«Жена генерала»

«ЛОГАН»

Сознание вернулось не сразу. Сначала я ощутил тяжесть — тёплую, уютную, непривычно живую на моей груди. Потом услышал тишину — не гробовую ночную, а наполненную уличными звуками: щебетом птиц за окном, отдалённым гулом утра. И лишь потом я открыл глаза. Комната купалась в мягком, золотистом свете, который пробивался сквозь щели между шторами и рисовал на полу длинные полосы. Какой час? Я никогда не сплю так долго.

Рефлекторное желание потянуться, сбросить оковы сна, натолкнулось на преграду. На мне лежало что-то. Нет, не «что-то». Кто-то. Первая, стремительная мысль, сладкая и родная: Майя забралась ночью. Но реальность накрыла холодным душем: Майя у деда. Значит…

Я затаил дыхание и медленно, будто разминируя поле, опустил взгляд. Прямо под моим подбородком покоилась голова с растрепанными чёрными волосами. Они были рассыпаны по моей футболке, некоторые пряди зацепились за пуговицу. Её рука лежала у меня на груди, ладонью вниз, пальцы слегка согнуты и касались ключицы. Через тонкую ткань я чувствовал тепло её кожи и едва уловимое, спокойное биение сердца. Её тело полностью прильнуло к моему боку, а одна нога была небрежно перекинута через мою голень. Аманда.

Я осторожно, сантиметр за сантиметром, приподнялся на локте. Её лицо было скрыто за завесой волос, но я видел линию щеки, тень длинных ресниц на коже. Её дыхание было ровным и глубоким. Какая-то нелепая, взъерошенная чёлка торчала вихром, делая её похожей на потерявшегося, уставшего котёнка. Во сне вся её дневная броня — колкость, вызов, язвительность — испарилась. Осталась лишь эта хрупкая, доверчиво прижавшаяся к источнику тепла девушка. Ребёнок, ищущий защиты. Я смотрел, и какая-то странная, тягучая нежность, смешанная с острой жалостью, сжала мне горло.

Почти без участия воли моя рука потянулась к её лицу. Я аккуратно, подушечками пальцев, отодвинул непослушную прядь, заправив её за ухо. Шёлк волос скользнул между пальцев, оставив после себя тонкий, едва уловимый запах клубничного шампуня и чего-то своего, просто чистого. И тогда я увидел. Полностью расслабленное, безмятежное лицо. Припухшие от сна губы, слегка приоткрытые. Длинные, тёмные ресницы, отбрасывающие легкие тени на скулы. Совершенно гладкий, без морщинки озабоченности, лоб. Она была… беззащитно милой. И, чёрт побери, откровенно красивой. Не той красотой, что кричит с обложек, а той, что живет в простых вещах — в искренности сна, в мягкости линий. Она всегда такой была. Я просто никогда не останавливался, чтобы это увидеть.

— Господи… Логан, соберись, — я прошептал себе, с силой зажмурившись и проводя рукой по лицу, как бы стирая этот образ, эту внезапную слабость. Это Аманда. Твоя проблема. Твой нежеланный груз. Очнись.

Но глаза снова сами собой открылись и нашли её. И тогда во мне включился холодный, отточенный режим действия: операция «Отступление». Мне нужно было на работу. В мир порядка, и ясных инструкций, где нет места спящим на твоей груди взбалмошным невестам. Я начал с головы, осторожно приподнимая её и перемещая на подушку. Её шея в моей ладони казалась невероятно тонкой, почти птичьей. В момент перемещения она тихо, сонно крякнула и что-то пробормотала — звук был похож на «мам…». Сердце у меня ёкнуло, заставив на мгновение замереть. Но её дыхание снова выровнялось. Дальше — её рука. Я бережно снял её со своей груди, ощутив, как ладонь на миг зацепилась за ткань, и уложил вдоль её тела. Самым сложным была её нога. Я обхватил её за лодыжку — кожа была удивительно гладкой и прохладной — и медленно, чтобы не вызвать спазмы, вернул конечность на её территорию кровати.

Наконец свободный, я бесшумно встал, ощущая, как по телу разливается странная пустота на месте её тепла. На тумбочке лежал телефон. Я взял его. Экран ожил, показав сначала сообщение от деда:

«Отвёз принцессу в её королевство (сад). Всё в порядке. Не беспокойся.»

Затем цифры: 08:53. Почти девять. Я задержал дыхание, а потом выпустил его долгим, тихим свистом. Ночь, этот сюрреалистичный кошмар, смешавший страх, гнев и эту неловкую близость, закончилась. День, предсказуемый и контролируемый, звал.

