как молоко.

— Я не могу выйти за него замуж, папа... — на этот раз она сказала громче, и в её голосе прозвучала сталь, которой я никогда раньше не слышала. Но в её глазах читался настоящий ужас.

Эштон, сидевший рядом, резко закашлялся, подавившись куском оладьи. Его лицо покраснело. А я застыла с вилкой, на которой болтался аппетитный кусок яичницы, на полпути ко рту. Неужели? Неужели она нашла в себе силы?

В наступившей звенящей тишине, где был слышен только тикающий напольный часы-ходики, прозвучали её следующие слова, которые перевернули всё с ног на голову.

—Я беременна.

Воздух словно вырвали из кухни. Я резко, судорожно вдохнула и подавилась. Горло сжалось, слёзы брызнули из глаз. Я закашлялась, пытаясь вдохнуть. Эштон моментально отреагировал — он схватил со стола мой стакан с водой и сунул его мне в дрожащую руку, его собственное лицо было маской изумления. Я сделала несколько жадных, шумных глотков, отдышалась и уставилась на свою сестру.

Элли сидела, опустив голову, две крупные слезы скатились по её щекам и упали на стол. Она смотрела на свои руки, будто ожидая, что вот-вот рухнет потолок. Папа побледнел, его пальцы сжали газету так, что бумага смялась. Мама застыла с графином сока в руках, и её глаза были огромными от шока. Тишина стала густой, тяжёлой и невыносимой, нарушаемая только прерывистым дыханием Элли и тиканьем часов, отсчитывающих секунды до грандиозного скандала.

Мы все смотрели на сестру, затаив дыхание. Воздух на кухне стал густым и тяжёлым, словно перед грозой. Тиканье напольных часов отдавалось в висках назойливым эхом. Казалось, даже запах кофе и бекона поблёк, уступив место напряжённому молчанию.

И тут раздался папин голос. Он прозвучал негромко, сдержанно, но в его глубине таилась едва уловимая дрожь — смесь шока, заботы и чего-то ещё, чего я не могла определить.

—Элли, посмотри на папу, — мягко сказал он, и его голос прозвучал как бальзам на рану. Она,сжав дрожащие губы в белую ниточку, медленно подняла на него глаза. В её изумрудных глазах, обычно таких ярких и живых, стояли слёзы, готовые хлынуть в любую секунду. Я увидела в них не только страх, но и глухую, животную мольбу о понимании и прощении.

— Элли, любимая моя... — он сделал паузу, будто подбирая слова. — Ты сказала, что беременна? — переспросил он тихо, почти шёпотом, как будто боялся спугнуть хрупкое доверие, которое могло рассыпаться в прах от одного неверного звука. Сестра лишь молча кивнула,и две крупные, как жемчужины, слезы покатились по её бледным, почти прозрачным щекам. Я перевела взгляд на Эштона, а он — на меня. В его широко раскрытых зелёных глазах я прочитала тот же немой, ошеломлённый вопрос, что вертелся и в моей голове: «Как? Когда? Кто? И как мы всё это пропустили?».

— Папа, я правда не хотела так... — начала сестра, голос её срывался и заикался от подавленных рыданий. — Мы с Марком... мы просто любим друг друга... мы не планировали... — Она не смогла договорить и разрыдалась, опустив лицо в ладони. Её плечи мелко дрожали. И тут произошло неожиданное.Вместо грозной бури, вместо крика и осуждения, папа поднялся со своего стула. Его движение было медленным, почти торжественным. Он подошёл к ней, опустился на колени перед её стулом, скрипнув паркетом, и обнял её за плечи, прижав к себе так крепко, как будто пытался защитить от всего мира.

— Элли, всё хорошо, — тихо сказал он, гладя её по спине широкой ладонью, как в далёком детстве, когда она приходила к нему с разбитыми коленками. — Успокойся, солнышко, дыши глубже. Тебе нельзя так нервничать... это плохо для... для малыша, — его голос дрогнул на последнем слове, выдав всю бурю эмоций, которые он пытался скрыть.

И в этот момент в моей голове что-то щёлкнуло. Это был не просто звук, а ощущение глухого, решительного толчка в груди. Это был не просто план, а озарение, ослепительная вспышка, озарившая единственный выход из тупика. Я поняла, как можно всё исправить. Как спасти сестру и дать ей шанс на настоящую, а не фиктивную семью.

— Я выйду! — вдруг громко сказала я, вскакивая со стула. Звук моего собственного голоса прозвучал для меня чужим и оглушительным в этой давящей тишине. Эштон вздрогнул и посмотрел на меня так,будто я только что объявила о своём намерении прыгнуть с утёса. —Я выйду вместо сестры! — повторила я уже чётко и ясно, вставая во весь рост. Мои колени предательски дрожали, но голос, к моему удивлению, звучал твёрдо и уверенно.

— Аманда, ты в своём уме? — выдавил брат, отодвигая от себя тарелку. Его лицо выражало полнейшее недоумение.

После моих слов вся моя семья перевела взгляд на меня. Мама замерла с подносом в руках, и её пальцы побелели от напряжения. Папа медленно поднялся с колен, его лицо было невозмутимым, но в глазах бушевали настоящие шторма. А Элли уставилась на меня с немым, потрясённым вопросом в заплаканных глазах, словно видя призрак.

— Я выйду замуж за этого... за мистера Коула вместо Элли, — объявила я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, угрожая выпрыгнуть. — Но, папа, у меня есть условие. — Я посмотрела прямо на отца, и его внимательный, изучающий взгляд, взгляд полковника, оценивающего обстановку на поле боя, дал мне понять, что он меня слушает. — Я хочу, чтобы сестра создала свою собственную семью. С отцом своего ребёнка. С Марком. Чтобы она была по-настоящему счастлива. Чтобы её ребёнок родился в любви, а не в... в сделке. Вот моё единственное условие, папа. — Я замолчала, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Я ждала ответа, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Да, я понимала, что это звучало странно, безумно и даже смешно. Но в тот момент это было единственное, что имело значение. Я была готова на всё ради сестры. Ради того, чтобы увидеть, как снова загорятся её глаза, как она будет смеяться своим звонким смехом, а не рыдать в подушку. Я бы сделала то же самое и для Эштона, не задумываясь. Была готова стать разменной монетой, жертвой ради их обоих. Ради их счастья.

— Оленёнок... — тихо, с непривычной дрожью в голосе прошептал папа, и в его глазах, таких обычно строгих, мелькнула неподдельная боль и растерянность. Это детское прозвище, которое я слышала много лет, тронуло меня до глубины души, заставив сжаться сердце. Но я была непреклонна.

— Решение менять не буду, — перебила я его, стараясь говорить твёрдо, хотя внутри всё трепетало. — Жду только твоего согласия, папа. Да или нет?