«Жена генерала»

«АМАНДА»

Вот и настал он. День, которого я одновременно ждала и боялась. День, когда я должна переступить порог своего дома и стать кем-то другим. Воздух в моей комнате, всегда пахнущий красками и свежими листами бумаги, сегодня был густым и тяжёлым, словно насыщенным невыплаканными слезами. Я стояла перед зеркалом в полный рост и не узнавала девушку, смотревшую на меня из глубины отражения. Это платье... Оно было прекрасно, как сон. Белоснежный атлас, кружева, похожие на морозные узоры, и силуэт, от которого перехватывало дыхание. Оно было всем, о чём я могла мечтать, но сейчас казалось костюмом для чужой пьесы.

Я медленно повернулась, и шёлк зашелестел, словно оплакивая меня. И в этот момент я увидела, как по моей щеке, поблёскивая в свете люстры, скатилась первая слеза. За ней вторая, третья... Они текли беззвучно, но неумолимо, оставляя на идеально нанесенном макияже тёмные, предательские дорожки. Я сжала руки в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь физической болью заглушить боль в груди. «Остановись, — приказывала я себе. — Соберись, Аманда Брук».

И тут же осознала свою ошибку. Это имя больше не моё. Скоро я стану Аманда Коул. Чужая фамилия, чужая жизнь. Эти слова повисли в воздухе холодным, безжизненным грузом. Я снова посмотрела в зеркало, на это прекрасное, размытое от слёз лицо, и сделала глубокий, прерывистый вдох. О, как же мне не хватало в этот миг Айрин! Её безумного смеха, её объятий, её способности превращать любую трагедию в комедию. Но её не было. Только тишина и одиночество.

Внезапно в дверь постучали. Лёгкий, почти неслышный стук, но в тишине комнаты он прозвучал как выстрел. Я обернулась, смахнула слёзы тыльной стороной ладони и попыталась улыбнуться. В дверях стояла Элли. Её появление было как глоток свежего воздуха.

— Аманда, ты готова? — её голос был тихим и осторожным, словно она боялась спугнуть хрупкое спокойствие в комнате. Она вошла, но не решалась подойти ближе, будто между нами выросла невидимая стена. — Машина уже ждёт. Скоро нужно ехать в зал.

— Да... Почти, — мой голос прозвучал хрипло, и я поняла, что моя жалкая попытка улыбнуться не обманула её. Её улыбка в ответ была такой же грустной и полной понимания. Я видела, как в её глазах загорается знакомый огонёк вины, и поспешила остановить её.

— Всё в порядке, правда, — сказала я, перебивая её невысказанные извинения. — Просто... Жаль, что Айрин не может быть сегодня здесь.

Это была лишь часть правды, крошечный кусочек айсберга моих переживаний, но я не могла сказать больше.

— Ой! Чуть не забыла! — выражение лица Элли вдруг сменилось, и в её зелёных, как весенняя листва, глазах вспыхнули озорные искорки. — Для тебя курьер принёс подарок. И я готова поклясться, что то, что внутри, приведёт тебя в полнейший восторг.

Сестра отошла от двери, и в проёме, залитая золотистым светом из коридора, возникла фигура, от которой у меня перехватило дыхание и сердце замерло на мгновение, прежде чем забиться в бешеном ритме. Это были её волосы — те самые, цвета спелой пшеницы, всегда такие мягкие и пахнущие летом, даже в самый хмурый день. И её глаза... Боже, её глаза. Я узнала бы их с закрытыми глазами, на ощупь, по одному лишь биению сердца рядом. Яркие, пронзительно-зелёные, как самоцветы, в которые вглядываешься, пытаясь разгадать их глубину. В них сейчас плескалась безудержная радость, смешанная с лёгкой грустью, и они сияли таким тёплым, безоговорочным принятием, что новая волна слёз подкатила к моим глазам, на этот раз — сладких и очищающих. Да, у Эштона и Элли тоже зелёные глаза, но у Айрин они были другими — светлыми, как морская волна на мелководье, живыми, говорящими и бесконечно преданными.