Я положил телефон на место, последний раз скользнув взглядом по спящей фигуре. Она снова сгруппировалась, свернувшись калачиком на своей половине. Затем я развернулся и твёрдыми шагами направился в ванную, к холодной воде, к бритве, к привычному ритуалу превращения обратно себя. Стараясь не думать о том, как нежно лежали её волосы на моей руке, и о том глупом, предательском тепле, которое ещё долго будет отдаваться где-то глубоко внутри, под рёбрами, в месте, где не должно было быть ничего, кроме льда.

Ванная комната была моей утренней цитаделью, местом, где ритуалы приведения себя в порядок возвращали миру чёткие контуры. Зубная щётка, точные движения, пенящаяся мята — всё это было частью алгоритма. Сегодня по плану — вводный инструктаж для новичков. Потом гора отчётов. Иногда я думаю, как мой отец справлялся со всем этим, да ещё и находил время, чтобы поиграть с нами в футбол во дворе? Мысль гложет: я делаю для Майи недостаточно. Когда из-за авралов на работе она остаётся одна с чужими людьми, во мне поднимается холодная волна вины. Рано или поздно она вырастет и поймёт, что её отец был вечно отсутствующим, замкнутым человеком. И если бы она могла говорить свободно… она бы, наверное, прямо сказала мне это. Но я пытаюсь. Я кладу на алтарь её благополучия всё, что могу. В этом мире она — мой единственный свет. А я — её единственная стена. После того, как её мать ушла, не последовало ни звонка, ни письма. Ни единого вопроса о том, как её дочь, не скучает ли. Сначала Майя рыдала так, что у меня разрывалось сердце, а потом… просто ушла в себя. Замолчала. Я ненавижу ту женщину лютой, беспощадной ненавистью, но в самые тёмные ночи меня посещает жалкое, постыдное желание: чтобы она позвонила. Хотя бы раз. Чтобы дочь не чувствовала себя окончательно выброшенной. Но это слабость. Она не позвонит. Никогда.

Я сполоснул рот, и холодная вода, стекая в раковину, унесла с собой горечь этих мыслей. Я наклонился, чтобы умыть лицо, ощутить бодрящий холод. В этот момент дверь бесшумно отворилась. В зеркале я увидел её отражение — сонное, растрёпанное, в той же огромной футболке. Она вошла, не посмотрев в мою сторону, словно я был невидимкой, призраком в её новом мире. Она проследовала к умывальнику напротив. Я медленно выпрямился и обернулся, изучающе глядя на неё. И что за игнор?

И тогда она это сделала. Схватилась за подол своей футболки, и одним решительным, почти раздражённым движением, стянула её через голову.

Воздух в ванной застыл.

Я увидел не просто спину. Я увидел шедевр хрупкости и изящества. Лопатки, выступающие, как крылья у птицы, готовой к полёту. Тончайшую талию, которую, казалось, можно было охватить двумя ладонями. И плавный, соблазнительный изгиб бёдер, подчёркнутый простыми, но от этого только более откровенными, бирюзовыми трусиками. На ней был только простой бюстгальтер того же цвета. И этого — этого было более чем достаточно, чтобы мой разум, всегда контролирующий каждую мысль, на секунду погрузился в хаос чистого, животного восхищения. Что за… Черт возьми, Коул, возьми себя в руки!

— Ты… что ты творишь? — мои слова вырвались сдавленным шёпотом, голос звучал чужим, натянутым, как струна.

Она вздрогнула всем телом, как будто её ударили током. Её обернувшееся лицо было бледным, а карие глаза — огромными от шока. Затем кровь бросилась ей в щёки, уши, шею, заливая кожу таким ярким, горячим румянцем, что казалось, она вот-вот загорится. Взгляд её метнулся от моих глаз к моей всё ещё застывшей в нерешительности фигуре, к зеркалу, отражавшему её полуобнажённое тело, и обратно. Словно осознав весь ужас положения, она судорожно прижала смятую футболку к груди, пытаясь создать хоть какую-то защиту.

— Извращенец! — её крик, пронзительный и полный неподдельного ужаса, разорвал утреннюю тишину, угрожая разнести вдребезги хрупкое спокойствие всего дома.

Инстинкт сработал раньше, чем пришло понимание. Я пересёк расстояние между нами за два широких шага. Моя рука поднялась, и ладонь плотно, но без жестокости, легла на её рот, гася этот опасный звук. Кожа её губ под моими пальцами была не просто мягкой. Она была тёплой, влажной от утреннего дыхания, пугающе живой. И этот контакт, внезапный и интимный, послал по моей руке странный, тревожный разряд.

— Не кричи, — мой шёпот был низким и плотным, как туман, заполняющий пространство между нами. Я смотрел в её глаза, ища в их карих глубинах хоть каплю рассудка поверх паники. Она замерла, её взгляд, пристальный и анализирующий, скользнул по моему лицу, будто пытаясь прочесть скрытые намерения. Потом — едва заметный, осторожный кивок. Я убрал руку, и она мгновенно притянула скомканную ткань футболки к груди, словно это был щит от всего мира, и в первую очередь — от меня.

