ГЛАВА 20
«АМАНДА»
Я вглядывалась в его лицо, словно пыталась прочесть тайные знаки на каменной плите. Луч света, пробивавшийся из-под упавшего телефона, скользил по резкому контуру его щеки, по плотно сжатым губам. Я искала в этих чертах хотя бы намёк на жалость, на то понимание, которое связывает людей в минуты общей беды. Но находила лишь холодное, отстранённое напряжение. Казалось, даже воздух вокруг него был другим — более разрежённым, колючим. Я знала, какая мысль должна сейчас сверлить его голову: «Этот несносный ребёнок лезет в моё пространство». И я бы на его месте, наверное, думала так же. Мысль о том, чтобы устроиться рядом с этим человеком-крепостью, который только и делает, что возводит стены, не вызывала восторга. Но страх… Он был сильнее. Это был не просто испуг. Это был древний, первобытный ужас перед абсолютной темнотой, которая за стенами этого дома сливалась с рёвом стихии в единое чудовище, готовое поглотить меня целиком.
Он внезапно, с тяжелым, безрадостным звуком, провёл большой, шершавой ладонью по лицу, с силой потерев глаза, как будто пытаясь стереть и меня, и всю эту ночь. Он что-то прошептал в свою ладонь — слова потерялись, но интонация была ясна: это было или глухое отчаяние, или сдержанное, ядовитое проклятие. И тут меня накрыла волна горькой иронии. Буквально полчаса назад я, свернувшись калачиком на своей огромной кровати, желала, чтобы его идеальный мирок поглотила скука. А теперь эта самая «скука» в его лице была моим единственным якорем в шторме. Мамины слова всплыли в памяти с болезненной чёткостью: «Слова, как пчёлы, оленёнок: какие выпустишь, такие к тебе и вернутся, и ужалить могут больно». Дорогая, любимая мама… Твой урок я усвоила сегодня сполна. Прости свою непутевую, вспыльчивую дочь.
— Собираешься там до утра коренья просиживать? — его голос, хриплый от усталости и, возможно, от невысказанной ярости, прозвучал прямо надо мной. Я вздрогнула и подняла голову. Его глаза в полумраке казались не просто голубыми. Они были как два осколка полярного льда — светящиеся изнутри холодным, призрачным сиянием, невероятно красивые и пугающе безжизненные. Он поднялся и сел на край дивана, приняв позу судьи: спина прямая, руки плотно скрещены на груди, ноги твёрдо упирались в пол. А я сидела у его ног, на холодном, пусть и дорогом, ковре, чувствуя себя не просто маленькой, а словно стёртой с лица земли его молчаливым презрением.
— Ты… согласен? — выдохнула я, и мой голос прозвучал так тихо, что его едва не заглушил очередной отдалённый раскат грома. Я не отрывала взгляда от его лица и увидела, как под гладкой кожей щеки вновь заиграла твёрдая, как сталь, мышца. Он буквально физически сдерживал себя. Вся его стать, каждый мускул кричали об одном: это — нарушение всех его границ, унизительная капитуляция.
— Как будто передо мной вообще есть какой-то выбор, — бросил он сквозь зубы. Фраза прозвучала не как вопрос, а как приговор самому себе, полный горечи и смирения перед абсурдом. Он резко поднялся, и его тень, огромная и угрюмая, накрыла меня с головой. И тогда, будто повинуясь инстинкту, я вскочила с пола. Мои ноги, затекшие от неудобной позы, едва держали меня, но я выпрямилась во весь свой невысокий рост, отряхивая ладони о бедра. Я стояла перед ним, всё ещё ощущая себя букашкой у подножия скалы, но теперь хотя бы смотря ему не в колени, а куда-то в область груди. Дистанция сократилась на сантиметры, но пропасть между нами казалась всё такой же непреодолимой.
Он не сказал ни слова. Просто собрал свою подушку и одеяло в руках, создавая между нами барьер из белья, и прошёл мимо так, будто я была не человеком, а досадной мебелью, которую нужно обойти. Его плечо лишь на сантиметр не коснулось моего, но я почувствовала ледяную волну, исходящую от него. Он двинулся к левой, «своей» стороне огромного ложа, наклонился — его силуэт на мгновение слился с темнотой — и поднял телефон. Холодный, синеватый свет экрана осветил его снизу вверх, создавая жутковатые тени на резких чертах лица. Он положил аппарат на тумбочку с тихим, но чётким стуком. Затем — лёгкий шум падающей на матрас пуховой подушки. Молчаливый приказ.
Я, всё ещё ощущая пол под босыми ногами холодным и чужим, сделала робкий шаг, потом другой. Правый край кровати казался пропастью. Я отодвинула одеяло — тот самый барьер из ткани, разделявший теперь наше совместное ложе — и, стараясь не шуметь, юркнула под него. Мгновенно окунулась в запах — не его, нет. Запах чистоты, дорогого кондиционера для белья, абсолютной стерильности. Я закуталась с головой, будто прячась от всего мира, оставив лишь щель для дыхания.
