«Жена генерала»

«ЛОГАН»

Мой взгляд, как натянутая струна, был прикован к массивной дубовой двери в конце зала. За ней сейчас находилась моя... жена. Слово застряло в сознании, тяжёлое и неудобное, как чужой сапог. «Жена». Звучало чуждо после стольких лет молчания этого титула в моей жизни, после лет, когда единственной женщиной в моём мире была только дочь.

Чтобы отвлечься, я позволил глазам скользнуть по рядам гостей, по этому морю любопытных лиц. И нашёл в нём тихую заводь — за последним рядом сидела Майя, устроившись рядом с Каем. Мальчик что-то оживлённо показывал ей на экране телефона, а она, моя обычно бесстрастная девочка, смотрела с редким интересом. Чуть поодаль, прислонившись к колонне, стоял Адам. Его присутствие было как глоток чистого воздуха в этой удушающей атмосфере. Его тёмные, всё понимающие глаза, в которых отражалась вся наша общая, нелёгкая история, смотрели на меня с немым вопросом и поддержкой. Он знал всё. Все падения, все сомнения. Жаль, что жизнь развела нас по разным берегам.

Рядом с ним, в первом ряду, восседал дедушка. Он сидел прямо, и его пронзительные зелёные глаза, только прикрытые веком прожитых лет, были устремлены на дверь. Когда он почувствовал мой взгляд, то медленно повернул голову. Его взгляд встретился с моим — острый, оценивающий, полный того немого одобрения и суровой нежности, которую он умел выражать только так. Он едва заметно кивнул. Я ответил тем же — коротким, почти незаметным движением подбородка. В этом кивке была целая вселенная: и доверие, и напутствие, и обещание.

И в этот миг, под аккорд тихо зазвучавшего органа, дверь с торжественным скрипом распахнулась.

На пороге, залитые светом из соседнего помещения, стояли мистер Брук и... она. Если бы я сказал, что она не была прекрасна, это было бы самым наглым предательством истины. Её платье — не просто белое, а цвета первого зимнего инея — струилось по фигуре, подчёркивая тонкую талию и неожиданно женственные изгибы, которые я в суматохе прошлых встреч просто не замечал. Её вечно непокорные волосы были убраны в элегантную, высокую причёску, открывая изящную, почти лебединую шею и хрупкие, как фарфор, ключицы. Луч закатного солнца, пробившись сквозь витраж, упал на неё, и в её тёмных волосах вспыхнули золотые и медные искры, а кружева на фате заискрились, как покрытые инеем паутинки.

Боже правый, Коул, возьми себя в руки, — прошипел внутренний голос, холодный и рациональный. Она на полтора десятилетия моложе тебя. Она почти ребёнок.

Я с силой сжал кулаки за спиной, до боли вдавливая ногти в ладони. Физическая боль вернула твёрдость мыслям. Когда я снова поднял голову, они уже шли по белой дорожке. Она двигалась не как напуганная девочка, а с удивительным, врождённым достоинством, её рука лежала на отцовском предплечье с такой лёгкостью, будто он вёл её не к алтарю, а на первый в жизни бал. Я не мог оторвать взгляда, заворожённый этим противоречием — детское, беззащитное лицо и гордая, ледяная грация королевы. Они приближались, и с каждым шагом моё сердце билось всё тяжелее.

Наконец они остановились передо мной. Я сделал шаг навстречу, протягивая руку. Взгляд мистера Брука, полный отцовской боли, немой мольбы и твёрдой решимости, встретился с моим. Он медленно, совершая древний, священный ритуал, снял руку дочери со своей и с величайшей осторожностью положил её маленькую, холодную и чуть дрожащую ладонь в мою раскрытую.