— Боже мой... Айрин... — её имя сорвалось с моих губ сдавленным, разбитым шёпотом, в котором смешались неверие, облегчение и всепоглощающая любовь. Я сделала шаг, потом ещё один, и вот я уже не шла, а почти бежала к ней, бросившись в объятия, которые сомкнулись вокруг меня с такой силой, словно могли защитить от всего мира. — Но ты же... ты говорила, что не сможешь, что семья... — я прошептала ей в плечо, чувствуя, как шёлк её платья намокает от моих слёз.

Как же я по ней скучала. Эта тоска была физической, ноющей пустотой в груди, которую не могли заполнить ни телефонные звонки, ни сообщения. Тоской по её заразительному, громкому смеху, который мог растопить любой лёд, по её безумным, гениальным идеям, по её способности видеть свет даже в самой густой тьме. Никакие слова в мире не смогли бы передать, как сильно я нуждалась в ней именно сейчас.

— И пропустить день, когда я знаю, что часть теши души рвётся на части? — её голос прозвучал прямо у моего уха, тёплый и твёрдый. Её объятия стали ещё крепче, почти болезненными, но это была та боль, которая исцеляет. — Я сожгла бы себя на костре из чувства вины, если бы не примчалась.

Мы наконец разомкнули объятия, но наши руки нашли друг друга, сплетаясь пальцами в тугой, надёжный узел. Она отвела меня на шаг назад, и её взгляд, влажный от слёз, принялся жадно изучать моё лицо, а затем медленно, с восхищением профессионала, скользнул вниз, по всей длине моего платья. И в её глазах вспыхнул тот самый, дикий и прекрасный азарт охотника за красотой, который я так любила. Айрин дышала модой, чувствовала её кожей. И сейчас, в своём платье цвета утренней зари, с открытыми плечами и золотыми локонами, выбивающимися из небрежной элегантности причёски, она сияла, как небесное создание, явившееся мне в самый тёмный час. Она и была моим чудом.

— Аманда, ты... — она покачала головой, и слёзы, наконец, скатились по её щекам. — Ты выглядишь так, словно сошла со страниц самой прекрасной сказки. — Её голос дрогнул. Она снова посмотрела мне в глаза. — Это платье... оно будто рождено для тебя. Оно лепит твой силуэт, подчёркивает каждую линию. Готова поклясться, твой избранник... — она сделала драматическую паузу, и в её глазах, сквозь слёзы, блеснул знакомый озорной огонёк, — ...потеряет дар речи. И от платья, и от того, что в нём.

Да... Чёрт. Чёрт! Я совсем забыла о лжи. Чтобы оградить её, чтобы не видеть в её глазах жалости, я выстроила красивый, хрупкий фасад. Фасад брака по любви. Ну, или по страсти — мол, мы так внезапно и безумно влюбились, что не могли ждать. Вся грязь, вся правда о сделке, о его холодности, о Майе, о моём отчаянии — всё это осталось за кулисами этого спектакля. Ей не нужно было это знать. Ей нужно было верить, что я летаю от счастья.

— Ну что, мои прекрасные, пора выходить, — в нашу хрустальную, наполненную эмоциями реальность мягко, но настойчиво вплыл голос Элли. Она стояла в дверях, словно хранительница порога, и на её лице читалась смесь торжественности и глубокой печаль. — Папа ждёт внизу. Он уже нервничает. Машины поданы.

Мы с Айрин переглянулись — один долгий, понимающий взгляд — и в унисон кивнули. Элли развернулась и пошла по коридору первой, её светлое платье колыхалось в такт шагам. За ней, обернувшись, чтобы бросить мне на прощанье свой фирменный, полный обещаний взгляд и отправить воздушный поцелуй, поплыла Айрин, её розовое платье алело в полумраке.

И вот я осталась одна. Последней. Я обернулась и в последний, прощальный раз окинула взглядом свою комнату. Комнату Аманды Брук. Комнату, где на стенах висели её первые каляки-маляки, смелые подростковые скетчи и зрелые, наполненные чувством картины. Где на потолке светилась наша с братом и сестрой рукотворная вселенная. Год в углу валялся старый плюшевый заяц, с которым я засыпала в детстве. Здесь жила я — настоящая, шумная, эмоциональная, с мечтами, не умещавшимися в рамки. Я оставляла её здесь. Навсегда. Запечатывала в этом пространстве, как бабочку под стеклом.

Я сделала глубокий, прерывистый вдох, в котором смешались аромат духов Айрин, пыли с книг и запах старого дерева. Затем я переступила через порог, этот невидимый Рубикон, и медленно, с тихим, но окончательным щелчком, закрыла за собой дверь. Закрыла дверь в свою прежнюю жизнь.