Тогда я рискнула взглянуть в его сторону. В угасающем свете экрана, который вот-вот должен был погаснуть, я видела его. Он сидел на краю кровати, и его профиль был обращён ко мне. Не прямо, а как бы сквозь меня. И его глаза… Те «небесные» глаза в полумраке казались просто тёмными, бездонными дырами, но я чувствовала их тяжесть на себе. Взгляд был не злым. Он был… аналитическим. Холодным, как взгляд хирурга на незнакомый орган. Что он в меня вглядывается? Видит ли он трясущуюся от страха девочку и презирает за слабость? Или просто недоумевает, как этот нелепый организм оказался в его пространстве?
Потом он издал звук. Короткий, резкий выдох через нос, больше похожий на насмешку над самим собой или над всей ситуацией. И, будто этого было достаточно, он резко лёг и перевернулся на бок, отгородившись от меня спиной. Эта спина в тонкой ткани пижамы казалась крепостной стеной — широкой, непроницаемой, возведённой за доли секунды. Прекрасно. Знаю, что ты терпеть меня не можешь. Но должен же быть хоть какой-то предел откровенности в своем презрении, — яростно подумала я, чувствуя, как горячие слёзы обиды подступают к глазам. Я уставилась в потолок, в темноту, которая уже не казалась такой густой, потому что её заполнила его ледяная неприязнь.
Раздался лёгкий щелчок. И свет погас. Последний искусственный лучик исчез, и комната погрузилась в первозданный, утробный мрак, теперь уже нарушаемый только природой. Темнота стала физической, осязаемой. И в ней зазвучала симфония: его дыхание — ровное, контролируемое, слишком спокойное для этой бури; бесконечный, монотонный бой дождя по стеклу, словно кто-то сыпет горох на жестяную крышу; и дикий, неистовый перезвон моего собственного сердца, барабанящего в висках и в горле. Ирония судьбы. Делить ложе с мужем, который тебя ненавидит, в ночь, которую сама природа решила сделать кошмаром. Что может быть хуже?
Ответ пришёл мгновенно. Гром. Не раскат, а оглушительный удар, от которого дрогнуло даже основание кровати. И следом — ослепительная, пронзительная молния, выжигающая сетчатку. На микросекунду я увидела всё: его неподвижную спину, складки на одеяле, узор на потолке. И снова тьма, теперь ещё более чёрная от контраста. Я вжалась в матрас, вцепившись в одеяло так, что пальцы свела судорога. За что мне это?
И тогда отчаяние, острый, животный страх перед невидимым, взяли верх над гордостью. Родился план. Нелепый, отчаянный, лишённый всякого достоинства. Если он отвернулся, значит, ему не нужно моё лицо. Ему не нужно видеть мой страх. Значит, ему не обязательно видеть. Пусть чувствует. Его тело было реальным, тёплым, твёрдым якорем в этом море хаоса.
Я замерла, а потом, двигаясь с преувеличенной осторожностью, поползла по прохладной простыне к центру кровати. Секунда. Другая. И вот я почувствовала тепло. Исходящее от него тепло. Моё колено, моя рука едва-едва коснулись ткани его пижамы на спине. Тепло было почти обжигающим на фоне общего холода.
— Ты что делаешь? — его голос разрезал тишину негромко, но так близко, что я вздрогнула всем телом. Он не спал. И, кажется, чувствовал каждое моё движение.
— Прижимаюсь, — прошептала я, и слово вышло сдавленным, стыдливым.
Тогда в темноте что-то изменилось. Он двинулся. Не отстранился. Он развернулся. Плавно, но неотвратимо. Теперь мы лежали лицом к лицу. Я не видела его, но ощущала пространство между нами — оно стало горячим, заряженным. Его дыхание, ровное и глубокое, коснулось моего лба, затем щеки. Оно пахло мятной зубной пастой и подводной горечью крепкого кофе — запах ночного бдения.
— Констатирую факт, — его голос прозвучал низко, хрипло, прямо у моего уха. От этого по спине побежали мурашки. — Вопрос в другом: зачем? Я здесь. Я выполняю твоё условие.
Я судорожно сжала бёдра, пытаясь подавить странную, предательскую дрожь, уже не имевшую ничего общего со страхом перед грозой. Это было что-то иное. Острое, щекочущее нервы. Страх? Или…
— Ты своего добилась. Мы в одной постели, — продолжил он, и каждое слово было будто выточено из льда. — Но теперь ты ещё и прижимаешься. Объясни. Как это понять, Аманда?
