«Жена генерала»

«АМАНДА»

Последние несколько дней превратились в сплошной, изматывающий марафон. Бесконечные примерки, восторженные возгласы мамы и сестры, и моё собственное отражение в зеркале, которое с каждым разом казалось всё более чужим. Я никогда не думала, что поиск «того самого» платья может быть таким сложным, почти физически ощутимым испытанием. Но какой, скажите на милость, смысл был искать «платье мечты» для кошмара под названием «брак по расчету» с этим... этим человеком-крепостью, чьё сердце, казалось, было высечено из ледника?

Боже правый, как же он сумел вывести меня из себя всего одним разговором! Ладно, деловая занятость — это ещё куда ни шло. Но он перешёл все границы! Он посмел оскорбить не просто мой вкус, а всё, что я из себя представляю — мой яркий, удобный, дышащий творчеством мир! А я чем провинилась? Тем, что вижу жизнь в сочных, иногда кричащих, но всегда настоящих красках, в то время как его вселенная ограничена скучной палитрой офисных оттенков — серый, бежевый, цвет пыли на дорогих костюмах!

— Упырь! Бездушный, чёрствый кусок льда! — я с силой вдалбливала кулаки в невинную пуховую подушку, яростно представляя, что это его идеально выбритые, надменные щёки. — Кто дал ему право?! Кто позволил ему так со мной говорить! Я же... я же искренне пыталась помочь его маленькой дочери, а он... А-а-а-а-а!

С последним, сдавленным криком я в изнеможении рухнула на кровать, зарывшись лицом в помятую ткань, и вцепилась в неё так, что побелели суставы. Я пыталась выдавить из себя эту ярость, эту обиду, это жгучее унижение. Но под пластом гнева, словно под тонким, трескающимся льдом, бушевало нечто иное, более страшное и уязвимое. Почему... почему его ледяное равнодушие, эти слова, произнесённые с убийственной, отполированной вежливостью, причинили такую острую, физическую боль? Мне всегда было плевать на то, что думают обо мне другие. Но именно его мнение, его взгляд, полный холодного презрения, пронзил меня насквозь, оставив после себя странную, ноющую пустоту.

С трудом оторвавшись от подушки, я перекатилась на спину, чувствуя, как слёзы медленно скатываются к вискам и впитываются в волосы. Я уставилась в потолок. Месяц назад мы с братом и сестрой, как сумасшедшие, под хохот и музыку, залезли на стремянку и устроили здесь самый настоящий хаос — рассеяли по тёмному небу потолка целую россыпь светящихся звёзд, планет и даже летающую тарелку. Теперь, в сумерках, над моей кроватью медленно вспыхивала наша собственная, тихая вселенная. Интересно, а ей понравится? Майе? Я тут же сгорела от стыда, ощутив, как по шее разливается жар. Что со мной не так? Если мне это нравится, то и ей... она же ещё ребёнок... а дети... они ведь верят в чудеса и обожают всё светящееся...

Мои беспорядочные мысли, полные гнева, обиды и какой-то нелепой надежды, разом смолкли, прерванные тихим, но настойчивым стуком в дверь.

— Входите! — крикнула я, и дверь в мою комнату тут же распахнулась, впуская долгожданных гостей. В проёме, словно два отражения одного целого, стояли близнецы — Эштон и Элли. — Проходите, — снова позвала я, и на моём лице сама собой расцвела улыбка, первая за этот тяжёлый день.

Честно говоря, в последнее время я видела их так редко, что сердце сжималось от тоски. Свадебная суета, конечно, была тому виной, но не только. Элли пропадала то на учёбе, то с Марком, а Эштон вечно был на службе, и наши пути пересекались всё реже.

— Первый раз за последние пять лет вижу в твоём логове такой подобие порядка, — раздался насмешливый голос брата. Он стоял посреди комнаты, окидывая её оценивающим взглядом бывалого военного. — Это мама заставила навести марафет перед замужеством? — уточнил он, и его зелёные глаза, точь-в-точь как у Элли, сверкнули озорными искорками.

— Ну, почти... — смущённо потупилась я, чувствуя, как нагреваются щёки. — Просто я на днях так увлеклась новым холстом, что случайно опрокинула баночку с ультрамарином на белый ковёр, — выпалила я и тут же в ужасе прикрыла рот ладонью, глядя на них с мольбой. — Маме — ни слова! — взмолилась я.

