«Жена генерала»

«АМАНДА»

Боже, какая дура! Какая же я беспомощная, нелепая дура! Допустить, чтобы этот человек, эта каменная глыба, увидела меня в полуобнажённом виде, в простом белье, спросонья, когда я даже толком не понимала, где нахожусь! И забыть, что уснула не в своей холодной камере, а у него, почувствовав мимолётную безопасность… Это был полный, абсолютный крах.

— Господи… — вырвалось у меня, и голос сорвался на жалобный, детский шёпот. Спиной я прижалась к холодной деревянной поверхности двери, той самой, что разделяла наши миры, и медленно сползла по ней на пол, втянув голову в плечи, как улитка в раковину. Но эти слова… «Потрясающая фигура». Они жгли изнутри сильнее стыда. Зачем он это сказал? Сначала бросает колкость, что «смотреть не на что», а потом шепчет такое на ухо, от которого по всему телу пробегают мурашки… Он что, играет со мной? Или в нём что-то дрогнуло? Эта мысль была одновременно пугающей и пьяняще сладкой.

— Соберись, идиотка! — я резко встала, с силой ударив ладонями по собственным щекам, пытаясь привести чувства в порядок. Я должна быть стальной. Показать ему, что такие дешёвые, невнятные комплименты меня не цепляют. Что я не та девочка, которая растает от первого же мужского внимания. Хотя… чёрт возьми, внутри всё обмякло и забилось тревожным, но живительным теплом. Мне это понравилось. Очень. Нужно срочно под холодный душ, пока эта дурь не свела меня с ума.

***

Я приняла душ, стоя почти под ледяными струями, пока кожа не заныла, а разум не прояснился. Выбрав своё любимое платье — зелёное, лёгкое, пахнущее домом и свободой, — я надела его как доспехи. Оно было моим талисманом. Затем, глубоко вдохнув, я вышла, решив отвоевать хоть крупицу самостоятельности в этом чужом мире. Кухня. Приготовление завтрака. Это простое, домашнее действие должно было вернуть мне почву под ногами.

Но на кухне уже царил её безупречный, бездушный порядок. Мисс Маклауд, в своём неизменном строгом платье и фартуке, двигалась бесшумно, как заводная кукла. Воздух пахл дорогим кофе и идеально прожаренным беконом, но этот запах был стерильным, лишённым души.

— Доброе утро, — начала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Не подскажете, где у вас хранятся… — я не успела договорить. Она, не оборачиваясь, перебила, её слова были отточенными и лишёнными тепла, как лезвие ножа.

— Ваш завтрак сервирован. Мистер Коул завтракает в кабинете. — Она поставила перед пустым стулом белую фарфоровую тарелку с безупречным, но совершенно безликим омлетом и треугольниками тостов. Движения её были выверены до миллиметра. Затем она повернулась к столешнице, где уже ждал поднос: серебряный кофейник с изящным носиком, тончайшая фарфоровая чашка, льняная салфетка, сложенная в форме лилии. — Чайник тоже на столе.

Собрав всё, она развернулась, чтобы выйти. Её путь лежал прямо через то место, где я стояла. Она шла, глядя сквозь меня, ожидая, что я расступлюсь. Я не сдвинулась с места. Она остановилась в сантиметре от меня и, наконец, подняла глаза. В них не было ничего, кроме профессиональной, ледяной вежливости и скрытого раздражения от помехи.

— Я хотела кое-что спросить, а вы меня перебили, — прозвучало твёрже, чем я ожидала. Внутри всё дрожало, но голос не подвёл. — Я хочу знать, где что лежит. Я планирую приготовить себе завтрак сама.

На её обычно непроницаемом лице промелькнула тень. Не гнева, а скорее искреннего, глубокого недоумения, смешанного с лёгким презрением. Как будто я заявила, что буду доить корову в гостиной.

— В этом доме готовлю я, мисс, — она произнесла мой новый титул с такой подчёркнутой, холодной корректностью, что мне стало физически холодно. — Если блюдо не соответствует вашим предпочтениям, я готова его заменить.