Он произнёс моё имя. Не «женщина», не «ты». Аманда. В кромешной тьме, в этом шёпоте, полном не то раздражения, не то чего-то ещё более непонятного, оно прозвучало как магическое заклинание. Оно обожгло. От этого простого звука у меня перехватило дыхание, а в низу живота сжалось что-то тёплое и напряжённое. Весь мир сузился до темноты, до звука дождя и до этого мужчины, чьё дыхание я чувствовала на своей коже, чьё имя, казалось, теперь отозвалось и во мне самой какой-то дикой, запретной струной. Я была на грани — между животным страхом и чем-то новым, пугающим и манящим одновременно. И виной всему был он.
— Я… я же не заразная, — прозвучало тихо, почти оправдательно. Я подняла взгляд в черноту, туда, где в нескольких сантиметрах должно было быть его лицо. Я не видела его глаз, но чувствовала тяжесть его внимания на своей коже, будто прикосновение. — Просто… стало совсем темно, — добавила я шёпотом, и в голосе прозвучала та самая детская, неконтролируемая дрожь, которая предательски выдавала мой страх.
Я была в полной растерянности. Мой собственный разум был хаосом из обрывков мыслей, а что творилось в его голове, за этим непроницаемым лбом, я не могла даже вообразить. Но факт оставался фактом: наша «брачная ночь» была пародией на всё святое. Мы были двумя чужими вселенными, столкнувшимися в темноте. Он — ледяная планета, где никогда не тает снег, где даже дыхание, казалось, выдыхает стужу. Но я видела обратную сторону. Видела, как он с Майей — весь его каменный фасад давал трещины, открывая тёплую, живую плоть. Как он наклонялся к ней, и голос его становился мягким, как пух, а в уголках глаз собирались лучики морщинок от улыбки, которую он так скупо тратил. Что заставило его так глубоко замёрзнуть? Измена? Потеря? Или просто я — это та граница, которую он не готов был переступить, живое напоминание о том, что его жизнь теперь навсегда изменилась против его воли?
— Боже, за какие же грехи… — его стон, тихий, полный такого же бессильного отчаяния, что и моё, прорезал тишину. Потом — шорох, едва уловимый звук пальца по стеклу экрана. И комната снова родилась из небытия. Неяркий, рассеянный свет, отражённый от потолка, залил пространство молочным сиянием. Он включил фонарик. Ради меня?
Он положил телефон на тумбочку, и медленно, будто против своей воли, повернулся. Теперь я видела его. Свет падал на него сверху, смягчая резкие черты, но делая глаза ещё более глубокими. И в этих «небесных» глазах я не увидела ни ярости, ни раздражения. Там была глубокая, всепоглощающая усталость. И… да. Жалость. Та самая, что ранит больнее презрения. Она была холодной, отстранённой, как взгляд учёного на подопытное животное, но она была. От этого в груди заныло тупой, унизительной болью.
— Свет есть. Теперь уснёшь? — его вопрос не ждал ответа. Это была формальность. Ритуал, который нужно соблюсти, чтобы поставить галочку и наконец отключиться.
Я могла лишь кивнуть, сжавшись под одеялом.
— Ну и отлично, — он выдохнул это слово так, будто сбросил тяжёлый груз, и снова, решительно, отвернулся, выстроив между нами неприступную стену из своего плеча и спины. Что происходило за этой стеной? Какие демоны шептались с ним в темноте?
— Спасибо, — прошептала я его спине, и слово утонуло в ткани. А потом во мне что-то сорвалось с цепи. Накопившаяся за день обида, унижение от его взгляда, тоска по дому — всё это выплеснулось наружу. — Я знаю, что испортила тебе всё! Свадьбу, вечер, покой! Но я не просила, чтобы меня сюда привозили! — голос мой дрогнул, но я не остановилась. — И я не виновата, что теперь должна спать на месте… на месте той, кого ты, наверное, до сих пор не можешь забыть!
Я хотела продолжить, выкричать всё, что кипело внутри, но он двинулся. Резко, как пантера. Перевернулся так быстро, что я отпрыгнула, ударившись затылком о свою подушку. Теперь мы лежали лицом к лицу, и в его глазах, освещённых холодным светом экрана, бушевала настоящая, чистая буря. Не раздражение. Не усталость. Ледяной, безмолвный гнев, сконцентрированный в одном взгляде.
— Умей вовремя остановиться, — его голос был тихим, но в нём звенела сталь, готовая расколоться. — Моё прошлое — не твоё дело. Ты здесь, в настоящем. И здесь — правила диктую я. Понятно?
С этими словами он снова, на этот раз окончательно, развернулся, оборвав ниточку контакта, которую я так отчаянно пыталась нащупать.
Что я наделала? Я влезла в его рану? Задела ту боль, которую он так тщательно скрывает? А где она теперь, та женщина? Сбежала ли она от этого вечного холода, от этой тирании контроля? И, чёрт возьми, я её понимала. Он был невыносим. Гневный, закрытый, колючий. Но иногда… иногда в просветах между тучами его раздражения мелькал луч чего-то иного. Что-то, что заставляло сердце биться чаще не только от страха. Я не понимала его. Совсем. Но, к своему ужасу и изумлению, я ловила себя на мысли, что хочу понять.