2. Семь дней в аду
Фестиваль растянулся на семь долгих дней. Семь дней одного и того же закулисья, липких стаканов и вечного «Следующий на сцену!». Лис и Коваль оказались хэдлайнерами, их имена красовались в самом верху афиши, через день они делили сцену.
К четвертому дню между ними установился хрупкий, молчаливый нейтралитет. Они не пересекались за пределами гримерок и сцены, но в их редких взглядах уже не было первоначального холодного отторжения. Теперь это было скорее профессиональное изучение. Лис ловила себя на том, что задерживается в зале, когда выступал Коваль, а он, в свою очередь, также слушал её выступления.
Вот и сейчас, в предпоследний день фестиваля, она стояла в глубине зала, закутанная в свое кашемировое пончо поверх худи, и наблюдала.
Коваль вышел на сцену без лишних слов. Просто взял микрофон и встал. Тишина в зале стала густой, почти осязаемой.
<...>
«Вы знаете, что самое страшное в наше время?» — его голос, хриплый от сигарет и лет работы, заполнил пространство. — «Не войны, не кризисы. А вот это ебанное душевное спокойствие, которое все так ищут. Его не существует. Это маркетинговая уловка, чтобы продавать вам курсы медитации и ароматические свечи.
Ко мне подходит мужик после концерта, говорит: «Дим, я вот йогой занялся, медитирую. Ищу дзен». А я ему: «Ну и как, нашёл?» А он: «Да нет, блять, всё время отвлекаюсь». Вот и весь ваш дзен. В голове у каждого — тараканьи бега, а вы пытаетесь их в строй поставить, как на параде. А они, твари, ещё и фонарики держат.
Мне моя мать недавно за обедом говорит: «Ты должен отпустить свои демоны». А я ей: «Мам, а куда я их отпущу? Они у меня в ипотеке. Они тут прописаны. Один демон уже жену требует, а второй — новую машину. Это не демоны, это иждивенцы!»
И вы знаете, что самое ироничное? Мы все боимся сойти с ума. А я вас уверяю — нормальных людей нет. Есть недодиагностированные. Вот и всё».
<...>
Лис слушала, не двигаясь. Он шутил про абсурд, но делал это иначе. Где она била точно в больное место, он — обволакивал его, как кислота, медленно разъедая защитные слои. Его юмор был не скальпелем, а ядом замедленного действия. И зал не хохотал, а скорее давился смешком, потому что узнавал себя в каждой шутке и ему было не по себе.
Когда он ушёл со сцены под громкие, но какие-то задумчивые аплодисменты, их взгляды встретились. Лис стояла у выхода. Она не планировала этого, просто ноги сами принесли её сюда.
— Ну что? — он остановился, вытирая платком шею. — Готова анализ сделать? По жестам, по мимике? Где у меня сидит травма, а где комплекс?
— У тебя нет травм, — сказала Лис неожиданно для себя. — У тебя — артефакты. Как у древнего воина. Шрамы, которые уже стали частью доспехов.
Он поднял бровь, сунул платок в карман.
— А у тебя? — спросил он. — Скальпель ещё острый? Не затупился о наши душевные болячки?
— Точится о новые, — парировала она. — С каждым днём.
Он кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто, что можно было принять за уважение.
— Завтра последний день. Закрываем с тобой. Вместе.
Это была не просьба и не предложение. Констатация.
— Знаю, — сказала Лис. — Боишься, что твои «тараканьи бега» не выдержат соседства с моими «скальпелями»?
Впервые за всю неделю он по-настоящему ухмыльнулся. Коротко, беззвучно.
— Посмотрим, чьи тараканы окажутся боевее, — он развернулся и пошёл, бросив на прощание: — Не подведи.
Лис осталась стоять одна, всё ещё чувствуя на себе тяжесть его взгляда. «Не подведи». Эти два слова прозвучали как вызов. Более весомый, чем любая похвала или критика.
Она посмотрела на опустевшую сцену. Завтра. Завтра они будут закрывать фестиваль. Вместе. И она уже знала, что это будет не просто выступление. Это будет дуэль. Дуэль двух правд, двух видов юмора, двух одиночеств, нашедших друг в друге достойного противника.
И чёрт возьми, ей это уже начало нравиться.