Она снова попыталась пройти, сделав шаг вбок, но я снова преградила ей дорогу. Злость, горькая и давно копившаяся, подступила к горлу. Эта женщина была живым воплощением всего, что ненавидел в этом месте: бесчувственности, строгих правил, отрицания моей личности.

— Я хочу готовить сама, — повторила я, сжимая пальцы в кулаки, чтобы они не дрожали. — Блины, например. Мы дома всегда их стряпали по выходным… — голос предательски дрогнул на слове «дома». Перед глазами встала картина: кухня, залитая утренним солнцем, пахнущая ванилью, мама у плиты, папа, пробующий первый блин, брат, ворующий кусочек… Ком в горле стал таким большим, что стало трудно дышать. Ностальгия ударила с такой силой, что на мгновение потемнело в глазах.

— В этом доме действуют иные правила, — её голос прозвучал тихо, но с убийственной ясностью. — Их установили мистер Коул и бывшая миссис Коул. — Она сделала особое ударение на слове «Миссис Коул», и в её тоне прозвучал не просто намёк, а откровенное напоминание: ты здесь никто. Ты временное недоразумение. Ты не имеешь права ничего менять.

Этого было достаточно. Эта фраза, это презрение к моему присутствию, переполнили чашу. Ярость, смешанная с обидой и тоской по дому, вспыхнула белым пламенем.

Она в третий раз пошла вперёд, уже не скрывая намерения просто отодвинуть меня. Я стояла непоколебимо, всем телом выражая протест. Тогда она, не сбавляя темпа, резко и грубо толкнула меня в бок ребром тяжёлого подноса.

Удар пришёлся по ребрам. Больно. Неожиданно. Я ахнула и инстинктивно дёрнулась, пытаясь сохранить равновесие. Мой локоть ударился о край подноса.

И мир погрузился в замедленное движение.Серебряный кофейник, сверкнув на свету, медленно опрокинулся. Горячая, почти кипящая тёмная река хлынула прямо на меня, на моё любимое зеленоё платье. Адская жгучая боль пронзила кожу на животе и бёдрах. Я вскрикнула. Чашка, подпрыгнув, со звоном разбилась о кафель, разлетевшись на тысячи острых осколков. Омлет и тосты шлёпнулись на пол, безнадёжно испорченные. Звон битого фарфора, такой громкий в идеальной тишине, отозвался эхом в пустой столовой. И затем наступила оглушительная тишина, нарушаемая только прерывистыми всхлипами, которые я не могла сдержать, и монотонным тиканьем старинных часов в коридоре. Я стояла посреди этого хаоса, в мокром, обжигающем платье, в луже кофе и осколков, чувствуя себя не просто униженной, а полностью раздавленной и абсолютно одинокой. А она, мисс Маклауд, замерла, глядя на последствия, и на её лице не было ни паники, ни сожаления. Только холодное, безмолвное осуждение.

— Что за безобразие здесь творится?

Его голос ударил, как хлыст, холодный и отточенный, разрезая тяжёлую тишину, повисшую после грохота. Я медленно подняла голову, словно через силу. В дверном проёме, залитый светом из коридора, стоял Логан. Его фигура казалась ещё более массивной и незыблемой на фоне хаоса. Сначала его взгляд — быстрый, как вспышка радара, — просканировал всю картину: серебряный кофейник, лежащий на боку, тёмную, вонючую лужу, расползающуюся по идеальному кафелю, жалкие остатки завтрака, прилипшие к полу, и мерцающие осколки тончайшего фарфора. Затем этот взгляд, тяжелый и неумолимый, остановился на мне. На моём зелёном платье, которое теперь было безнадёжно испорчено — ткань потемнела и прилипла к телу, обрисовывая контуры. На моих руках, которые я бессознательно прижимала к обожжённому животу. На моём лице, которое, должно быть, выражало смесь боли, шока и полной беспомощности.