Эштон и Элли не выдержали и рассмеялись — его смех был громким и заразительным, её — тихим и серебристым. И, конечно, я не осталась в стороне, мой смех слился с ихним, прогоняя прочь остатки дурного настроения.

— Мама... не станет тебя ругать, — тихо, своим ангельским голоском, произнесла Элли. — Она будет... упрекать. Говорить, что ты теперь взрослая девушка, и тебе пора повзрослеть, ведь через несколько дней ты выходишь замуж... — её голос внезапно прервался, и она опустила глаза, не в силах смотреть на меня. — Прости... Аманда, — прошептала она, и в этом шёпоте слышалась вся боль мира.

Я посмотрела на Эштона. Он смотрел на меня понимающе. Он-то знал. Знал, что наша сестра до сих пор винит себя в том, что за этого... ворчуна замуж выхожу я, а не она. Но это был мой выбор. Только мой.

Я поднялась с кровати, подошла к Элли и нежно взяла её лицо в свои ладони, заставляя её поднять на меня взгляд.

— Я ни о чём не жалею, — сказала я твёрдо, глядя прямо в её зелёные, полные слёз глаза. — Честное слово. Если своим решением я могу сделать счастливой тебя... вас обоих, то я счастлива от всего сердца, — заверила я её, и моя улыбка на этот раз была по-настоящему искренней, идущей из самой глубины души. Пока моя сестра будет счастлива с любимым человеком и их малышом, я буду чувствовать, что всё сделала правильно. А уж с этим старым ворчуном я как-нибудь справлюсь.

Вдруг я почувствовала тяжёлую, тёплую ладонь на своём плече. Я посмотрела налево и увидела руку Эштона. Он положил свои большие, сильные руки мне и Элли на плечи и притянул нас обеих к себе в крепкие, надёжные объятия.

— Если что-то пойдёт не так, — его голос прозвучал необычно серьёзно и глубоко, — вы всегда должны помнить, что вы не одни в этом мире. С вами всегда ваша семья. Семья Брук. Которая всегда вас поддержит, приютит и будет любить всем сердцем, что бы ни случилось.

Он говорил это с улыбкой, но в его зелёных глазах я увидела ту самую, редкую нежность, которую он обычно тщательно скрывал. Да, брат был прав. Пока мы есть друг у друга, мы — самые богатые люди на свете. И каждый день моя семья доказывала мне, что я не одинока.

Но через несколько дней я стану Аманда Коул. А не Брук. И от этой мысли на сердце лёг крошечный, холодный камешек грусти. Мне придётся покинуть этот шумный, тёплый, безумно любимый мир, где я была так счастлива. Но таков был мой выбор. Мой собственный, взрослый и осознанный выбор.

«ЛОГАН»

Стопка бумаг передо мной казалась бесконечной. Я лихорадочно перебирал документы, пытаясь завершить всё к свадьбе, чтобы выкроить хоть несколько дней... дней для чего? Не для медового месяца, это уж точно. А для неё. Для моей дочери. Чтобы наверстать упущенное, чтобы доказать... кому? Себе? Ей? Этой чертовой девчонке с её ядовитыми словами, которые впились в самое сердце, как заноза.

«Дьяволица в юбке». Мысленно я снова и снова прокручивал нашу перепалку. Да, бывали недели, когда я пропадал на работе сутками. Но разве я не отменял важные встречи, чтобы успеть на её утренник? Разве не сидел у её кровати ночами, когда ей снились кошмары? Я читал ей сказки, даже если голос садился от усталости, и водил её в парк по воскресеньям, как по расписанию, священному и нерушимому.

Я знал. Боже, как же я знал, что в её словах была доля правды. Жгучей, неудобной, унизительной правды. Но признаться в этом ей? Ни за что. Я не просил, чтобы всё это — бизнес, долги, одиночество — обрушилось на меня. Но я нёс этот все. И я делал всё, что мог, разрываясь между бесконечными отчётами и тихими, полными ожидания глазами дочери. Даже если моих усилий никогда не хватало. Даже если я не мог заменить ей того, чего она была лишена.