— Чего ты тут забыл? — её голос прозвучал резко, но уже без истерики. В нём читалось настороженное любопытство и та самая, знакомая дерзость, пробивающаяся сквозь страх. — Наблюдать решил? — она бросила это с вызовом, подняв подбородок.

Вот она, родная. Маска снова на месте. Я лишь тяжело, с беззвучным упрёком, выдохнул и развернулся к раковине, давая ей понять, что этот разговор меня не интересует.

— Эй, ты меня слышишь? — её шаги быстрые, лёгкие, приблизились. — Логан! — моё имя, выкрикнутое её голосом, прозвучало не как мольба, а как ультиматум. Оно отозвалось в тишине ванной комнаты, нарушив утренний покой.

Я медленно обернулся. Она стояла, всё так же прикрываясь, но теперь её поза выражала не страх, а возмущение. Губы сжаты, брови сведены. Я не сдержал короткого, хриплого смешка, в котором было больше усталости, чем веселья.

— Чего прячешь-то? Всё равно уже всё видел, — пробормотал я, и по её лицу прошла волна краски — алая, горячая, предательская. И странное дело: этот внезапный румянец, эта живая, неконтролируемая реакция сделала её… ослепительной. — Да и, если честно, — я продолжил, намеренно делая голос плоским и пренебрежительным, — особо и смотреть не на что.

Ложь прилипла к нёбу. Потому что это было чудовищной неправдой. Её тело в мягком утреннем свете, в простом белье, казалось выточенным из мрамора и шёлка одновременно. Каждая линия была безупречна. От этой мысли кровь ударила в виски, а в сознании вспыхнули образы настолько ясные и соблазнительные, что у меня похолодели пальцы. Ты совсем рехнулся, Коул. Это ребёнок. Твоя жена-ребёнок. Прекрати.

— Не на что? — она прошипела, и в этом шипении слышалось не просто возмущение, а раненое, детское самолюбие. Потом, движимая чистой, необузданной эмоцией, она сделала нечто невообразимое. Резко, почти с яростью, отдернула футболку от груди и сжала её в кулаках по бокам, полностью открываясь моему взгляду.

Воздух перестал поступать в лёгкие. Передо мной было совершенство. Нежность линий, золотистый оттенок кожи, упругая грудь, которую не скрывал простой кусок кружева. Она стояла, выпрямившись, бросая мне вызов своим внезапным бесстыдством, которое было смешно и трогательно одновременно.

— У меня очень даже соблазнительная фигура, — заявила она, и её голос дрожал, выдавая уязвимость за бравадой. — Идиот, как ты вообще как мог такое сказать?

Мне пришлось совершить усилие, буквально оторвать взгляд. Она сделала это не для соблазна. Её задело. Глубоко и по-настоящему. Эта детская, непосредственная реакция ранила её гордость.

— Прости, — слово сорвалось с моих губ неожиданно, тихо и без привычной оболочки сарказма. — Не хотел обидеть.

Она смотрела на меня так, будто я вдруг заговорил на древнегреческом. Пользуясь её ошеломлённой тишиной, я сделал шаг вперёд. Наклонился. Моё дыхание коснулось её уха, и я почувствовал, как она едва заметно вздрогнула.

— Фигура у тебя, надо признать, потрясающая, — прошептал я так, чтобы ни одна звуковая волна не ушла за пределы этой ванной. — Но я не подглядывал. Ты сама ворвалась в мою ванную без предупреждения.

Я отступил, наблюдая, как эти слова пробиваются сквозь её гнев и смущение. Её глаза, широко раскрытые, бегали по моему лицу, потом по интерьеру комнаты — по моим вещам, по мужским принадлежностям на полке. Щёлкающий звук понимания был почти слышен. Её собственная ошибка обрушилась на неё всей тяжестью.

— О, чёрт… — это было уже не криком, а сдавленным стоном полного осознания и дикого стыда. Она алым вихрем развернулась и вылетела из комнаты, даже не пытаясь надеть футболку, оставив за собой лишь лёгкий, фруктовый шлейф запаха и ощущение невероятной, взрывной неловкости.

Дверь захлопнулась. Я остался один в тишине, нарушаемой лишь тиканьем водопроводной трубы. И, глядя через ванную на ту самую дверь, что вела в её комнату, я почувствовал не раздражение, а что-то другое. Мне… нравилась эта дверь. Она была нашим полем битвы, нейтральной территорией, линией фронта. И в этой нелепой, взрывоопасной стычке я, кажется, нашёл не оружие, а слабое место в её броне. Не физическое, а эмоциональное. Способ вывести её из равновесия, заставить показать настоящее, неигровое лицо. И это открытие, это крошечное чувство власти и странной, извращённой близости, было на удивление… волнующим.