Я заключил её руку в свою. Она была такой хрупкой, что казалось, одно неверное движение — и косточки хрустнут. Я сжал её чуть сильнее, пытаясь передать хоть крупицу уверенности, и мягко, но неотвратимо подтянул её к себе. Она сделала маленький, неуверенный шажок, и вот она уже стоит прямо передо мной, так близко, что я различаю лёгкий, пудровый аромат её духов, смешанный с запахом свежих цветов в её букете. Она подняла голову, и её огромные карие глаза, глубокие и пугающе взрослые, встретились с моими. В них не было ни капризной дерзости, ни детской наивности. Был лишь безмолвный, пронзительный вопрос и что-то похожее на решимость. В этот миг образ взъерошенной девчонки с неровной чёлкой окончательно растворился.

Я сдержал внезапный спазм в горле и слегка откашлялся. Она, словно очнувшись от транса, опустила ресницы, тёмные и длинные на фоне бледной кожи. Я поднял взгляд, встречая терпеливый и понимающий взор священника, а затем, не отпуская её руки, мягко, почти галантно, помог своей невесте занять положенное место рядом — начало нашего общего, пока ещё немого и пугающего пути.

«АМАНДА»

Я не сводила глаз со своих рук, которые предательски дрожали, сжимая тонкие стебли свадебного букета с такой силой, что казалось, вот-вот раздавлю в порошок нежные лепестки гортензий. Боже, когда он посмотрел на меня своими ледяными, пронзительно-голубыми глазами, мир на мгновение перевернулся. В их глубине плеснула какая-то неведомая искра, и я, к своему ужасу и восторгу, подумала, что он может поцеловать меня прямо здесь, перед всеми. Аманда, ты окончательно сошла с ума, — прошипел внутренний голос, но сердце бешено колотилось в унисон этой безумной мысли.

Я заставила себя поднять голову. Передо мной стоял священник, его губы двигались, произнося торжественные, заученные слова. Но они не долетали до меня, тону в оглушительном гуле собственной крови, бьющей в висках. Мне было... не по себе. Не просто страшно, а так, словно я стою на краю пропасти, и следующий шаг навсегда изменит всё. Но чего я боюсь? Его холодного величия? Неизвестности, что ждёт дальше? Или того, что во мне самой проснётся что-то, с чем я не справлюсь?

Краем глаза, почти украдкой, я скосила взгляд вправо. Рядом, вытянувшись в струнку, стоял Логан. Он возвышался надо мной, как готический шпиль над городской площадью. Мне пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом — он был выше меня на добрую голову, если не больше. А его фигура... Рядом с его мощными, широкими плечами и атлетичным торсом, подчёркнутым идеально сидящим костюмом, я чувствовала себя не просто миниатюрной, а хрупкой, как фарфоровая статуэтка. Даже с моими далеко не худощавыми формами а я никогда не стеснялась своего аппетита и округлостей рядом с ним я казалась себе плоской и невесомой, как осенний лист. Что за мужчина создан так... безупречно? Мой брат тоже военный, высокий и статный, но рядом с Логаном он казался юношей. Прости, Эштон, ты всё равно лучший, — мысленно послала я брату извинение.

— Миссис Брук, согласны ли вы взять этого человека в мужья, чтобы любить его, утешать в горе, уважать в радости и хранить верность ему до конца своих дней... — голос священника, наконец, пробился сквозь вату в моих ушах, звуча нереально громко.

Я вздрогнула, словно от толчка, и подняла на него растерянный взгляд, невольно приподняв бровь в немом вопросе.

—Простите... — смущённо прошептала я, чувствуя, как по щекам разливается предательский, пылающий румянец. Идеально, Аманда. Ты только что на собственной свадьбе не расслышала самый главный вопрос.

— Ничего страшного, дитя моё, — его лицо озарилось понимающей, отеческой улыбкой, и он терпеливо, слово в слово, повторил свою речь.

Значит, Логан уже дал свою клятву. Мужчин всегда спрашивают первыми. А я умудрилась пропустить и это. Блестяще.

—Да, — выдохнула я, заставляя голос звучать твёрже, чем я чувствовала, и посмотрела священнику прямо в глаза. — Я согласна.

Он кивнул, и его лицо осветилось тёплым, одобрительным сиянием.