Я швырнул очередной подписанный контракт в сторону и потянулся за следующим. В глазах помутнело от усталости. Чёрт, который сейчас час? Я с трудом сфокусировался на циферблате настольных часов. Три часа ночи. Чёрт. Чёрт! Я с силой провёл ладонями по лицу, сжав переносицу так, что в глазах помутнело. Боль пронзила виски. «Соберись, — прошипел я сам себе, и голос прозвучал хрипло и раздражённо. — Ты должен. Должен всё закончить».

И снова я погрузился в цифры и параграфы, пытаясь заглушить внутренний голос, звучавший подозрительно похоже на голос Дьяволицы.

Внезапно я замер. Тишину ночи прорезал едва слышный шорох. Затем — тихие, шаркающие шажки за тяжелой дубовой дверью кабинета. Они замерли в нерешительности. Я медленно, почти боясь спугнуть призрак, поднял взгляд. Ручка двери бесшумно повернулась, и створка стала медленно, словно против своей воли, отворяться, впуская в моё святилище работы полоску тёплого света из коридора.

В проёме, залитая этим светом, стояла она. Моя Майя. Сердце сжалось в комок ледяного ужаса и щемящей нежности. Почему она не спит? Я же сам, всего пару часов назад, проверял, как она дышит, поправлял одеяло, целовал в лобик. Её светлые, шелковистые волосы были растрёпаны, а на ногах болтались пижамные штанишки с крошечными, наивными кроликами. Она сжимала в руке потрёпанного плюшевого мишку — мою старую игрушку, которую она почему-то выбрала своим талисманом. И её огромные, бездонные голубые глаза, полные ночной тайны и немого вопроса, были прикованы ко мне.

Инстинктивно я отъехал от массивного стола на своём кресле с колёсиками, создавая между нами пространство.

—Что случилось, солнышко моё? — мой голос прозвучал хрипло, сорвавшимся от усталости и нахлынувших чувств. Я изо всех сил постарался смягчить его, сделать безопасным. Я мягко похлопал себя по колену, по тёмной шерсти брюк. — Подойди ко мне, родная. Не стой там одна в темноте.

Я затаил дыхание, сердце бешено колотилось где-то в горле. Вся моя усталость, всё раздражение, вся ярость — всё это исчезло, растворилось в зыбком воздухе кабинета. Осталась лишь хрупкая девочка в пижаме с кроликами и титаническая, всепоглощающая надежда, что она сделает этот маленький шаг через порог и войдёт в мой одинокий, слишком взрослый мир.

Она замерла в дверях, словно лесной оленёнок, почуявший незнакомый запах. Её широкие, голубые глаза, казалось, впитывали каждый лучик света в моём кабинете, и каждый мускул её маленького тела был напряжён. Потом её взгляд медленно скользнул с моего лица на колено, приглашающее и безопасное. Сделав крошечный, почти нерешительный шаг, она оторвалась от дверного косяка, её пушистые тапочки с заячьими ушками бесшумно шлёпали по тёмному паркету, нарушая торжественную тишину. На ней была та самая розовая пижама с вышитыми кролики, которую мы — вернее, я — выбрали всего несколько дней назад. Она тогда просто уткнулась пальчиком в витрину, а потом, когда я спросил, кивнула так едва заметно, что я чуть не пропустил этот жест. Но для меня этот кивок был громче любого «да». Это была наша тайная азбука, единственный мостик, по которому я мог добраться до её замкнутого мира.

Когда она, наконец, подошла, я бережно обхватил её за талию, ощутив под пальцами хрупкость её косточек. Я поднял её, и она показалась мне невесомой, словно пушинка, занесённая в мой суровый мир случайным ветром. Её тапочки с мягким стуком упали на пол. Я усадил её на колено, устроив в кресле, стараясь, чтобы ей было уютно.

— Что, солнышко моё, сна ни в одном глазу? — прошептал я, и мой голос, привыкший отдавать приказы, неожиданно для самого себя стал тихим и бархатным. Я нежно провёл рукой по её растрёпанным волосам, и они пахли детским шампунем и теплом её кроватки. В ответ она лишь молча ткнулась лбом мне в грудь, и это было красноречивее любых слов. — Ничего, ничего... Папа уже почти закончил. Сейчас доделаем последние бумажки и вместе пойдём спать, — пообещал я, ощущая, как по мне разливается странное, забытое чувство — чувство того, что я нужен.