— Я направлялась к вам с завтраком, мистер Коул, — голос мисс Маклауд прозвучал тут же, ровно и ясно, без единой дрожи. Она стояла чуть поодаль, прямая и невозмутимая, в своём безупречном фартуке, будто и не участвовала в этом катаклизме. — Миссис Коул преградила путь. При попытке обойти, она сделала резкое движение, и… случилось то, что случилось. — Она опустила глаза, изображая сдержанное огорчение, мастерски опустив причину моего «резкого движения».

Я замерла, ощущая, как по спине ползёт ледяная волна не просто обиды, а настоящего ужаса перед такой наглой, беспросветной ложью. Мои губы сами собой приоткрылись, но звук не шёл.

— Аманда. — Он произнёс моё имя. Не громко. Но в этом одном слове сконцентрировалась вся усталость, всё раздражение, вся та тяжесть, с которой он взирал на моё существование в его жизни. Я отвела взгляд от экономки и встретилась с его глазами. В них не было ни вопроса, ни поиска истины. Там была уже готовая, горькая уверенность. — Что ты на этот раз устроила?

Фраза «на этот раз» вонзилась в самое сердце, как отравленная стрела. Так он всё уже для себя решил. Я — источник хаоса. «На этот раз» — значит, были и другие, будут ещё. Я уже виновата по умолчанию.

— Я… — голос мой сорвался на хриплый шёпот. Я кашлянула, пытаясь вытолкнуть слова. — Я не виновата. Я просто спросила… спросила, где мука. Хотела блины. А она… — я указала дрожащим пальцем на мисс Маклауд, — она толкнула меня. Нарочно. Прямо подносом.

Я смотрела ему прямо в глаза, умоляя без слов: Посмотри на меня. Посмотри на это платье. Почувствуй запах гари. Разве я это всё на себя нарочно вылила? Но его взгляд был непроницаем. Он лишь сжал челюсть, и я увидела, как напряглись жёсткие линии его скул. Он тяжело, почти со стоном, выдохнул, и в этом выдохе было столько разочарования, что у меня похолодело внутри. Затем, не удостоив меня больше ни словом, ни взглядом, он наклонился.

Он стал на колени рядом с мисс Маклауд — не рядом со мной — и начал собирать осколки. Его большие, привыкшие держать оружие и подписывать приказы руки, теперь осторожно подбирали тонкие, опасные черепки фарфора. Каждое его движение было медленным, точным и выражало одну ясную мысль: он сейчас устраняет последствия моей выходки. Помогает ей навести порядок, который я разрушила.

— Иди переоденься, — бросил он через плечо, его голос был плоским, лишённым всяких эмоций, кроме желания, чтобы я исчезла.

Всё внутри перевернулось и оборвалось. Не просто обида. Это было что-то большее — чувство полной, абсолютной несправедливости и одиночества. Он даже не попытался вникнуть. Не спросил «как ты обожглась?». Он просто принял сторону своей безупречной служанки против своей неудобной, вечно всё ломающей жены. Предательство, тихое и бесповоротное, поселилось в груди ледяным комом.

— Логан, пожалуйста… — я сделала шаг вперёд, и моя нога со звонким хлюпом ступила в лужу кофе. Я протянула к нему руку, не знаю зачем — может, чтобы он увидел, как она дрожит, может, в последней, отчаянной попытке достучаться.

Он поднял голову.

И всё, что я увидела в его глазах, заставило меня замолчать на месте. Это был не гнев. Это была холодная, безжалостная нетерпимость. Взгляд, который говорил: «Твоё присутствие здесь отягощает. Твои слова сейчас нежелательны. Прекрати».

Слово застряло у меня в горле. Я резко сомкнула губы, чувствуя, как по щекам катятся предательские, горячие слёзы, которые я уже не могла сдержать. Я сдалась. Повернулась и, не помня себя, побежала прочь из кухни, из этого места, где меня не просто не любили, а отказывались видеть и слышать. Звон осколков, который он всё ещё собирал, казалось, звенел у меня в ушах, смешиваясь с бешеным стуком сердца и одним-единственным, горьким осознанием: Он ей поверил. А мне — нет. И никогда не поверит.