X
Это случилось поздно ночью. Дверь с грохотом распахнулась, впустив в тишину апартаментов запах дорогого виски, табака и ночного города. Рейм ввалился внутрь, его обычно безупречная осанка была расслаблена, взгляд мутный, но в глубине глаз горел знакомый, острый, как бритва, огонёк. Он вернулся из одного из своих баров, заведений, где он был теневым владельцем, где царили иные, более примитивные правила.
Он увидел Сериз, замершую у книжной полки, и его лицо расплылось в ухмылке, лишённой привычного изящества.
**«А, моя голубка... Сидишь тут, вся такая неприступная, — его голос прозвучал громко, хрипло, нарушая тишину. — В своей кружевной тюрьме... Думаешь, я не знаю?»**
Он неуверенно подошёл ближе, и его дыхание, пахнущее алкоголем, окутало её.
**«Вся мокрая, да? — выпалил он похабно, тыча пальцем в её направлении. — Сидишь и мокнешь в своём корсете, как последняя шлю...»**
Он не знал этого. Он предполагал, верил в силу своего контроля, в унизительность её положения, но это была игра, ставка в которой — её телесная реакция, которую он намерен был публично вскрыть.
Сериз аж подпрыгнула, отшатнувшись. Её лицо залила краска стыда и гнева.
**«Ты пьян и омерзителен! — выкрикнула она, и её голос, обычно такой тихий, задрожал от возмущения. — Я не... Это неправда!»**
**«Ага, конечно, — фыркнул он, наслаждаясь её реакцией. — Отрицаешь? Докажи».**
**«Что?»**
**«Слышал меня. Докажи, что я лгу. Или признай, что я прав».**
Завязался спор — громкий, нелепый, унизительный. Он, пьяный и настойчивый, тыкал в её самое интимное, физиологическое состояние, в которое даже он не мог заглянуть напрямую. Она, пылая от стыда, яростно отрицала, защищая последний оплот своей телесной автономии, который он теперь пытался захватить не силой, а похабным намёком и требованием признания. Это была самая честная и самая унизительная проверка — проверка на «влажность», где её слово против его слова, а ставка — её достоинство и его вера в её неконтролируемую, животную реакцию на собственное заточение.