Мы медленно спустились по широкой дубовой лестнице, и каждая ступенька отдавалась в моей душе тяжёлым, прощальным эхом. Внизу, в просторном холле, залитом мягким утренним светом, меня ждала вся моя вселенная. Они стояли, словно ожидая моего появления, и в их глазах читалась смесь гордости, любви и щемящей грусти.

Мама, моя нежная, сильная мама, была воплощением элегантной скорби. Её строгое чёрное платье подчёркивало бледность лица, а в руках она сжимала крошечный кружевной платочек, который уже успел промокнуть от слёз. Рядом с ней, как тёмный утёс, возвышался папа в своём безупречном тёмно-синем костюме. Они всегда были идеальным дуэтом, и сегодня, в этой торжественной и печальной гармонии, они выглядели особенно монолитно и... хрупко одновременно.

Эштон, мой брат-защитник, сегодня был воплощением военной выправки. Его тёмный костюм сидел безупречно, но он, верный себе, добавил яркую деталь — галстук цвета слоновой кости, который идеально перекликался с пеплом его волос. И, конечно, Элли — её платье было точно такого же нежного, кремового оттенка, создавая с ним трогательную и прекрасную партию.

И тут мой взгляд утонул в папиных глазах. Его зелёные, обычно такие твёрдые и уверенные глаза, сейчас смотрели на меня с такой бездонной, немой тоской, что у меня перехватило дыхание. В них я прочитала всю историю моей жизни — от первого крика в роддоме до сегодняшнего дня, и всю боль отца, отпускающего своё самое дорогое сокровище.

Я подошла к маме первой. Она молча обняла меня, и я почувствовала, как дрожат её плечи и как её духи, знакомые с детства, смешиваются с запахом моих свадебных цветов.

—Будь счастлива, моя девочка, — едва слышно прошептала она, и её голос сорвался на надтреснутой, хрупкой ноте. — Просто будь счастлива.

Потом я обернулась к Эштону. Он открыл объятия, и я влилась в них, прижимаясь к его груди, чувствуя под щекой грубую ткань пиджака и твёрдые, надёжные мышцы. Он был моей крепостью.

—Не бойся ничего, — его губы коснулись моего виска, а голос был низким и твёрдым, как обет. — Мы всегда будем за твоей спиной. Всегда.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и отпустила его, чувствуя, как по спине бегут мурашки и как на глаза снова наворачиваются предательские слёзы.

И вот я подошла к папе. Он смотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы, которые он, мужчина старой закалки, не позволял себе пролить.

—Боже мой, мой оленёнок... — его голос, обычно такой властный и уверенный, дрогнул и стал тихим, как шелест прошлогодней листвы. Он обнял меня так крепко, словно пытался вобрать в себя и навсегда запомнить каждый мой вздох, каждый изгиб, каждую частичку моего существа. — Ты выглядишь... как самое прекрасное видение, которое я когда-либо видел в своей жизни, — прошептал он мне прямо в ухо, и его слова, горячие и влажные, проникли прямо в самое сердце, оставляя в нём вечный, неизгладимый след.

Я отстранилась, держась за его сильные, натруженные руки, и посмотрела ему прямо в глаза, пытаясь передать всю свою любовь, благодарность и обещание, что всё будет хорошо.

—Спасибо, папа... — смогла выдохнуть я, и мои губы дрожали. — За всё. За каждый миг.

Потом я глубоко вздохнула, выпрямила плечи под тяжестью свадебного платья и обвела взглядом всех их — моих самых родных людей, мою опору, мой дом.

—Всё... Нам пора.

Папа молча кивнул, сжав мою руку в последний, тёплый, прощальный раз, прежде чем отпустить.

Айрин, моя верная, преданная Айрин, тут же подошла и бережно взяла меня под руку, словно чувствуя, что мои колени вот-вот подкосятся от нахлынувших чувств. И мы все вместе — мама, опирающаяся на руку папы, Эштон с Элли, Айрин и я — единым, неразрывным строем направились к большой, резной парадной двери. Мы шли не как гости на свадьбу, а как единое целое. Как семья. Потому что Айрин была и всегда будет её неотъемлемой, любимой частью.