Я потянулся и открыл нижний ящик стола — мою потаённую сокровищницу. Среди строгих папок с гербовыми печатями там лежали её сокровища: пачка плотной бумаги для акварели и коробка импортных восковых карандашей, пахнущих воском и детством. Она редко заходила сюда, но в те редкие, драгоценные вечера, когда это случалось, она могла молча рисовать часами, погружённая в свой собственный, непостижимый мир. И я всегда был готов к её приходу.

Я вытащил карандаши и бумагу, придвинул свой стул с колёсиками поближе к столу, чтобы она могла дотянуться, и открыл перед ней коробку. Она внимательно, с серьёзным видом искусствоведа, изучила содержимое и, наконец, выбрала карандаш цвета спелого лимона. Её маленькая, но удивительно уверенная рука вывела на листе круг-солнышко с лучиками, затем, сменив карандаш на васильковый, она принялась за небо, а потом, взяв зелёный, вывела несколько травинок. Я смотрел на неё, завороженный, забыв о времени и усталости. Потом, с новыми силами, вернулся к отчёту, и тишину кабинета теперь нарушал лишь убаюкивающий шелест бумаги и мягкий, умиротворяющий скрежет воскового карандаша.

***

Я закончил работу спустя час. За это время Майя создала целую выставку. На одном рисунке был наш дом с кривоватым дымом из трубы, на другом — она и дедушка, на третьем — мы с ней, держащиеся за руки. Но один рисунок приковал моё внимание, словно магнит. На нём была изображена она сама и... Аманда. Девушка с тёплыми карими глазами и тёмными, непослушными волосами была нарисована в ярком, изумрудном платье, и они обе держались за руки. Неужели она действительно произвела на неё такое впечатление? Майя редко кого-то удостаивала чести попасть на свои картины. Бабушку — от силы пару раз. А свою маму... всего один, и тот рисунок был спрятан на самой глубине ящика. Я всегда думал, что она безумно скучает по ней, и пытался заменить ей всё и всех, отдавая всю свою любовь, всё своё время... но я не успевал. Слишком много работы, слишком много чужих долгов и обязательств, свалившихся на меня, когда я занял его место. Но что поразительно — даже несмотря на моё вечное отсутствие, она никогда не переставала рисовать меня.

— Майя... — вырвалось у меня шёпотом, и в груди что-то болезненно сжалось. Она подняла на меня свои бездонные, как озеро в ясный день, глаза. — Всё, я закончил... Пойдём уже спать, моя хорошая?

Она несколько секунд смотрела на меня, словно возвращаясь из далёкого путешествия, потом перевела взгляд на свои рисунки и на карандаш, всё ещё зажатый в её крошечных, перепачканных цветом пальчиках. Затем, с лёгким, почти слышным вздохом, она отпустила карандаш, и он покатился по столу, и аккуратно, с недетской бережностью, отодвинула от себя стопку рисунков.

— Если захочешь, мы продолжим завтра, — тихо пообещал я, чувствуя комок в горле. Я начал собирать разбросанные карандаши обратно в коробку, аккуратно складывая её художества в ровную стопочку. Потом встал, мои кости с хрустом протестовали после часов сидения, и бережно, как самую драгоценную ношу, подхватил её на руки. Она обвила мою шею своими тонкими, но удивительно сильными ручками, прижалась ко мне всей своей маленькой, тёплой щёчкой, и в тишине комнаты прозвучал её голос, тихий, как шелест листьев, но для меня громче любого оркестра:

— Хорошо, папочка...

Она не говорила этого... должно быть, целую вечность. И этот хрустальный, доверчивый шёпот, это простое слово растаяло во мне, как первый луч солнца в ледяной воде, затопив теплом всю мою уставшую, израненную душу. Может быть, эта женщина... эта неугомонная, яркая Аманда... действительно что-то изменила? Если это так, то я... клянусь, я готов на многое. Ради того, чтобы слышать этот ангельский, исцеляющий голосок каждый день. Ради того, чтобы видеть, как её пальчики снова берутся за карандаш, чтобы рисовать не только грустные одинокие домики, но и людей, держащихся за руки.

___________________________________________

Все о моих книгах вы можете найти в моей телеграмм канал: Миссис Анит 🤎