—Прекрасно. Теперь вы можете обменяться кольцами, запечатлев свой союз перед Богом и людьми.

Он широким жестом указал на небольшую бархатную коробочку, лежавшую на алтаре, украшенную крошечным серебряным бантом. Я заворожённо смотрела на неё, как вдруг мимо меня, уверенно и плавно, протянулась рука — сильная, с длинными пальцами и едва заметными светлыми шрамами на смуглой коже костяшек. Его рука. Он взял коробку, щёлкнул замком, и внутри, на тёмном бархате, замерцали два обручальных кольца — одно изящное и тонкое, другое — широкое и основательное. Затем он повернулся ко мне и протянул свободную руку, ладонью вверх, в безмолвном, торжественном приглашении.

Я медленно, будто в замедленной съёмке, подняла взгляд от его открытой ладони к лицу и снова утонула в его небесно-голубых глазах. В них не было ни насмешки, ни раздражения, лишь спокойная, вселяющая странное доверие решимость. Я положила свою дрожащую, холодную руку в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, тёплые и невероятно твёрдые, словно стальные тиски, обёрнутые в бархат. Он взял меньшее, изящное кольцо и, не сводя с меня глаз, медленно, с почти церемонной неторопливостью, надел его мне на безымянный палец. Металл был прохладным, но место, которого коснулся его палец, вспыхнуло огнём. Затем он отпустил мою руку, и его пальцы взяли из коробки второе кольцо — большее, массивное, мужское — и протянули его мне.

Я приняла кольцо. Оно лежало на моей ладони невероятно тяжёлым, ощутимым символом обязательств, которые я только что на себя взяла. Я подняла его левую руку — такую большую, сильную, с выпуклыми венами на тыльной стороне — и, чувствуя, как дрожат мои собственные пальцы, с величайшей осторожностью надела кольцо ему на безымянный палец. Оно соскользнуло на своё место с тихим, но безоговорочным щелчком, звучавшим как печать на судьбоносном документе.

— И теперь, перед лицом Господа и этого собрания, я объявляю вас мужем и женой, — голос священника зазвучал громко, радостно и окончательно. — Жених может поцеловать свою невесту.

Жар хлынул ко мне в лицо волной; я, должно быть, покраснела, как пион. Но прежде чем я успела что-либо осознать, я почувствовала тёплые, чуть шершавые ладони на своих щеках. Он нежно, но с неотвратимой уверенностью повернул моё лицо к себе. Его голубые глаза, теперь такие близкие, что я видела в них крошечные серебристые искорки вокруг зрачков, приковали мой взгляд. Потом он наклонился. Его губы, на удивление мягкие и тёплые, коснулись моих. Это был не страстный, а торжественный, печатящий поцелуй. Длительный, неспешный, полный какого-то немого обета и глубины, которую я не могла постичь. Всё вокруг — и шепот гостей, и запах ладана, и даже твёрдые пальцы на моей коже — исчезло. Остались только тепло его губ, лёгкий, пряный запах его кожи и безумная, лихорадочная дробь моего сердца.

Спустя несколько вечных секунд он отстранился, и его губы покинули мои, оставив после себя странное, щемящее ощущение пустоты. Он открыл глаза, и в их синей глубине я прочитала смесь исполненного долга и затаённой, невысказанной мысли. Я, пылая от смущения и чего-то ещё, чего не могла определить, потупила взгляд.

Тишину момента тут же, с радостным грохотом, разорвали аплодисменты, одобрительные возгласы и смех гостей. Я подняла глаза через зал и встретила взгляд своих родителей. В глазах отца стояли слёзы, которые он не стеснялся, мама плакала в кружевной платочек, но оба улыбались — той самой улыбкой, где гордость смешана с болью расставания. Рядом Эштон смотрел на меня — его взгляд был полон грусти, гордости и немого обещания защиты. А Элли и Айрин, обнявшись, рыдали навзрыд, но их лица сияли счастьем и любовью.

Боже... Как же я уже скучаю по ним. По дому, который больше не мой. По жизни, которая только что официально закончилась.